

© Lev Gunin, In Memoriam of my Brother, 2001-2010.

© L. M. Gunin, cover design – 2012.

© L. M. Gunin, artistic layout – 2012.

© Л. М. Гунин, attached texts – 2012.

© L. M. Gunin, texts and photos – 2012.

IN MEMORIAM OF MY BROTHER: A story on a tragic fate of an artist, thinker and author, Vitaly Gunin, whose works and whose visionary gift have predicted the future, warning about the irreversible consequences of the destruction of our world.

ISBN : 9780463748107

La loi interdit les copies ou reproductions destinées à une utilisation collective. Toute représentation ou reproduction intégrale ou partielle faite par quelque procédé que ce soit, sans le consentement de l'auteur ou de ses ayants cause, est illicite et constitue une contrefaçon sanctionnée par les articles du Code pénal.

All rights reserved. No part of this publication may be reproduced or transmitted in any form or by any means electronic or mechanical, including photocopy, recording, or any information storage and retrieval system, without permission in writing from both the copyright owner and the publisher.

Все авторские права защищены. Закон запрещает копировать или репродуцировать любую часть этого текста. Для копирования и распространения запрашивать разрешение автора leog@total.net.

L. M. Gunin. In Memoriam of My Brother.

Volume 21 - Diary

Vitaly Gunin (1964-1990) - artist and carver, designer and businessman, poet, visionary, the host of musical programs and professional expert on music, impresario, chairman of the first in Bobruisk (and, probably, in Belarus) versatile cooperative LiK - has lived less then full 26 years, but has achieved during his short life more than others, who went for eternal rest in very old age.

The Messenger of Light, and the most wonderful person in my life, he was killed by the System and by the perversity of its representatives (symbolically - by the Evil Forces), and his demise has opened the first page of the beginning of universal Apocalypse. His tragedy and death: it is a cosmic accident of grand scale, and it is not casual that inexplicable, frightening phenomenon were associated with his last days, and first days right after his death.

The climate catastrophe and the pollution of the vital environment, which is carrying genetic mutations; the dangers connected with inhuman technologies and AI; and other threats to the very existence of the human race: are the actions of the same forces and human monsters that killed my brother.

Vitaly's posthumous tragedy is that his artworks - painting (see the 2nd volume: pictures oil), graphics (3rd volume), woodcarving (4th volume), design and design-architectural works (5th volume), posters and so forth, - remained unclaimed, and become dusty in suitcases and bags, decaying from time. His stories, verses; his horrible and tragic Diary: are not published. Memory of him, the person who did so much for his hometown (Bobruisk): erased from city's history. About the all-Union rock festival organized by it(him), about premieres of the well-known films, concerts of known stars it is not mentioned anywhere. And even its(his) grave on the Bobruisk cemetery has grown with bushes and a grass, thrown and lonely....

THE CONTENT OF THIS SERIES OF BOOKS:

1. VOLUME 1: In Memoriam of my Brother: Who Was My Brother. The tragedy of my brother and the tragedy of the Chernobyl disaster.

2. VOLUME 2: Creative Works: LANDSCAPES (painting / graphics).

3. VOLUME 3: Creative Works: STILL-LIFE.

4. VOLUME 4:  
COMPOSITE-SPATIAL GRAPHICS - BOOKS 1, 2;  
PORTRAITS (Paintings & Drawings) – BOOK 3.

5. VOLUME 5: DESIGN, DECORATIVE WORKS, INTERIORS. BOOKS 1, 2.

6. VOLUME 6: WOODCARVING.

7. VOLUME 7: SOME CHOSEN PHOTOS.

8. VOLUME 8: ENTERPRISE AND BUSINESS.

9. VOLUME 9: LITERARY WORKS.

10. VOLUME 10: CHILDHOOD PHOTOS.

11. VOLUME 11: YEARS of STUDY. PHOTOS.

12. VOLUME 12: YEARS of WORK (DESIGNER). PHOTOS.

13. VOLUME 13: 1-st WEDDING. FIRST LENA.

14. VOLUME 14: 2-nd WEDDING. SECOND LENA.

15. VOLUME 15: AFTER THE 2nd DIVORCE. BOBRUISK AND WARSAW.

16. VOLUME 16: LAST PHOTOS.

17. VOLUME 17: THE RESIDENCES. THE HOUSE ON CHANGARSKAYA.

18. VOLUME 18: THE RESIDENCES. THE APP. ON PROLETARSKAYA.

BOOKS 1, 2.

19. VOLUME 19: THE RESIDENCES. THE APP. ON MINSKAYA.

BOOKS 1, 2, 3, 4, 5.

20. VOLUME 20: THE VIRTUAL MUSEUM (In 9 BOOKS):

BOOK 1: COLLECTIONS (coins, etc.) and TABLE SILVER.

BOOK 2: WARE (SETS).

BOOK 3: WARE.

BOOK 4: PHOTOEQUIPMENT AND OPTICAL DEVICES.

BOOK 5: TOOLS.

BOOK 6: HOUSEHOLD TV and RADIO DEVICES.

BOOK 7: PERSONAL BELONGINGS.

BOOK 8: ACCESSORIES, TOOLS TO WORK ON WORKS OF THE FINE ARTS.

BOOK 9: OTHER THINGS.

21. VOLUME 21: Vitaly GUNIN'S DIARY (about 400 pages).

22. ADDITIONS AND APPENDICES.

Because of the restrictions of the e-book file's size, it was inevitable to sacrifice photos' quality.

Lev Gunin in 1977

## INTRODUCTION

This tremendous document does not directly relates to the Chernobyl disaster, but it is the most outstanding testimony among anything that was written about Chernobyl. Its context is however wider than just a judgment of any disaster; it is the amazing truth about each of us, about the sacrament of the highest humanism and the lowest other-worldly evil.

Eternal questions (what are we? what is the meaning of life? why to live, if Injustice and Evil reign in this world? where the limit of the mortal torments, and what force raises the real hero [as my brother] over them?) are intentionally left without the answers, but their presence is meant everywhere by the monumentalism of circumstances, which compose the background of the short life of the author of the Diary.

A hurricane of terrible events rushed into its text from the very first line, or these are the diary records that rushed into the beginning of these events. And the very fact that he speaks about improbably dramatic, fantastically ominous incidents (which are surpassing in singularity any imagination) by everyday tone, and that they are given a documentary, judicious assessment: makes them even more hideous.

The New Year's Eve - December 31 1980 - January 1, 1981, - which opens everything described by the author, was a quintessence of all the condensed Dark Evil, which gathered its bewitched carrion of crows over the head of the Man of Light. The stress endured by that fatal night, quite could already become a catalyst that closed the whole chain of other fatal events as a contact closes an electric chain, and to provoke a deadly disease.

First months of 1981 have transformed my life and life of my close ones into the lifelong tragedy.

Nevertheless, many things cannot be understood without an account of the previous circumstances, which have also played a tragic role in the fatalism of a chain of exclusively unhappy incidents.

