Жиль Делез.
Эмпиризм и субъективность:
Опыт о человеческой природе
по Юму.
Критическая философия
Канта: учение о способностях.
Бергсонизм.
Спиноза.
В предлагаемой вниманию
читателей книге представлены
три
историко-философских произведения
крупнейшего философа XX
века —
Жиля Делеза ( 1925— 1995).
Делез снискал себе славу
виртуозного
интерпретатора и деконструктора
текстов, составляющих «золотой
фонд» мировой философии.
Но такие интерпретации
интересны не
только своей оригинальностью
и самобытностью.
Они помогают
глубже проникнуть в весьма
непростой понятийный аппарат
философствования самого
Делсза, а также полнее ощутить
то, что Л иотар
в свое время назвал «состоянием
постмодерна».
Книга рассчитана на философов,
культурологов,
преподавателей вузов, студентов
и аспирантов, специализирующихся
в области
общественных наук, а также
всех интересующихся современной
философской мыслью.
Эмпиризм и субъективность:
опыт о человеческой природе
по Юму.
Глава Первая.
Проблема познания и проблема
морали.
Юм предполагает создать
науку о человеке.
В чем же суть его
фундаментального проекта?
Выбор всегда определяется
тем,
что он исключает, исторический
проект — это логическое
замещение.
Что же касается Юма, то
тут речь идет о замещении
психологии души [esprit] психологией
привязанностей [affections]
души.
Психология души невозможна,
ее нельзя учредить,
поскольку она не в состоянии
обнаружить в собственном
объекте необходимых постоянства
и всеобщности; одна лишь
психология привязанностей
сможет установить подлинную
науку
о человеке.
В этом смысле Юм прежде
всего — моралист и социолог,
а
поттом уже психолог: Трактат
[о человеческой природе]
показывает, что те две формы,
под которыми душа подвергается
воздействию [affecte], по существу
являются аффективной
[passional] и социальной формами.
Эти две формы
подразумевают друг друга,
удостоверяя единство объекта
аутентичной
науки.
С одной стороны, общество
требует и ожидает от
каждого из своих членов
выполнения постоянных
ответных
действий, оно требует наличия
аффектов [passions], способных
производить мотивы и цели,
а также наличия коллективных
Французское слово esprit,
соответствующее английскому
mind, в
философском контексте
имеет значения дух, душа,
ум, иногда психика.
В
предлагаемом переводе,
как правило, мы будем использовать
значение душа,
учитывая, что в русском
переводе произведений
Юма mind также переводится,
в
зависимости от контекста,
как душа, ум, дух.
Однако следует помнить,
что
mind понимается Юмом «не
как духовная субстанция,
а как фактически
наблюдаемая в процессе
интроспекции психическая
жизнь данной личности»
или частных свойств.
«Государь, налагающий подать
на своих
подданных, ожидает подчинения
с их стороны».
Но с другой
стороны, аффекты подразумевают
общество в качестве
косвенного средства для
своего удовлетворения.
Наконец, — в
истории — согласованность
аффективного и социального
раскрывается как внутреннее
единство: история в качестве
собственного объекта имеет
политические организации
и институты,
она изучает отношения между
мотивом и действием в самых
разных обстоятельствах,
атакже манифестирует единообразие
человеческих аффектов.
Короче, выбор психолога
мог бы быть
выражен следующим парадоксальным
образом: чтобы быть
психологом, нужно быть
моралистом, социологом
или
историком прежде, чембытъ
психологом.
Тут содержание проекта
науки о человеке воссоединяется
с тем условием, которое
делает возможным познание
вообще: на душу должно
оказываться воздействие,
она должна аффектироваться.
Сама по себе и
в себе душа не является
природой; она — не объект
науки.
Значит, проблема, которая
будет занимать Юма, такова:
как же
душа становится человеческой
природой?
Верно, что аффективная
и социальная привязанность
—
лишь одна часть человеческой
природы.
Еще есть рассудок и
ассоциация идей.
Нотутмы говорим только
о конвенции:
подлинный смысл рассудка,
сообщает Юм, именно в том,
чтобы
сделать аффекты социально
приемлемыми, а интерес
—
социальным.
Рассудок отображает интерес.
С другой стороны,
ничто не мешает нам рассматривать
рассудок как что-то
отдельное, напримертак,
какэтоделаетфизик, разлагающий
движение [на составляющие],
но, одновременно, признающий,
что
самодвижение неделимо
и не является составным.
Следовательно, не нужно
забывать, что у Юма сосуществуют
две точки
зрения: аффекты и рассудок
представляются — и нужно
еще
прояснить, каким образом,
— как две разные части;
но сам по
себе рассудок — это только
движение аффекта, становящегося
социальным.
Порой мы понимаем, что рассудок
и аффекты
ставят две отдельные проблемы,
в другихже случаях мы
видим, что рассудок подчиняется
аффектам.
Вот почему даже
рассматриваемый отдельно
рассудок должен, прежде
всего,
помочь нам лучше понять
общий смысл выше поставленной
проблемы.