One of the central among a number of fatal factors was my conflict with Arcady Kavalerchik. In February, 1979, the driver of a passing car - Kavalerchik (a master of sports on boxing, former champion on boxing among juniors, former officer of the Ministry of Internal Affairs; by then - a driver and mechanic of a motor depot), attacked me at Morzonovsky hospital (an ominous omen). Having lost a duel, he stealthily gave me a mean, artful, perfidious punch, which sent me at the hospital bed and ruined my whole life already by then (complications of the nasal fracture and concussion remained for lifetime; I also never recovered from a psychological trauma; problems of memory, breath, nose; remote problems of hearing, and other consequences seriously complicated my further existence). From the Glusha (where I worked at music school) to Bobruisk Arcady went with his brother Marat, who was connected to criminal activity and has already located by then in Tiraspol (Moldova). I had to fight for the opening of a criminal case, and for its court hearing; the corrupted militia operated on Kavalerchik's behalf, helping him to escape the justice.

Several times Arcady Kavalerchik himself tried to hit me by car, or intimidated me (imitating an attempt); offered me a huge bribe if I "take away my testimony from militia" and will drop the lawsuit; sent his comrades to beat me up; and the militia ignored all my statements and requests for protection.

This conflict left me in a condition of a constant tension because - even after Arcady departed to Israel (where he could not go in 1979 because of the criminal case, the court ruling and conditional term), - there were reasonable suspicions that his friends and accomplices (he took part in criminal operations of his brother, was engaged in racket and half-criminal works under the table) will not leave me alone. Besides, because Bobruisk was a special, specific city, my appeal to militia and the trial of Kavalerchik was seen by the local "public" in the same way as a dealing with the police is judged in the criminal society. And I began to feel myself like a black sheep among the local musicians. There was also no warranty that Kavalerchik's attack was not arranged by KGB.

This tragic incident pulled a chain of others behind itself. It dramatically affected my old grandfather (mother's father), who lived with me: the militiamen and Kavalerchik's intermediaries several times came to our apartment in my absence (that confirms: I was under a strict surveillance, and my working schedule was well known to militia) "to speak" with him; he was threatened [not excluded: physical force was also applied] that if he does not persuade me to drop the claims to the "offender", it will bring a "bad outcome" for both of us (for me, and for him). After these events quick loss of memory and psychosis began to develop in my grandfather; he used to run away from the home, vanishing during several days in a row; he got a fracture of his hip, and I, having disagreed on operation, nursed him for months (small lameness remained, but for the rest of his life he could walk on his own feet, until another fracture, this time - fatal). The situation with the grandfather, besides all other numerous turmoil, made - already so excessive - a load of our troubles so excessive that it tragically affected our ability soberly estimate the situation of my younger brother, and an option to interfere cardinally, when it was really necessary.

Another fatal tragic event took place in the same 1979: when Vitalik entered the Gomel Art college. That should become a significant and joyful achievement, which my brother and we, his relatives, should be proud of (without any acquaintance, without protection and without a bribe he managed to be accepted to this prestigious educational institution, to the artists' faculty, having come nearer his cherished dream), but, due to the fatal combination of unfortunate circumstances, this has turned into a tragedy. A Gipsy connected with the criminal world and living whether in the same house, whether together with Vitalik in the same apartment, and, in my opinion, a student of the same school as well (but already the graduate (he was after the 10th class, and older than my brother), began to cling to Vitaly, then to tyrannize him, and then already actually terrorizing him. He and his company beat Vitalik twice; evicted him from the apartment lawfully rented by him (where he was registered ("propisan") to the street; "expropriated" his belongings (an impudent robbery), and continued to attack him even within the premises of the educational institution (once my brother was beaten directly at a lesson, and nobody - neither teachers, nor the management - did not interfere). The corrupted militia - connected to criminals, - acted on behalf of the Gipsy and his company, several times subjected my brother to arrests, and, after phone calls of my parents to college's director and vice-director, Vitalik was twice beaten by militiamen.

He suffered from the external injuries: broken nose; serious bruises; a trauma (it is not excluded: a crack) of the left or right scapula; but, probably, there were also internal injuries: according to the symptoms - spleen could be affected. For a long time a huge bruise at the center of his breast did not disappear; the bone marrow could suffer from such a blow. Traumas in the spleen and central bone marrow areas, possibly, could lead to a blood disease. Though Vitaly stayed in Gomel school only 5 or 6 months, he endured such a stress, and the beatings struck such an injuring blow to his organism that he "brought" from Gomel an erosive gastritis, and, probably, already then: an ulcer of the duodenal gut. Our father went to Gomel to "investigate", but arrived already together with Vitalik, having realized that neither his regalia, nor his military medals, and even an intervention of very high local officials, would help to solve absolutely nothing.

I do not know, how it happened that our parents and me: we could "give a green light" to Vitalik (a thin, righteous boy after 8th grade (class) to go to the foreign land. Probably, all thee of us have wished so strongly, that he, unlike us, could achieve everything that could make his dream (to become the artist) a reality that this keen desire have shaded the clear reason. Father's dreams were "closed" by war; my mother was unlawfully "dismissed" from the prosecutor's office and deprived of her profession following an appearance of an anonymous letter in which a group of people (and she - among the others) were mentioned; my dream to become the professional composer was blown up by a mine of persecutions and provocations. I remembered well, as if having a presentiment of something, that I was tormented for many days by doubts concerning Vitalik's departure to Gomel, without knowing, to what decision to be inclined. I was sure that only I could stop my stubborn and purposeful brother, having dissuaded him from a study in another city. Perhaps, I should trust my intuition, but my intuition was deceived by a thought that, because of my egoistical love to my younger brother, whom I could not leave for a minute, I, keeping him near myself, will deprive him of that future of which he dreamed.

More precisely, I found a compromise option. I told our parents and my brother that - if in Gomel Vitalik will successfully pass the entrance examinations, - he can then return to Bobruisk with this examinations list, being admitted here to the design faculty where it was absolutely impossible to get without huge protection and a bribe. It is not excluded that - thereby - I actually evaded from decision-making, having shifted huge cargo of a choice and responsibility on my parents' shoulders, who, at a family council, in my absence, said OK to their younger son for studies in Gomel, and he, always preferring only a direct way, would not began to potter with a list of good marks – and get "around" to make his way to Bobruisk's art school. Maybe (my memory gives no clear answers), by then we found out that only the entrants after the 10th class could be accept in Bobruisk to this faculty.

Right at the beginning of Vitalik's "muchioba" [torture-studies] (as he called it later) in Gomel, after the very first incidents, I made a statement to the Republican prosecutor's office immediately estimating the situation as an extremely serious. But my parents did not run off to this conclusion, not only having refused to sign it, but also categorically insisting, that I should not send it to the destination. Who knows, were they right, or not? It is possible, that, if the Republican prosecutor's office should began to deal with what was a mayhem in Gomel, my brother would be left alone (and the most serious psychological and physical traumas could be avoided); but - it is equally possible, - that my letter to the Republic's Prosecutor's Office would only aggravate the situation, and my brother could be simply killed. However, the motivation of my parents was not at all this reason, but that, allegedly, my presumptions - are inadequate and that I "exaggerate" things, and that I have a "tendency" to it, etc. They said that my "insinuations" are torn absolutely off from reality, and that such things "cannot happen" in the USSR, and, in general, in "the normal world". However, despite all the surrealistic amplitude of what happened, not they, but I appeared to be right in my judgment of situation.

I appeared to be also right, when, after Vitalik's return to Bobruisk, firmly insisted that he should return for study to a usual 10-grades school, to his 9th class (grade), but he instead on evening school, with an intention to get a job. I spoke to my mother (who - after what happened - had more influence on Vitalik), stressing that in Gomel the health of my younger brother was undermined so that such a hard load (work and study at evening school) was now not adequate to his forces, and warned that it can lead to the most serious consequences. I even told that I will find an additional second job (somewhere an art director), so, that Vitalik had not to work, and that if he returns back to School Number 5, he can live with me and our grandfather (it was only 2 short blocks from the school). But the subjunctive mood did not function, because, first, the account then went for few days, and, secondly, having brought Vitalik from Gomel, the father found himself at hospital's bed "with heart", and family's financial-economic situation abruptly fell down. After each monthly payment for the loan for cooperative it remained almost nothing. (In the same time, I was paying off our first cooperative loan where lived now with the grandfather).

But, I think that the crucial importance had, after all, Vitalik's unwillingness to go back to School number 5, after his "shameful failure" in Gomel. After all, he got to a big city, to a prestigious school, and was seen by his friends as a "winner", and now he returned from there as a "loser". My brother was extremely sensitive to such things. He agreed to go to the 9th class only in the school number 27 that near the central square. But, after having a look at his documents, this school administration refused to accept him though all the humanitarian reasons were perfectly clear, and these brutal people perfectly realized the cruelty of their actions.

However, that fatal chain of surrealistic ominous events also did not come to an end yet. The impossibility to get a job at Bobruisk's factory of Art Products became a next link in this tragic chain. Those days this factory was in a sharp need for the working hands (because of a small salary of a considerable part of workers), but, despite it, the human resources department employed all the same only people with protection and for a bribe. Vitalik visited there three times, and was told, that was "registered to a waiting list", but it is possible to imagine, how he was upset, when someone from his building (whether Alla Bukhshtaber?) addressed to the human resources department of this factory 2 or 3 weeks later, and was employed! I am absolutely sure that if Vitalik would start working there, everything would be differently.

Then, when he was trying to receive a job at this factory, he was called to military draft board office where unexpectedly they began to accuse him in... "evasion from army service"! He, they said, allegedly, went to Gomel in order "to escape from the military draft board". This wild accusation of a teenager, still almost a child, that, having arrived to an art school in another city, and having left there for study, he - thereby - avoided the military service (then everyone who goes to study in another city, would become "an awader"!): not just a crazy absurdity, but an absolutely impossible, surrealistic nonsense. In that case, it was necessary to consider all nonresident students as "evading from army service"!

This inexplicable, and, possibly, an unique case compels to suspect that some high rank military (or security) officials could be involved in tragic events with my brother in Gomel.

My participation in the rock group led by the guitarist and author Yury Mishchenko (nickname "Schlang") appeared to be one more fatal event in the same vicious circle. He was a talented, but enormously ambitious person with a hypertrophied self-conceit and egoistical nature; his whole life he was under an influence of the popular and the mythologized identity of the anarchist leader father Makhno (about whom he judged according to cash (blockbuster) films, without realizing that Makhno was a serious figure of an absolutely different scale).

Certainly, I can be mistaken, but I think that it was inappropriate to call Schlang unequivocally \- even in those years - a negative personality; he simply was a person with a multifaceted character (as well as I am), who done by then many mistakes (as well as I did). He was almost the only one who clearly saw all my awful shortcomings, by which he often justified his own unethical acts. His promiscuity caused me a lot of serious troubles, but they could be avoided, if I refused to be provoked to adventurous and unethical actions. So both of us are responsible for my troubles. The only thing which is possible to indict him: that he, being himself much more adaptive and more practical-rational than me, and knowing about my defenselessness from the cruel and ruthless world, skillfully used my weaknesses and shortcomings, provoking situations which COULD end very badly for me. But it happened due to regularities and demands of his nature and his way of life, not because he premeditated any harm to me.

The reason of that cooperation with Yura (approximately from the middle of 1979 or a bit earlier) was built in a chain of disastrously fatal for the destiny of my younger brother events, lay not in the virtues of Schlang's identity (whether he was "better", or "worse" than me), but that, being in great need in each other for our creative projects, we made together a rattling mix, explosive and destructive for both of us. Living in the areas remote from each other and circulating in absolutely different circles, we could never met face to face. Many years later an accidental grasp of a piece of information allowed me to learn that we happened to meet each other not occasionally, but at the initiative of someone from the "komitetchik" (KGB staff), who, without resorting to threats or interrogations in KGB, but in not less cruel way, decided to cause a maximum harm to both of us (to "potentially dangerous "anti-social" elements"), having simply brought us together because assumed all the destructive consequences of it.

Despite huge creative potential, stylistic compatibility, and virtuosity, we were in the permanent creative deadlock for 3 main reasons:

1) I could not buy an adequate keyboard, and played on absolutely unacceptable "scrap metal";

2) brothers Barkovsky, quite good musicians, nevertheless, braked our advance to the top because in the creative sense did not represent anything; the one and only time George Faminykh somehow played with us (the former Shclang's drummer), and few times - Andrey Chekholsky, the drummer from my former group: and these were unforgettable evenings [though Zhora'a (George's) technique was not such as Herman Barkovsky's (but the technique is an acquirable thing, as the muscles: necessary for a good-quality drums' sound)]; before Schlang and me - we met each other, - each of us - in a stalemate situation (described in my novel "Nastoyashchiy Muzykant" \The True musician\\) - have went on a compromise, having abandoned behind our former groups for the sake of continuing our creative musical experiments in the same format; at the end of 1980 - the beginning of 1981 Schlang temporarily invited Kolya (a musician of a very high level), in a hope that Herman "will spot" Kolya's "crown" tricks, and will copy them at the same level, and also Sascha-bass-guitarist: but neither Herman, nor Kolya could not be compared to Zhorik's (George Faminykh) creativity potential;

3) our cooperation passed on unequal, dishonest and unfair conditions: according to the arrangement, I was honestly giving away a share to the "common moneybox", for buying musical equipment, though understood that it is a " common moneybox" only for Schlang and brothers Barkovsky; but they subtracted from my part (almost every month) greater sums then it was arranged, and not only from the income from the "hack-works", but even from the "inner sanctum": from the salary in the club of Production Association Bobruyskdrev (Fandok), where their close relative - Barkovsky Nikolay Konstantinovich (the deputy of the City Council) - was the director of the plant of wood-fiber plates, and where their father, Barkovsky Roman Leonidovich, was a PO deputy chief (the affair went so far that they used to grab there my salary, without my presence and without my signature on the payments list in the sheet, and appropriated my whole salary "for musical equipment"); when I left the group, they did not return me even 1 dime: neither as a sum in money, nor as a part of the equipment, and it was VERY HUGE for those times and for my social and economic status.

It is necessary to notice that the similar racket was very widespread those years in Bobruisk, where the extortions have been practiced not only from the musicians who did not have their own musical instruments and equipment, but from house painters, from workers of different "sharashka", from mechanics, from drivers of motor depots (one of Arcady Kavalerchik's kinds of activity), etc.