Юм не перестает утверждать
тождество между душой,
воображением и идеями.
Душа — не природа, у нее
нет никакой
природы.
Она тождественна идее в
душе.
Идея — это нечто
данное, она такова в качестве
данного, она есть опыт.
Душа —
это данное.
Это некое собрание идей,
а не система.
И
поставленный ранее вопрос
можно выразить так: каким
образом это
собрание становится системой?
Собрание идей называется
воображением в той мере,
в какой это собрание обозначает
не
столько некую способность,
сколько совокупность —
совокупность вещей в самом
расплывчатом смысле этого
слова,
которые существуют так,
как являются: коллекция
без альбома,
пьеса без театра, поток
восприятий.
«Сравнение с театром не
должно вводить нас в заблуждение:
[дух состоит из одних
только восприятий, следующих
друг за другом,] и у нас
нет ни
малейшего представления
о том месте, в котором
разыгрываются эти сцены,
и о том материале, из которого
этот театр
состоит».
Такая сцена не отличается
оттого, что на ней
происходит; представление
не занимает места в субъекте.
И тогда
снова возможен вопрос:
как же душа становится
субъектом!
Как же воображение становится
способностью?
Несомненно, Юм постоянно
повторяет, что идеи
пребывают в воображении.
Но здесь такая посылка
не обозначает
присущности какому бы то
ни было субъекту; напротив,
она
используется метафорически,
дабы исключить из души
какта-
ковой активность, которая
отличалась бы от движения
идей;
дабы удостоверить тождество
между душой и идеями в душе.
Такая посылка означает,
что воображение не является
неким
фактором, деятельным началом,
определяющей
определенностью; воображение
— это место, которое должно
быть
локализовано, так сказать,
зафиксировано; оно — нечто,
что может
Быть определено.
Посредством воображения
как раз ничего
не делается; все происходит
в воображении.
Оно даже не
является способностью
формировать идею: производство
идеи
посредством воображения
— это лишь воспроизводство
впечатления в воображении.
Конечно, воображение обладает
собственной активностью;
но даже такая активность
— без
постоянства и единообразия
— причудлива и безумна,
она —
движение идей и совокупность
их действий и реакций.
Выступая как место идей,
фантазия — это собрание
отдельных
индивидуальных [частностей].
Выступая как связь идей,
она —
движение, которое пробегает
весь мир, порождая изрыгающих
пламя драконов, крылатых
лошадей и чудовищных
великанов.
Действительно, глубина
души — это безумие, или
— что
то же самое, но с другой
точки зрения, — случайность
и
безразличие.
Само по себе воображение
— не природа, а только
фантазия.
В тех идеях, коими я обладаю,
нет постоянства и
единообразия.
Постоянства и единообразия
нети в том способе,
каким идеи связываются
благодаря воображению:
такая связь
происходит случайно.
Всеобщность идеи — не
характеристика данной
идеи; она не принадлежит
воображению: сама
не являясь природой какой-либо
идеи, всеобщность — это
та
роль, какую может разыгрывать
каждая идея под влиянием
других принципов.
Что же это за другие принципы?
Каким образом
воображение становится
человеческой природой?
Постоянство и
единообразие существуютлишьвтом
виде, в каком идеи
ассоциируются в воображении.
Ассоциация — с тремя ее
принципами
(смежность, сходство и причинность)
— выходит за пределы
воображения, является чем-то
иным, нежели воображение.
Ассоциация воздействует
на воображение, аффектирует
последнее.
Она обнаруживает в воображении
свой термин и объект,
а не свое начало [origine].
Ассоциация — это качество,
объединяющее идеи, но не
качество самих идей.
Мы увидим, что благодаря
вере и причинности субъект
выходит за пределытого,
что дано.
Субъект, буквально, выходит
за пределы того, что душа
сообщает ему: я верю в то,
чего
никогда не видел и не касался.
Но субъект может выйти
за
пределы данного поттому,
что, прежде всего, — в душе
— он есть
некий результат действия
принципов, выходящих за
пределы
души и воздействующих на
последнюю.
До того, как у нас
появляется возможность
верить, все три принципа
ассоциации
должны организовать данное
в систему, налагающую на
воображение постоянство,
которого воображение само
по себе не
создает, но без которого
оно никогда бы не было человеческой
природой; принципы ассоциации
сообщают идеям связи и
принципы единства, которые
— вместо того, чтобы быть
характеристиками идей,
— суть изначальные качества
человеческой природы.,0
Преимущество причинности
лишь в том, что
она одна может заставить
нас утверждать существование
и
заставить нас верить, она
наделяет идею объекта прочностью
и
объективностью, которой
эта идея не имела бы, если
бы она
только ассоциировалась
— благодаря смежности
или
сходству — с наличным впечатлением.
"Нои другие два
принципа также разделяют
с причинностью общую роль:
они
фиксируют и натурализуют
душу; они подготавливают
веру и
сопровождают ее.
Теперь мы видим единственно
возможное
основание эмпиризма: ничто
в душе не выходит за пределы
человеческой природы поттому,
что именно человеческая
природа — в своих принципах
— выходит за пределы души;
ничто
и никогда не является трансцендентальным.
Ассоциация, не
будучи чем-то произведенным,
является правилом
воображения, манифестацией
своего свободного осуществления.
Она
направляет воображение,
сообщает ему единообразие,
а также
сдерживает его.
В этом смысле идеи связываются
в душе, но
не посредством души.
Человеческая природа — это
воображение, но лишь в той
мере, в какой другие принципы
сделали
последнее постоянным и
фиксированным.
Верно, что в самом таком
определении есть какая-то
трудность.
Почему человеческая природа
является управляемым
воображением, а не правилом,
схваченным в его действенной
силе?
Как мы можем говорить о
воображении, что оно
становится природой, хотя
и не содержит в себе основания
собственного становления?
Ответ прост.
По существу, принципы
отсылают к душе, на которую
они воздействуют, природа
же
отсылает к воображению,
весь смысл [человеческой]
природы втом,
чтобы качественно определять
воображение.
Ассоциация — это
закон [человеческой] природы;
и — как всякий закон — она
задается собственными
результатами действий
[effets], а не
причиной.
Сходным образом, но в совершенно
ином плане,
Причиной может быть назван
Бог; с не меньшим успехом
можно обратиться к предустановленной
гармонии и
целесообразности.
Заключение Диалогов, Эссе
о суеверии и исступлении,
Эссе о бессмертии души
совпадают друг с другом.
Причину
всегда можно помыслить
как нечто в себе, выходящее
за
пределы любых аналогий,
наделяющих причину — в
опыте или
познании —определенным
содержанием.
Тем не менее,
философия — как наука о
человеке — не нуждается
в поиске
причины; ей, скорее, следовало
бы выявлять следствия.
Причина
не может быть известна',
у принципов нет ни причины,
ни
источника их могущества.
Изначален лишь результат
их действия
на воображение.
Результат действия ассоциации
проявляется в трех
формах.
Иногда идея берет на себя
некую роль и оказывается
способной представлять
веете идеи, с которыми —
благодаря сходству — она
ассоциируется в воображении:
общая идея.
В других случаях объединение
идей посредством души
обретает определенность,
коей оно ранее не имело,
и тогда «природа
как бы указывает каждому...
те простые идеи, которым
всего
больше подобает объединяться
в сложные»: субстанция
и
модус.
Наконец, иногда одна идея
вводит другую: отношение.
Во всех трех случаях результатом
действия ассоциации является
более
легкий переход души от
одной идеи к другой; суть
отношения состоит в таком
легком переходе.
Душа, став
природой, обладает тенденцией.
Но в тот самый момент, когда
природа отсылается к идее
—
поскольку ассоциирует
последнюю в душе, — сама
идея не
обретает никакого нового
качества, которое стало
бы ее
собственным качеством
или которое она могла бы
приписать своему
объекту; никакого нового
вида идей никогда не появляется.
Идеи единообразно относятся
[друг к другу], но при этом
их
отношения не являются объектом
какой-то идеи.
Юм также
отмечает, что общая идея
должна быть представлена,
но лишь в
фантазии — под формой частной
идеи, обладающей
определенными количеством
и качеством.20 С одной стороны,
воображение не может само
по себе стать природой
без того, чтобы
не стать для себя фантазией.
Более того, фантазия найдет
здесь
совершенно новое расширение
[extension]; она всегда может
вызывать отношения, заимствовать
одеяние природы,
формировать общие правила,
выходящие за пределы заданного
поля законного познания
и выводящие познание за
его
собственные пределы.
Она сможет позволить себе
и собственные
фантазии: ирландцы не могут
обладать остроумием, афранцу-
зы — солидностью.21 Чтобы
свести на нет результат
действия
таких экстенсивных правил
и вернуть себе познание,
нужно
будет применять другие
— коррективные—правила.
Хотя и не так,
как фантазия, воображение
тоже не упускает возможности
—
как тол ько встречает отношение
— удвоить последнее и усилить
его, пусть даже незаслуженно,
с помощью других отношений.
С другой стороны, душа может
активироваться принципами
природы, только оставаясь
пассивной.
Она подвержена
воздействию [со стороны
принципов].
Отношение — это не то,
что связывает, а скорее
то, что завязывается; причинность,
на-
пример, — это аффект, впечатление
рефлексии23 и «действие
сходства».
Причинность чувствуется.
Она — перцепция
нашей души, а не заключение
рассудка: «Мы не должны
удовлетворяться высказыванием,
что идея причины и действия
вызывается постоянно соединенными
друг с другом
объектами, но должны утверждать,
что указанная идея и идея
этих
объектов —одно и то же».
Короче, необходимое отношение
действительно пребывает
в субъекте, но лишь постольку,
поскольку субъект созерцает.
Вот почему Юм порой настаивает
на парадоксальности своего
тезиса, на его негативной
стороне; а иногда на его
ортодоксальности, на его
позитивной,
объективной стороне.