If I was given everything that I earned in Schlang's group (or at least within the frames of our arrangement) or if I took even a temporary job as a musician in the restaurant (where I was invited, but refused for the sake of continuing the cooperation with Schlang), or was employed somewhere as an art director, Vitalik's employment after Gomel would not stand so sharply, and the further tragedies could not become real. The indirect blow on my brother was put also because he worried about me, and, soberly estimating the whole situation, somehow tried to smooth things over, understanding that in Bobruisk only Schlang and Karas' (Mischa Karasev) were musicians of my level, and could boost my creativity growth.

But a principle issue which already will be never resolved: what was a role (or participation) of Schlang, or someone from the members of his group (or all together) in the events of that fatal New Year's Eve night on December 31 2980 - January 1, 1981, which struck the next powerful blow to the health of my brother and which opens his Diary. Why they did not allow us to take a refuge in Kolya's apartment, where Schlang with his girlfriend, the vocalist Tanya, and brothers Barkovsky were at that moment (and Schlang, his girlfriend, and Tanya - during the whole night)? What relations they had with the members of the gang of the conflict's initiators of whom they obviously knew? (Details of this story are in details described by me in the Epilogue-1 (former Preface). That whole New Year night we were running away from the danger of death. We were targets of a wide manhunt, and people, who were searching the entire neighborhood of Fandok for us, had a very clear intention: to kill us. When, at a dawn, we, finally, managed to escape from the last ambush to the main crowded street, they have run after us in the middle of the carriageway, ignoring all the crowds at the trolleybus-bus stations and hundreds of witnesses, and the running cars. 15 or 20 gang members with bludgeons in their hands, running after their potential victims in the face of hundred people, along the most recovered and biggest street of that city: it was something really bizarre and surreal.

And this was going at such an area of the city, where militia (police) used to show up 3 minutes after an explosion of any drunk fight between two tipsy drinking companions, or emergence at a bus stop of any disturber of an order, or a verbal attack on a street vendor, or a beginning of a noisy dispute in a grocery line. 4 or 6 times (during that night) we called militia (police), and, despite all the assurances that the police car is nearby, and arriving, the police (militia) never arrived.

In the Soviet Union such an event should be considered as a challenge to the order and stability, and to the power of the Communist Party and local Soviet authorities. I am absolutely sure that Bobruisk did not see anything like this since the post-war time of disorder and chaos in 1940-s – 1950-s. And, still, 2 militiamen or KGB officers, who picket us up at hospital's traumatic point and carried in a private car, have attempted to hung on us someone else's crime; my statements to the Republican Prosecutor's Office and to local militia were ignored; the authorities refused to open a criminal case and to start an investigation. There is no mention in my notes if Vitaly was coughing or has a running nose after that night, but it is possible that he might catch a cold after spending together with me many hours outdoor, at the bitter winter freezing. And the stress, caused by that night, could also play a pivotal role in his health declining.

One more tragic element in a chain of fatal events: second mother's traumatic concussion, when she was pushed off the last step of the bus. She fell on the frozen asphalt and hit her head. It happened on Sunday, January 11, 1981. She got the first concussion in Mogilyov, during winter ice storm, and, and by then there were also suspicions that someone pushed her. Already that, the first trauma, made her a lifelong disabled person. It formed an extensive intracerebral hematoma, and she could die. The situation was aggravated when she, an improbably strong-willed person, who was fanatically devoted to her professional duties, went some more days in such a condition to take the semi-annual student's examinations. The former secretary of the regional court, then temporarily acting as the deputy the prosecutor of the region, and the inspector of prosecutor's office, she was able to catch quickly and remember faces, situations, and even minor details even after 2 brain traumas. She remembered how the man, who pushed her from the bus, looked, including the fact that he was "in a warm army jacket". My father submitted (signed by mother) a declaration to militia (to police), which was simply ignored. This (next in a row) incident had tragic consequences for Vitalik's destiny because due to the concussion complications the mother was 2 or 3 months in a serious condition herself (the most decisive months for the prevention of my brother's blood illness), and, with her dealing qualities, "penetrative" ability, and wide extensive important connections (acquaintanceships), was able to estimate any situation with a precise accuracy (as happened always) and interfere radically, but at this time could not do it.

After unsuccessful attempt to get a job at the factory of art products, Vitaly grasped an advice of someone from the neighbors (whether Bukhshtabers?) to become a pupil of the modeller on the plant of Lenin. Our father came there several times to take group pictures, by the request of the plant's committee; I worked one and a half or two years as the head of the amateur performances in the club of this enterprise; our grandfather (father's father) and his brother - all life worked at this plant as cargo carriers. Therefore no one from our family firstly had no objections. The father had again bad problems with heart; mother's hypertension and glaucoma became aggravated; huge problems and heart dramas also pulled hard on me too, and I was responsible for the care of my grandfather, and by then I did not dig too deep into what was such a work of the modeller, thinking that it is an "easy work", and believing that the communication with "people", with "working class" - will do my brother good.

However, shortly before Vitalik's employment at the Human resources department at Bobruisk Machine-Building Plant of V. I. Lenin, I felt something disturbing, and began to object strongly, but it was already too late: the wheel was started turning...

The chapter of my brother's work at this plant: it is the next part of a never-ending nightmare.

An unbridled racket have been practiced at this plant. A monthly bribe was demanded from every pupil and recently admitted young worker. Considering the hard work and moderate salaries this practice of extortion remained unprecedented even for Bobruisk.

To disguise the facts of extortion, the masters not simply demanded a bribe, but forced pupils to buy worn-out, often already good-for-nothing tools from them; or, for example, to bring from a shop a darling special brush with a scoop (allegedly, for workplace cleaning), which they took then away home; or to give them money (cash) for, allegedly, spoiled ruler or other stock whereas - which, actually - the pupil did not destroy.

After Vitalik, having been indignant with this criminal practice, refused to submit to racketeers' demands, the master Honya Litvin began to scoff in every possible way at him, mercilessly exploiting him, loading him with an excessive work and tasks, which even the healthiest and skilled master would not be able to execute. Vitalik, with his adherence to principles and inhuman persistence, tried to finish any impracticable task by all means. Having returned from Gomel with an already cracked health, he got to a deadly vice again.

The situation in tens times was aggravated by the doctor of factory's policlinic, Slava Mikhaelovna (Moiseevna) Kustanovich, who acted in coordination with criminals, and covered up (for bribes) an inadmissible level of traumatism among young workers and minor pupils, and refused (on an instigation of masters) the sick-list to persisting whistleblowers, whom they started to "press". But - concerning Vitalik - there was something even more ominous, difficultly explainable and specific: it, from the first meeting, as well as in a military registration and enlistment office, began to say it directly absolutely absurd, monstrously ridiculous reproaches that he, allegedly, tries to evade from army service, and addresses to doctors only "for the sake of it".