Поскольку необходимость
присутствует в субъекте,
постольку необходимое
отношение — что
касается вещей — это лишь
постоянное соединение
[conjonction],
и необходимость состоит
только в этом.
Но необходимость
пребывает в субъекте лишь
поттому, что тот созерцает,
а не
поттому, что действует:
постоянное соединение
— это все
необходимое отношение
в целом.™
По Юму определенность не
определяет; она сама определяется.
Когда Юм говорит о
действии души, отенденции,
он имеет ввиду не то, чтосамадуша
активна, но что она активируется,
становится субъектом.
Логически согласованный
[coherent] парадокс философии
Юма
состоитвтом, чтобы представлять
субъективность, которая
выходит за пределы самой
себя и, тем не менее, остается
пассивной.
Субъективность задается
как эффект, как
впечатлениерефлексии.
Душа, когда на нее оказывают
воздействие принципы,
становится субъектом.
Природа может быть научно
исследована только в
отношении результатов
своих действий надушу,
к тому же
единственной и подлинной
науке о душе следовало
бы иметь — в
качестве объекта — эту
природу.
Человеческая природа — единственный
предмет науки о человеке.
Это, несомненно, означает,
что психология привязанностей
не только накладывает запрет
на какую-либо психологи
ю души,
но ито, что привязанности
качественно определяют
душу.
Этим
объясняется имеющаяся
здесь двусмысленность.
В работе Юма
мы являемся свидетелями
неравного развития двух
весьма
различных инспираций.
С одной стороны, психология
души —это
психология идей, простых
элементов или минимумов,
неделимостей:
она, по существу, занимает
вторую часть системы
рассудка — «идеи пространства
и времени».
Это — юмовский
атомизм.
С другой стороны, психология
человеческой
природы является психологией
предрасположенностей,
возможно,
даже антропологией, наукой
о практике, более того,
наукой о
морали, политике и истории,
и, наконец, это подлинная
критика психологии, поскольку
она обнаруживает, что реальность
ее объекта дается в тех
определениях, которые не
даны в идее, и
в тех качествах, которые
выходят за пределы души.
Такая вторая
инспирация — юмовский
ассоцианизм.
Забавная нелепость —
смешивать ассоцианизм
с атомизмом.
Но почему в
произведениях Юма — особенно
в теории пространства — присутствует
именно первая инспирация?
Мы увидели, что, если психология
привязанностей содержит
проект критики и исключения
психологии души как науки,
которую невозможно построить,
то,
тем не менее, она содержит
в собственном объекте сущностную
отсылку к душе как ктому,
что качественно определяет
природу.
Поскольку сама душа—это
собрание атомов, то подлинная
психология невозможна
ни непосредственно, ни
прямо:
принципы превращают душу
в объект возможной науки,
только
наделяя ее сначала объективной
природой.
Следовательно, Юм не
пытается создать атомистическую
психологию; скорее, он
указывает — внутри атомизма
— на состояние души, не
допускающее никакой психологии.
Мы даже не можем упрекнуть
Юма за
то, что он игнорирует важную
проблему условий науки
о
человеке.
Теперь можно спросить,
не повторяют ли современные
авторы проект философии
Юма, когда соотносят с позитивным
моментом науки о человеке
усердную критику атомизма,
рассматривая последний
не как исторический тезис
местного значения,
а как общую идеютого, чем
психология не может быть;
а значит,
они осуждают атомизм от
имени конкретных прав
характерологии и социологии,
от имени аффективного и
социального.
Предметом их спекуляций,
— как говорил Конто невозможных
психо-
логиях, — становится исключительно
душа, а привязанности и
переживания
почти полностью отрицаются;
более того, они всегда подчиняются
рассудку.
Следовательно, вся человеческая
природа в целом крайне
неверно излагается
этими бесплодными системами.
Все серьезные авторы согласны,
по меньшей мере, с
невозможностью психологии
души.
Вот почему они столь дотошно
критикуют любое отождествление
сознания и познания.
Эти
авторы различаются только
в определении того, какие
факторы наделяют душу природой.
Иногда ктаким факторам
относят тела и материю:
тогда психология должна
уступить место
физиологии.
Иногда же это — особые
принципы, некий
психический эквивалент
материи, в котором психология
сразу
находит свой единственно
возможный объект и свое
научное
условие.
Юм, опираясь на принцип
ассоциации, выбрал
последний путь — самый
трудный и дерзкий.
Именно отсюда
исходят его симпатия и,
в то же время, сдержанность
в
отношении материализма.
До сих пор мы показали только
то, что проблема
философии Юма состоит в
следующем: как душа становится
природой?
Но почему вопрос ставится
именно так?
Он может быть
поставлен и в совершенно
ином плане.
Проблема Юма
касается исключительно
фактической стороны дела,
она является
эмпирической.
Quidfacti?
B чем состоит фактическая
сторона
познания?
В трансценденции и выходе
за пределы; я
утверждаю больше, чем знаю,
мое суждение выходит за
пределы идеи.
Другими словами: я — субъект.
Я говорю: Цезарь умер, завтра
встанет солнце, Рим существует;
я говорю обобщениями, верю
и устанавливаю отношения;
все это — факт и практика.
Что же
является фактической стороной
дела в случае познания?
Фактическая сторона дела
состоит в том, что такие
практики
могут выражаться в форме
идеи, но лишь в том случае,
что эта
идея сразу становится противоречивой.
Возьмем, к примеру,
несовместимость между
общей, или абстрактной,
идеей и природой идеи;
или несовместимость реального
отношения
между объектами и объектами,
к которым мы применяем
данное
отношение.
Чем более непосредственной
или
непосредственно определенной
является такая несовместимость,
тем более
убедительной она будет.
Юм приходит к такому выводу
минуя долгие обсуждения,
он начинает с него, так
что заявление о
противоречии естественным
образом принимает на себя
роль
основного вызова; и такой
вызов — единственое отношение
между философом и другими
[людьми] в системе рассудка.36
«Покажите мне идею, коей
вы желаете обладать».
Что здесь
ставится на кон, так это
сама психология души.
Фактически,
данные, опыт имеют теперь
два противоположных смысла.
Данное — это идея, поскольку
оно дано в душе, не выходя
за
пределы идеи — не выходя
даже за пределы души, которая,
следовательно, тождественна
этой идее.
Нои сам выход за
пределы тоже дан, хотя в
совершенно ином смысле
и иным
способом, — он дан как практика,
как привязанность души
и как
впечатление рефлексии:
аффект, говорит Юм, вовсе
не должен
быть определен; точно также
вера — это «нечто
неопределенное», адекватно
чувствуемое каждым.38 Эмпирическая
субъективность устанавливается
в душе под влиянием
воздействующих на нее ее
принципов, душа вовсе не
обладает
характеристиками предсуществующего
субъекта.
Следовательно,
подлинная психология — психология
привязанностей — будет
удваиваться
в каждом из своих моментов
благодаря
критике ложной психологии
души, которая не способна
на деле
ухватить без противоречия
образующий элемент человеческой
реальности.
Но зачем, в конце концов,
нужно, чтобы
философия пускалась в такую
критику, выражала выход
за пределы в
идее, создавала противоречие
и манифестировала указанную
несовместимость как факт
познания?
[Это нужно] как раз поттому,
что обсуждаемый выход за
пределы не дан сразу в идее,
а отсылает к душе; такой
выход
качественно определяет
душу.
Душа одновременно и объект
критики, и то, к чему необходимо
отсылают.
В этом-то и кроется
необходимость критики.
Вот почему, когда речь заходит
о
рассудке, ход рассуждений
Юма всегда один и тот же:
он идет от
отсутствия идеи в душе
к наличию привязанности
души.
Отрицание идеи вещи утверждает
тождество между
характеристикой этой вещи
и природой впечатления
рефлексии.
Тоже
относится к существованию,
к общим идеям, к необходимой
связи, ксамости, а также
к пороку и добродетели.
В любом
случае, вместо отрицания
критерия идеи мы позволяем
самому
отрицанию идеи служить
в качестве критерия; выход
за
пределы — всегда и прежде
всего — постигается в своем
негативном
отношении ктому, за пределы
чего он выходит.И наоборот,
в
структуре выхода за пределы
душа находит какую-то
позитивность, приходящую
к ней извне.
Далее, как примирить весь
этот подход с принципом
Юма,
согласно которому любая
идея выводится из
соответствующего впечатления,
и, следовательно, каждое
данное впечатление
воспроизводится в идее,
точно представляющей его?
Если,
например, необходимость
— это впечатление рефлексии,
то
необходимо есть и идея
необходимости.
Критика, добавляет
Юм, вовсе не лишает смысла
идею необходимой связи,
она
только разрушает ее неверные
применения.41 Конечно же,
идея
необходимости существует.
Но всякий раз, когда необходимое
отношение является душой,
аффектированной и
детерминированной (при
определенных обстоятельствах)
идеей объекта
ради формирования идеи
другого объекта, мы прежде
всего
говорим о впечатлении рефлексии.
Впечатление
необходимости, поскольку
оно качественно определяет
душу, не было бы
способно произвести идею
как некое качество вещи.
Собственная роль впечатления
рефлексии, поскольку такое
впечатление
есть результат действия
принципов, состоит в том,
чтобы по-
разному качественно определять
душу как субъекта.
Тогда
привязанности срывают
покров с идеи субъективности.
Слово идея
уже не может обладать тем
же смыслом.
Психология
привязанностей станет
философией конституированного
субъекта.
И именно такую философию
утратил рационализм.
Философия Юма—это резкая
критика репрезентации.
Юм
разрабатывает не критику
отношений, а критику репрезентаций
именно поттому, что репрезентации
не могут представлять
отношения.