An obvious link between unprecedented mockeries at Vitalik (no one was so ill-treated as him) by his supervisors and the plant's administration - and the military draft board (the Military Registration and Enlistment Office) is proved to be true by the facts and documents:

On Monday, January 5, 1981, Vitalik was called for January 12 to the Military Registration and Enlistment Office (MREO) by a call-up paper (to his home address), and on the same day: 1) the master, Honya Litvin, attacked him for the first time, 2) the doctor of the factory policlinic, S. M. Kustanovich, for the first time hurled on him in his face groundless and absurd accusations of an attempt to evade from the military service; on Thursday, January 8 \- a new call-up paper to the Military Registration and Enlistment Office, for the same date - for January 12 (why, for what purpose was to duplicate?); this time - not to his home address, but to his work (to the Human resources department (it is hard to say, whether it was a usual practice in 1981, but NO ONE from tens of our friends and acquaintances (even those who, for some reasons, refused to appear at the indicated date; whereas Vitalik never missed an appearance in the MREO, and never was late!) were NEVER sent a call-up paper to the MREO at work; and, on the same day: first conflict with the foreman, Zarkhin (Zarkhin, Jacob Izrailevich). A reason to duplicate the call-up paper be another one would appear, if Vitalik would refused to appear at the appointed day, on January 12, 1981; but the second (duplicating the first) call-up paper was sent BEFORE the appointed date, on January 8, i.e. there was no justification to this parallel paper.

On Monday, January 12 1981, on MREO's order, Vitalik passed the photoroentgenography, and on the same day (radiation?) felt much worse; on Tuesday, January 13, 1981 (figure 13 - "a black label"?) he made blood and urine tests for MREO, but no reaction of doctors, or of the MREO followed, and no medical concerns (about, probably, already high leucocytes, revealed by that blood test: that they conceived from us) were raised (these tests were not included in the card of the conclusive rapport of the military medical commission, and were, probably, are withdrawn and destroyed); on Wednesday, January 14, 1981, on the request of MREO, in the Committee of Komsomol of the plant of Lenin was written a characteristic, which they did not give to Vitalik for some reasons; on Thursday, January 15, 1981, Vitalik received a call at home from MREO (our mother responded to the call) and even at work (he was called from the craft shop-department to the telephone), and the militaries were screaming at him, accusing him in "deliberately delaying the submission of the characteristic" from Komsomol, but in the Komsomol committee the characteristic was not given to him all the same again; and - on the same day - from a surveillance over Vitalik's building entrance and over windows was conducted from a pikap-Zhiguly of the brick color 18-00 MGM; on Tuesday, January 20, 1981, a sharp conflict erupted between Vitalik - and the plant's of. Lenin Komsomol organizer: because the characteristic on the request of the militaries was still not given to; there dozens of such facts: so, there is no need to continue describing them (they are described or mentioned in details in Vitaly's Diary and additions (comments, epilogues, etc.) - see below).

The aforementioned doctor Kustanovich sabotaged the treatment of the erosive gastritis, ignored the most serious gastroenterological attacks and the episodes of chronic nausea and vomiting, and a deviation from normal indicators in the blood analyses, dangerously long flu and its heavy complications, and refused the sick-list, for about 2 months compelling Vitalik (who was very sick) in the most serious condition to go for work (where they continued to exploit him mercilessly and ruthlessly mistreated him, though perfectly realized that are actually killing him).

Kustanovich systematically refused referrals to medical specialists (gastroenterologist, otolaryngologist, cardiologist (when severe heart pains began), to a lung specialist (in connection with chronic cough), neuropatholog (when there were serious neurologic problems in connection with the general most serious condition) whereas it was her direct duty - on her own initiative (without waiting of any requests or requirements) - to direct my brother to an urgent medical examination and (or) to write out a referral for hospitalization. Slava Moiseevna Kustanovich ignored and concealed from us (from Vitalik and from his relatives) the fatal blood analysis, which showed 19 thousand leukocytes, though she should realize, what exactly it means on chronic, instead of a acute, stage of a catarrhal disease (or even after it?) with a normal ROE, and considering some others deviations from the norm, in combination with high leukocytes not foretelling anything good. Perhaps, at that stage it was not yet too late to do something, what would prevent the development of the blood disease?

Both Slava Moiseevna Kustanovich, and all the members of plant's of Lenin management and administration, in full membership, were already by then going to go for a permanent residence to Israel, and they did not doubt that will manage to "escape" at any time if their crimes will become known. In the Comments to my brother's Diary I list by name all main team of heads and chiefs of the plant of Lenin (precisely: those people who were involved in the persecutions of my brother, and turned away a back when our father tried to stop the ill-treatment of Vitalik, having addressed to the plant's administrators). At the beginning of August, 1981, I managed to intercept Slava Moiseevna Kustanovich in plant's (factory's) policlinic, and told her everything that I was thinking of her, and on Monday, August 10, 1981, she "retired" (so was declared to Vitalik on August 12) though she did not turn even 57. Later I found out that she managed to arrange for herself a new "cushy job" - to be a doctor at the stadium (at children's' and teenager's sport section), - where I came after some time, throwing at her face new accusations, following the recently opened facts, and then she left her work at the stadium as well, and, after a short time, "through Israel" immigrated to USA (with a help of a Jewish community, it seems, of the city of Baltimore) where she died from a developed there years later malignant blood disease.

Jurek (Yuri) Barkowski. |

Schlang (Yuri Mishchenko)  
with his 1-st group. |

Hose (last on the right) in Vova Rozin's group, after the group with brothers Barkovsky and Gunin was disintegrated.

---|---|---

 |

Schlang and Gerek (Hermann)  
Barkowski. Photo: (c) Lev Gunin. |

Schlang (the last on the lest from the viewer, and then Vova Rosin).

Gerek (Hermann) Barkowski, Lev Gunin, and Schlang. Photo: (c) Vitaly Gunin. 1981.

When Vitalik was given to take his patient's (medical) records to the Central Policlinic, I studied it and made photos of its 2 pages with the glued rapports (results) of the blood tests, and all the criminal manipulations then became obvious. We gave an alarm, and managed to arrange a consultation with another doctor. If not, my brother could die already by then: after all, seemingly, nobody was going to tell him about the high leukocytes and about related to this pathology possible appalling reasons; and, the main thing, nobody was going to treat him. But many more months have passed even after this, and only in July, 1981, my brother was given, at last, a consultation of hematologist!

[I managed to take with me Vitaly's patient's (medical) records from USSR, and to bring them to Canada, but approximately in 2009 or in 2011 this dossier was stolen from our 2nd Montreal apartment, from a remote hiding place; at the same time signed appropriately compact discs with its scanned pages - have also disappeared.]

After some time, when it was possible to drag almost forcibly Vitalik to another doctor (and to an adviser), an official diagnosis appeared: "gastritis, stomach erosion, ulcer of a duodenal gut (in doubt)", but Dr. Kustanovich and the Military Registration and Enlistment Office (MREO) have challenged the diagnosis, having sent Vitalik (compulsorily: by a military order) into a gastroenterological department of city's (Morzonov) hospital, on purpose of "completing the investigation". And there his attending physician and the chief of the gastroenterological department office subjected him to sophisticated mockeries and tortures, simultaneously threatening him, accusing him of evasion from the service in the army, and promising to "expose" him. The doctors Petrusha doctors and Cherny used to say that he "will die, if does not admit that he is a simulator".