Превращая репрезентацию
в критерий и помещая идею
в
разум, рационализм полагает,
что идеи поддерживают что-то,
что не может устанавливаться
в опыте или без противоречия
даваться в идее: всеобщность
идеи, существование объекта
и
содержание слов «всегда»,
«универсальное», «необходимое»
и
«истина»; рационализм перенес
духовную определенность
на
внешние объекты, изымая
тем самым из философии
смысл и по-
нимаемость практики и субъекта.
Наделе, душа — не разум;
разум — это привязанность
души.
В этом смысле разум будет
называться инстинктом,
привычкой или природой.
Ведь мы нашли, что он [разум
— пер.] есть не что иное,
как общая
трезвая упорядоченность
(calm determination) аффектов, основанная
на
рассмотрении или обдумывании
чего-либо с некоторой дистанции.
Разум — это род чувства.
Следовательно, как метод
философии движется от отсутствия
идеи к наличию впечатления,
также и теория разума движется
от скептицизма к
позитивизму.
Она идет от скептицизма
разума к позитивизму чувства,
который включает в себя
наконец-то и разум как рефлексию
чувства в качественно определенной
душе.
Как мы различаем атомизм
и ассоцианизм, также мы
будем различать два смысла
идеи, а значит, и два смысла
впечатления.
В одном смысле у нас нет
идеи необходимости, в
другом — она есть.
Хотя в некоторых текстах
одновременно
представлены и однородно
рассматриваются — настолько,
насколько возможно, — впечатления
ощущения и
впечатления рефлексии
(или идеи ощущения и идеи
рефлексии),
различие между этими двумя
[типами впечатлений или
идей]
остается реальным различием
по природе.
О чем
свидетельствует, например,
следующая цитата:
А именно это и необходимо
для того, чтобы произвести
новую идею
рефлексии, и ум не может
извлечь какую-либо первичную
идею из всех своих
идей ощущения даже после
более чем тысячекратного
их рассмотрения, если
природа не организовала
его способностей так, чтобы
он чувствовал
возникновение нового первичного
впечатления при подобном
рассмотрении.46
Впечатления ощущения—лишь
источник происхождения
души; что касается впечатлений
рефлексии, то они —
качественное определение
души, результат действия
принципов на
душу.
Взгляд на источник происхождения,
согласно которому
каждая идея выводится из
предсуществующего впечатления
и
представляет его, не так
уж важен, как нам того хотелось
бы:
он лишь наделяет душу простым
источником происхождения
и освобождает идеи от обязательства
представлять вещи, а
также от соответствующей
[такому обязательству]
трудности,
связанной с пониманием
сходства идей.
Что, по-настоящему,
важно, так это впечатления
рефлексии, ибо они качественно
определяют душу как субъекта.
Сущность и судьба эмпиризма
связана не с атомом, а с
сущностью ассоциации.
По существу,
проблема, которую ставит
эмпиризм, связана не с
происхождением души, а
с полаганием субъекта.
Более того, эмпиризм рас-
сматриваеттакое полагание
как результат действия
выходящих
за пределы [души] принципов,
а не как продукт генезиса.
Следовательно, трудность
будет состоять в устанавливании
особого отношения между
двумя смыслами идеи и впечатления,
между источником происхождения
и качественным
определением.
Мы уже видели различие
между ними.
Именно на это
различие наталкивается
Юм под формой антиномии
познания;
такое различие определяет
проблему самости [moi].
Душа —
не субъект, она субъективируется.
И когда субъект
формируется в душе под
действием принципов, то
душа,
одновременно, постигает
себя как Самость, ибо тогда
она качественно
определяется.
Но если уж субъект полагается
только в собрании
идей, то как собрание идей
само может постигаться
в качестве
самости, как оно может сказать
«я» под действием тех же
самых принципов?
Непонятно, каким образом
можно перейти
от тенденций к самости,
от субъекта к самости.
Как, в конце
концов, субъект и душа могут
стать одним и тем же в самости?
Самость, одновременно,
должна быть и собранием
идей, и
предрасположенностью;
и душой, и субъектом.
Она — синтез,
но непостижимый, поскольку
такой синтез воссоединяет
в
понятии [notion] источник происхождения
и качественное
определение, не примиряя
их друг с другом.
Коротко говоря, существуют
два принципа, которые я
не могу
согласовать друге другом
и ни одним из которых вто
же время не в силах
пожертвовать, а именно:
наши отдельные восприятия
суть отдельные предметы
и
наш ум никогда не воспринимает
реальной связи между отдельными
предметами.
Юм добавляет: весьма вероятно,
что решение возможно.
Позже мы увидим, в каком
смысле мы можем питать
такую надежду.
Человеческая природа — подлинный
объект науки.
Но
философия Юма предъявляет
нам две модальности этой
природы, два вида привязанностей:
с одной стороны, результаты
действий ассоциации, с
другой, результаты действий
аффекта.
Каждая модальность задает
систему: систему рассудка
и
систему аффектов и морали.
В чем состоит их связь?
По-видимому, с самого начала,
между такими двумя модальностями
устанавливается и строго
проводится определенный
параллелизм.
Вера и симпатия соответствуют
[друг другу].
Более того, все,
что принадлежит симпатии
и выходит за пределы веры,
— в
конечном счете — аналогично
тому, что сам аффект добавляет
к ассоциации идей.
В ином плане, ассоциация
фиксирует в
душе необходимую всеобщность,
правило, обязательное для
теоретического познания,
точно так же, как аффект
наделяет душу
постоянством, делает возможной
практическую и моральную
деятельность и сообщает
истории ее смысл.
Без такого
двойного движения человеческая
природа даже не существовала
бы, а
воображение оставалось
бы только фантазией.
Соответствия на
этом не заканчиваются:
отношение между мотивом
и
действием однородно с причинностью
втом смысле, что история
должна строится как физика
человечества.
Наконец, у общих
правил один и тот же смысл
(сразу и экстенсивный, и
коррективный) как в случае
детерминации природы, так
и в случае
учреждения мира морали.
Не следовало бы отождествлять
систему рассудка с теорией,
систему морали и аффектов
с
практикой.
Под именем веры существует
практика рассудка, а под
формой социальной организации
и справедливости—теория
морали.
Более того,у Юма везде лишьвозможная
теория
является теорией практики:
для рассудка имеется исчисление
вероятностей и общие правила;
для нравственности и аффектов
—
общие правила и справедливость.
Однако сколь ни важны все
эти соответствия, они—лишь
репрезентация философии
и распределение ее результатов.
Несмотря на отношение аналогии
между двумя установленными
областями, мы не должны
забывать, какая из них определяет
формирование другой как
философскуой темы.
Мы
спрашиваем о движущей силе,
или мотиве, философии.
По крайней
мере, такое положение дел
легко разрешается: Юм прежде
всего
моралист, политический
мыслитель и историк.
Но почему?
Трактат [о человеческой
природе] начинается с системы
рассудка и ставит проблему
разума.
Однако необходимость
такой проблемы совсем не
очевидна; у проблемы должен
быть
источник происхождения,
который мы и будем рассматривать
как мотив философии.
Разум решает проблемы не
поттому, что
сам является какой-то проблемой.
Напротив, чтобы имела место
проблема
разума, соотнесенная с
его собственной
областью, должна существовать
область, которая уклоняется
от
разума, ставя его изначально
под вопрос.
Важное и
принципиальное положение
Трактата таково:
Я ни в коей мере не вступлю
в противоречие с разумом,
если предпочту,
чтобы весь мир был разрушен,
тому, чтобы я поцарапал
палец.
Противоречие [с разумом]
— избыточное отношение.
Разум можно поставить под
вопрос и можно поднять
проблему
его природы, ибо он несоразмерен
бытию, ибо он не
применим ко всему, что есть.
Дело в том, что разум не
определяет
практику: он практически
и технически недостаточен.
Несомненно, разум оказывает
влияние на практику, либо
сообщая
нам о существовании какой-либо
вещи, объекта,
свойственного какому-либо
аффекту, либо раскрывая
связь между
причинами и следствиями,
раскрывая средство для
[достижения]
удовлетворения .53 Но нельзя
сказать ни что разум производит
действие, ни что аффект
противоречит ему, ни что
разум
борется с аффектом.
Противоречие [с разумом]
подразумевает,
по меньшей мере, рассогласование
между идеями и
объектами, которые эти
идеи представляют:
Аффект есть первичное данное
или, если угодно, модификация
такового;
он не содержит в себе никакого
представительствующего
качества,
которое делало бы его копией
какого-либо другого данного
или другой
модификации.
Моральные различия [вроде
порока и добродетели]
уже не порождаются разумом,
поскольку возбуждают
аффекты, производят или
предотвращают поступки.
Действительно, есть противоречие
в краже собственности,
в нарушении
обязательств, но лишь в
той мере, в какой обязательства
и
собственность существуют
в природе.
Разум всегда можно приме-
нить, но применяется он
к предсуществующему миру
и
предполагает предшествующую
мораль, некий порядок целей.
Значит, именно поттому,
что практика и мораль в
своей
природе (но не в своих обстоятельствах)
безразличны к разуму,
разум ищет собственное
отличие.
Поскольку он отрицается
извне,
он будет отвергаться изнутри
и раскрываться как безумие
и скептицизм.
К тому же, поскольку такой
скептицизм имеет
свой источник происхождения
и свой мотив вовне — в
безразличной практике,
то сама практика безразлична
к
скептицизму: всегда ведь
можно сыграть в три к-трак.
Философ ведет
себя также, как и любой
другой: свойство скептика
именно в
том, что его размышления
не позволяют дать ответ
и не про-
изводятубеждений.
Следовательно, мы возвращаемся
к
предыдущему заключению,
на этот раз окончательному:
и
скептицизм, и позитивизм
— оба присутствуют в одном
и том же
философском размышлении.
Позитивизм аффектов и морали
порождает скептицизм разума:
такой внутренний скептицизм,
став скептицизмом разума,
в свою очередь порождает
позитивизм рассудка как
теорию практики.