On June 16, 1981, through the surgeon Borisov (her former pupil), our mother managed to transfer Vitalik from the city's hospital of Morzon to BShK hospital, but the same concealment, the same sabotage of rendering of medical care, and sabotage of the diagnosis connected with the becoming chronically elevated leukotes followed there (Borisov right there went on vacation), as well.

Though doctor Kustanovich, and then doctors Petrusha and Cherny, who were obsessively and cruelly mistreating Vitalik, soon left the scene, there were further incidents and strangenesses in medical institutions, even in Minsk's 9th Clinical hospital, abound with the mass of suspicious, inexplicable details. If during a procedure of a puncture of the marrow sample (from patient's breast) the syringe appears defective, and 2 superfluous cubes of marrowy liquid are take; if different medical experts make cardinally inconsistent statements (whom among them to trust?); or when no one of the hematologists warns that for a patient with the mieloleucosis it is necessary to be as little as possible on the sun, and, especially, not to sunbathe at all (and Vitalik, having come back home from Minsk's 9-th clinical hospital, sunbathes on the balcony): it is a strongest alarming signal that something is sickly, sickly wrong. And there were hundreds such facts.

All this could not happen, if Vitalik shared his troubles and problems in due time with us, his relatives, but he, principles-stickled and an unusually honest fellow, did not want to involve anybody, and was against any "syndrome of a complaints sender and informer", and did not begin to address concerning persecutions at the plant of Lenin neither to our father, nor to factory's administration. Only when the father casually (from the third party) learned what's going on at the plant of Lenin with his younger son, he tried to address to factory's administration, but came across a blank wall of vigilance and hidden threats. Vitalik right there began to insist, that the father should "not interfere", and the persecutions continued. Only later (when the time was lost again) the father met someone from the factory administration again, but heard in reply only that his son is free to leave the plant at any time, and that "no one is kept here by force ". He made one more attempt - to change the situation through the regional city (probably, through Mogilev's council of veterans of war), - but persecutions of Vitalik have only amplified, and then the father persuaded his younger son to submit the letter of being discharged from work "at own will". But that was already too late...

Coming back to my complex relationship with Yury Mishchenko (Schlang), it is necessary to add that, when on Bobruisk's "twilight" command "attack!" (and at the background of the intrigues from KGB; many years later 4 ex-citizens of Bobruisk have admitted to me that in the 2nd half of the 1980th "a major of KGB" spoke with them about me several times) I was submitted to ostracizm and unprecedented persecution, Schlang was one of only few guys who continued to communicate with me, and even helped me with some advises by phone. I was struck, when even Karas' (Mischa Karasev whom I knew as an exclusively straight-minding, decent and honest person) participated in persecution, refusing to me communication. Only Ivan Makeev, Sascha Savelyev (representative of NTS in Bobruisk), Eugene Almayev, Alexander Rotan, Marat Kurtser, George Faminykh, and some other people (including Schlang) from my huge circle of contacts did not strike my back with a knife of treacherous alienation. So it is impossible to judge Schlang unequivocally, because he is a complex, inconsistent, suffering, talented, always being in search, very many-sided person, with whom we are on the same side of the barricades. And Bobruisk treated him unfairly, too, having actually expelled him from the cultural and public life, dooming on vegetation and almost poverty, and neglecting his huge talent.

* * *

Here are events which directly preceded Vitalik's first entries in his Diary, or have something in common with its first pages.

The Diary of my brother: this is, first of all, a documentary certificate, and I did not consider myself having the right to change even a single word, though seeming event "tautology" ("waked up, exercised", or "went to bed at 23:00") is fragmenting the text and misleads by a seeming trivialization. Actually, for the person in that condition in which a commission of any action needs a huge effort of will: to wake up and to exercise every morning is a greatest achievement of which the greatest heroes are capable only.

Though in my introduction I have outlined a horrible, but quite a material background of an outset of our tragedy, their metaphysical basis is hidden in the sequence and density of unimaginable events, in their ominous inevitability. Only the darkest forces could close their fingers on a throat of such a radiantly bright person, as my brother.

Lev Gunin

(for the project of new reprinting of the Diary of Vitaly Gunin, April, 2013)

Translated from the Russian original by me (Lev Gunin).

VITALY GUNIN'S RECORDS OF THE BEGINNING OF HIS ILLNESS, AND HIS DIARY (WITH ALL THE SUPPLEMENTARY MATERIALS) FOLLOWS BELOW, IN RUSSIAN LANGUAGE. I HOPE THAT SOMEONE WILL TRANSLATE THIS INCREDIBLY REMARKABLE DOCUMENT INTO OTHER LANGUAGES, INCLUDING ENGLISH.

Виталий Гунин

# ДНЕВНИК

1980-1990

ОГЛАВЛЕНИЕ:

INTRODUCTION (ABOVE) (ВЫШЕ).

1. ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ БОЛЕЗНИ.

2. ВИТАЛИЙ ГУНИН: ДНЕВНИК

(1980 - 1990)

3. КОММЕНТАРИЙ:

на основе подлинных документов

и дневниковых записей Льва Гунина

4. 1-е ПОСЛЕСЛОВИЕ

(бывшее Предисловие;  
в комментариях упоминается  
как Предисловие).

5. 2-е ПОСЛЕСЛОВИЕ (включая бывшее Предисловие).

6. ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

##  ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ БОЛЕЗНИ

(по дневниковым и не дневниковым записям  
Виталия и Льва Гуниных)

2 января 1981

"Кружилась голова".

(Запись не из Дневника Виталика,  
но из его записной книжки. – Л. Г.)

3 января 1981

Ночью, особенно под утро - сильные приступы живота.

4 января 1981

Настроение апатичное (делать ничего не хочется).

"В 6 утра пошёл на работу" (почему - в воскресенье? – Л. Г.). "Повредил себе руку" (в этот день - или в предыдущий? – Л. Г.). Вечером стало тошнить.

5 января 1981

Повестка в военкомат, на 12 января.

Хоня (Хоня Литвин - учитель, мастер на з-де Ленина – Л. Г.) -  
устроил скандал. Тошнит каждый день.

6 января 1981

"Часа в два - страшные боли в пояснице - ни ходить, ни стоять, ни согнуться, а к вечеру стала кружиться голова и стало тошнить (причём, тошнит меня каждый день, а вчера была ещё изжога)".

7 января 1981, среда

Очередная ссора с Хоней. Утром на работе была температура, потом она исчезла. Тошнота.

8 января 1981, четверг

Простуда (или что-то похожее на простуду):  
заложило нос, болит горло, голова. "Мастер  
сказал зайти в отдел кадров, забрать повестку  
в военкомат". Конфликт с Зархиным, зам. нач. цеха.

9 января 1981, пятница

По-прежнему болен, но температура нормальная.

Донимает тошнота.

11 января 1981, воскресенье

Сотрясение у мамы.

12 января 1981, понедельник

Собеседование в военкомате, заполнение бланков и  
выдача повестки на 11 февраля. Флюорография в  
военкомате (или от военкомата? в поликлинике? – Л. Г.).

13 января 1981 г., вторник

Сдал анализы (крови и мочи) для военкомата. До 12.00. брал на заводе справки, характеристики для военкомата.