Позитивизм рассудка
постигается по образу скептицизма
разума.
По образу, а не по подобию.
Теперь можно точно понять
различие между системой
морали и системой рассудка.
В
случае привязанности различают
два термина: аффективную
и
моральную привязанность,
а также выход за пределы
как
измерение познания.
Несомненно, принципы морали,
изначальные и естественные
качества аффекта выходят
за пределы и
воздействуют на душу также,
как и принципы ассоциации;
эмпирический субъект жестко
установлен в душе благодаря
результату действия всех
сопряженных друг с другом
принципов.
Но лишь под влиянием (впрочем
неравным) принципов
ассоциации — и никаких
других — этот субъект сам
может
выйти за пределы того, что
дано: он верит.
В этом точном
смысле выход за пределы
касается исключительно
познания: он
выносит идею по ту сторону
ее самой, сообщая ей некую
роль,
утверждая ее объект и устанавливая
ее связи.
Отсюда следует,
что самый важный принцип
— в системе рассудка, —
воздействующий на разум,
будет с самого начала рассматриваться
в
его активности, в движении
субъекта, выходящего за
пределы
того, что дано: природа
каузального отношения
схватывается
в заключении.
Что касается морали, тут
все по-другому, даже
когда она берется по аналогии
с формой демонстрации выхода
за пределы.
Здесь не делается никакого
заключения.
Мы не делаем заключения,
что характер добродетелен,
из того, что он
нравится нам, но чувствуя,
что он нам нравится особым
образом, в сущности
чувствуем и то, что он добродетелен.
Мораль принимает идею в
качестве единственного
фактора собственных условий
и принимает ассоциацию
в качестве
определяющего элемента
человеческой природы.
Напротив, в
системе рассудка как раз
ассоциация — определяющий
элемент, единственный определяющий
элемент человеческой
природы.
Для иллюстрации такой двойственности,
достаточно
вспомнить различие, проводимое
Юмом между двумя
[тождествами] личности
[moi],и тот другой способ,
каким он пред-
ставляет и трактует соответствующие
проблемы.
Итак, есть два типа практики,
непосредственно
представленных крайне
разными характеристиками.
Практика
рассудка определяет внутреннюю
экономию Природы, она
действует через экстенсию.
Природа — как объект физики
—
существует последовательно,
шаг за шагом.
В этом ее сущность.
Если
мы рассматриваем объекты
в их идее, то возможно, что
все эти
объекты «могут стать причинами
или действиями друг друга»,
поскольку каузальное отношение
не является отношением
их
качеств: логически все,
что угодно, может быть причиной
всего, чего угодно.
Если же, с другой стороны,
мы наблюдаем
соединение двух объектов,
каждый из которых численно
отличается [от другого],
то один представленный
объект независим
от другого объекта и каждый
из них не оказывает никакого
влияния на другой объект;
«они вполне разделены по
времени
и месту».
Они — только компоненты
частей конкретной
вероятности, фактически,
если вероятность предполагает
причинность, то достоверность,
рождающаяся из причинного
суждения, также есть некий
предел, особый случай
вероятности, или, скорее,
случай практически абсолютного
схождения
вероятностей.
Природа — протяженная
величина;
следовательно, она годится
для физического эксперимента
и
исчисления.
Существенным является
упорядочение ее частей:
в этом
и состоит функция общих
правил в области познания.
Природа — не целостность;
целое не столько открывается,
сколько
изобретается.
Тотальность — это только
собрание.
«...Я
отвечаю на это, что соединение
частей в целое... совершается
исключительно произвольным
актом ума [esprit] и не оказывает
никакого влияния на природу
вещей».68 Общие правила
познания, поскольку их
всеобщность касается целого,
не
отличаются от естественных
принципов нашего рассудка.
Трудность, говорит Юм, не
втом, чтобы их изобрести,
а втом,
чтобы их применить.
Напротив, случай с практикой
морали иной.
Части здесь
даются непосредственно,
никакого заключения тут
не делается,
как нет и необходимого
применения.
Но вместо того, чтобы
быть экстенсивными, эти
части взаимоисключают
друг друга.
Части здесь не состоят
из частей, как в природе;
они, скорее,
пристрастны.
В моральной практике трудность
состоит в
отвлечении оттакой пристрастности,
в уклонении от нее.
Самое
важное — изобрести: справедливость—это
искусственная
добродетель, а «человечество—изобретательный
род».
Самое
существенное установить
всю мораль в целом; справедливость—
это схема.
Такая схема и есть главный
принцип общества.
Отдельный акт справедливости,
рассматриваемый сам по
себе, может
часто противоречить общественному
благу и для последнего
может быть
выгодным лишь совместное
действие всего человечества
сообразно общей
схеме, или системе, поступков.
Речь идет уже не о выходе
за пределы, а об интеграции.
Вопреки разуму, который
всегда движется шаг за
шагом,
чувство реагирует на целостности.
Вот почему в области морали
у общих правил иной смысл.