Простуда не проходит - хрипы в горле, кашель.

"Целый день нервничал - то болела поясница - резко кололо; то болела левая нога \- что-то там внутри в голени рвало, крутило, сжимало, дёргало; была сильная боль".

14 января 1981 г., среда

"Сначала на работе, а потом вечером дома были сильнейшие приступы живота - болел весь низ живота, каждое движение причиняло страшную боль - в животе скопились газы. Когда шли от Карана, не мог сделать ни шагу, мама буквально силой тащила за собой. В это время - приступ смеха - от страшной боли останавливался, корчился, и тут же смеялся. В троллейбусе так же не мог успокоиться. Весь день было какое-то нервное напряжение - временами оно сильно давало о себе знать. Когда начался приступ живота, сильно закололо под ложечкой.

Опять болела поясница. До сих пор простужен, кашель, насморк".

15 января 1981 г., четверг

В комитете комсомола - не отдали  
характеристику для военкомата.

(запись не из дневника Виталика, но та же запись дублируется и в дневнике – Л. Г.)

"По-прежнему простужен, замечаю за собой какое-то торможение - на всё мне надо время, чтобы обдумать; при быстром оживлённом разговоре отключаюсь, прячусь в тень. Сегодня сильно мучил тик, мёртвая дрожь. К вечеру поднялось нервное напряжение, с утра туман".

Краснокирпичные "Жигули"-пикап 81-00 МГМ  
вели наблюдение за подъездом и окнами.

(запись не из дневника Виталика, но та же запись дублируется и в дневнике – Л. Г.)

19 января, 1981 г., понедельник

"Из-за плохого самочувствия взял свободный день.

Вечером пропал дедушка. Плохое самочувствие - болела голова, тошнило, не проходящие признаки простуды".

20 января 1981 г., вторник

Конфликт с комсоргом. Характеристику для военкомата по-прежнему не отдают.

На работе - сильный приступ головной боли с частичной потерей слуха /левое ухо/ и зрения /расплывчатость, резь в глазах/.

"Были сильные боли в пояснице, ниже. Сильно болела голова; насморк. Температуры нет, простуда не проходит". Дедушка нашёлся. Где был 2 дня - неизвестно.

21 января, 1981, среда

Очередной острый конфликт с мастером-наставником Хоней и зам. нач. цеха Зархиным.

"Сегодня в обед и с утра напала странная сонливость - ничего не соображал. Движения - как при сильном опьянении, приступы смеха. Движения - когда иду - задеваю предметы, цепляюсь ногами, иногда бью посуду - когда кушаю".

27 января 1981 г., вторник

"Сегодня сильно болела правая рука - при движении ощущались резкие сильные колющие боли чуть ниже локтя с внутренней стороны; я ничего не мог в руку взять, нести. Так же больно было двигать рукой. С утра был насморк, и небольшая головная боль".

Февраль, 1981

"Две недели лежал на обследовании в больнице (от военкомата), в гастроотделении. Язвы не нашли. Астено-невротический синдром".

[Из моего дневника:

Ещё предыдущий раз он отметил, что ему делали странные процедуры. Как сказала ему мед. сестра, это были инъекции глюкозы, которые вводили ему в вену в месте сгиба локтя не капельницей, а из шприца, причём, быстро. Виталик рассказал, что во время этой процедуры введение жидкости из шприца вызывало дикую боль, а затем болела вся рука. Когда он мне рассказал об этом, я посоветовал ему не давать больше делать эти инъекции - и он последовал моему совету. Тогда ему стали давать пить глюкозу. В это же самое время у него неожиданно вдруг первый раз пошла кровь из носа, а затем это повторилось ещё несколько раз.

Врачи сказали Виталику, что это от сильной жары, но в это верится с трудом.]

"Заболел гриппом.

После перенесённого гриппа анализ крови 19 тыс. лейкоцитов; РОЭ - в норме [эта запись была дописана позже: в июне - июле 1981 г.].

Первый раз плохой анализ крови был после гриппа - 19 тыс. лейкоцитов (но Кустанович не обратила на это внимание; как сказала новая врач - тогда была эпидемия гриппа, и трудно было за всем уследить)".

"Вообще поведение Кустанович более чем странно.

Выписался в феврале из больницы,

(обследования по линии военкомата), где мне сказали, что у меня предъязвенное состояние, и я нуждаюсь в госпитализации и лечении. Я пошёл к Кустанович, чтобы она направила меня на лечение, но она в резкой форме отказала, велела зайти через месяц. Она говорила, что мне надо идти в армию, а не ходить по врачам. В феврале же я заболел гриппом, который дал осложнение - анализ крови показал 19 тыс. лейкоцитов при нормальном РОЭ, но она этого не "заметила" и даже не сообщила об этом мне, а закрыла больничный".

Март, 1981

"Когда я пришёл через месяц, то она опять не дала направления в больницу (я ещё несколько раз приходил /3-4 раза/ - пока, наконец, в мае меня не направили в больницу от военкомата). Причём, каждый раз она повторяла про армию".

|Из моего дневника:

после больницы он отметил у себя следующее: головокружение, боли в суставах и спине (точнее, боли в суставах были ещё до больницы), слабость, потеря аппетита, и т.д. Причём, следует отметить, что тогда его фактически не лечили. В военкомате сказали, что это просто диагностический период помещения в стационар и что потом Виталика направят на собственно лечение.|

Май, 1981

"Перед тем, как лечь в больницу, мне в поликлинике сделали анализы. Анализ крови - 15 тыс. лейкоцитов (Кустанович сказала мне: 10 тыс.). Она /врач {Кустанович}/ почему-то очень встревожилась - побежала сама в лабораторию перечитать анализ. Это было 21 мая, а назавтра меня положили в больницу, в гастроотделение. С момента гриппа /февраль/ прошло 3 м-ца".

С 22 мая по 16 июня лежал в гастро-отделении - лечился. Отправляли в Могилёв на гастро-фиброскопию - нашли язву двенадцатиперстной кишки и эрозию пищевода. Перед больницей анализ крови 15 тыс. лейкоцитов.

В больнице вдруг анализ крови у меня стал хороший. Сначала я пять дней пролежал на коридоре - мне ничего не делали - каждый день смотрел другой врач. Потом меня положили в палату, которую вели практиканты /сменились трое/. Иногда делал обход зав. отделением Петруша, он мне всё время говорил: "Ты у меня всё равно пойдёт в армию" (что удивительно напоминает Кустанович). По маминой просьбе меня отправили в Могилёв, на гастро-фиброскопию (где нашли язву, эрозию).

Июнь, 1981

16 июня мама забрала меня из больницы и перевела в больницу БШК (по знакомству - хирург Борисов). /Причём, когда мама хотела при выписке дать Петруше торт, он усиленно отказывался/. Забрала меня мама потому, что меня почти не лечили (давали болеутоляющее и витамины). На БШК мне сделали анализ крови - 13 тыс. лейкоцитов. (Видимо, и в гор. больнице у меня был плохой анализ крови, но Петруша, как и Кустанович, "не обратил внимания" /правда, назначил консультацию кардиолога и невропатолога, которые не были проведены/).

С 17 июня по 13 июля лежал в гастроотделении больницы БШК - лечили язву. Анализ ухудшился - 23 тыс. 500 лейкоцитов. Астенический синдром.

Июль, 1981

На БШК я пролежал по 13 июля. Анализ крови стал 23 тыс. лейкоцитов - назначили консультацию кардиолога - она посоветовала обратиться к гематологу. Меня выписали под её наблюдение. Из больницы направили к гематологу (Иле Палей), она дала направление в Минск, в 9-ю клиническую больницу. Там анализ крови был 32 тыс. лейкоцитов, меня положили в гематологию, где я пролежал с 28 июля до 10 августа. Там мне доставили диагноз миелолейкоз, и сказали, что его нельзя лечить из-за язвы. В настоящее время у меня 37 тыс. лейкоцитов.

27 июля 1981 г., понедельник

9-й клинической больнице смотрела старший научный сотрудник - женщина. Велела назавтра

утром придти на приём к врачу в 28-ю поликлинику (при больнице) и сдать анализ крови.

28 июля 1981 г., вторник

Утром сдал анализ крови, пошёл на приём к врачу - гематологу Людмиле Николаевне (работает в больнице, заменяет заболевшего врача). В час анализ крови был готов. Анализ показал 32 тыс. лейкоцитов, норма - 8 тыс. В кабинете врача была ещё одна, доктор; она и осмотрела меня,

написала направление в больницу и поставила диагноз - МИЕЛОЛЕЙКОЗ - начальная стадия.

В 15.00. положили в гематологическое отделение

9-й клинической больницы. Два дня сильно болела голова. Через полтора часа принесли анальгин. После тихого часа смотрел врач Павел Максимович Воронцов.

29 июля 1981 г., среда

Утром сдал анализы: крови (из вены), кала и мочи. Дважды смотрел лечащий врач (сегодня низкое давление /110 х 80/), и смотрел Владимир

Владимирович Воеводский (заменяющий ушедшего в отпуск зав. отделением). Ознакомился с эпикризами из больницы БШК и городской, взял их с собой, сказал, что отдаст при выписке. Назначили таблетки: аскорбинку (зелёную). Вечером мне болело сердце и живот. Плохо спал.

30 июля, 1981 г., четверг

С утра болела голова, живот. После обхода сделали кардиограмму. Примерно в час (или в два) делали пункцию (груди). Проводили её две сестры, врач Воеводский и лечащая. Кроме меня, её делали ещё троим, [и в их числе] моему соседу пол палате (75 лет). Моему соседу по палате пункцию производил Воеводский, а мне лечащая под его руководством.

Сначала наметили место посередине груди, потом смазали его йодом; делают обезболивающий укол (новокаин), а потом пробивают хрящ в этом месте специальной трубкой с ограничителем и рукояткой. Затем рукоятку снимают; в трубку (диаметр которой чуть больше иглы) вставляют шприц и вытягивают 1 кубик костного мозга (который отправляют на анализ). Во время пункции шприц оказался неисправен, поэтому его пришлось заменить /вместо 1 кубика образца взяли 2/. После этого трубку вынимают и накладывают повязку. Процедура болезненна, хотя через неделю не оставляет никаких следов. Сегодня мне назначили укол Б-1, таблетки но-шпу, сердечную /маленькую оранжевую/, снотворное - ознобармитал, викалин, и экстракт элеутерококка. Принял но-шпу и экстракт.

Спал плохо.

31 июля, 1981 г., пятница

Почти весь день болела голова. Укол не делал; утром и в обед принесли викалин, но-шпу, сердечную и белую /маленькую, сладкую/ таблетку. Принял утром - экстракт; в обед - сердечное, белую таблетку; после тихого часа - но-шпу. На обходе - давление 125 х 80.

Врач сказала, что из вены анализ хороший, а пункция будет готова в понедельник. Попросил уменьшить количество таблеток, так как только две недели как вышел из больницы. Но лечащая врач сказала, что таблетки не повредят. С понедельника уходит в отпуск, и палату будет вести Воеводский.

Сегодня отменили белую таблетку. Спал плохо.

1 августа, 1981 г., суббота

Проснулся в 8, встал в 9, не выспался. Болела и кружилась голова. Укол не делал.

3 августа, 1981 г., понедельник

Проснулся, в 15 минут восьмого, свело ногу. Обход делал Воеводский. Назначил тройчатку (укол), анальгин, димедрол, но-шпу, отменил сердечную и экстракт. Оставил викалин, назначил белую таблетку толщиной с викалин, но меньше, и таблетку светло-масляного цвета, назначив 5-й стол. На вопрос о пункции ответил, что ещё не смотрел. Я попросил назначить электроэнцефалограмму - не назначил. В последнее время стали болеть почки, часто хожу в туалет...

4 августа, 1981 г., вторник

На обходе врач спрашивал (без моих жалоб), не связываю ли резь в животе с тем, что я часто мочусь, сколько раз я хожу... На все вопросы я отвечал отрицательно. Врач сказал, что пункцию ещё не смотрел. Мама говорила с врачом - сказал, что пункция показала то же, что и анализ крови. Назавтра он назначил мне энцефалограмму (после повторной просьбы). Он сказал, что ещё не назначил мне лечение, так как опасается за язву (я спрашивал, можно ли мне пройти курс лечения амбулаторно - врач ничего не ответил). Когда спросила мама, то сказал, что будет решать в конце недели. Тихий час продремал - сильно болела голова, после тихого часа делали укол - "тройку".

5 августа, 1981 г., среда

Когда поднялся \- всё болело.

В 9.45. пришёл врач, внимательно осмотрел колени, поясницу, задавал вопросы. Сказал, что, возможно, это радикулит. Назначал консультацию невропатолога - на 7-е. ЭКГ мне сегодня не делали - врач ушла в отпуск. Когда пошёл на ЭКГ - резкая боль в пальцах. Назавтра назначили рентген крестцовой части-позвоночника, таблетку цитрамона \- от головной боли. В тихий час не спал - болела голова. В 5 заснул, встал в 7 - боль в голове, боль, неприятные ощущения в ногах, ягодицах, возле суставов - ни сесть, ни повернуться. Т нормальная. Взял таблетку анальгина - анальгин не помог, тогда таблетку цитрамона и 2 олететрина.

6 августа, 1981 г., четверг

Проснулся в 7.30. - пришла сестра делать укол - "тройку" - не дал. С утра болела поясница, но общее состояние - нормальное. После завтрака делал анализ крови из пальца - гемоглобин 20,8. Обход был полдвенадцатого, врач осмотрел быстро, на вопрос о выписке сказал, что лечение миелолейкоза ещё не проводилось из-за язвы. Я сказал, чтоб назначили. Врач объяснил, что надо подождать неделю, чтобы знать, как они действуют.

Витамин я не делал. После ужина делал "тройчатку" - болел живот. К 5 часам разболелась голова. Из таблеток дают цитрамон, дексометазон, беластэзин, викалин. Сегодня боль в ягодицах меньше. А пальцы при ходьбе болят. К вечеру разболелась голова.

7 августа 1981 г., пятница

Встал, позавтракал, общее состояние нормальное. Обход делала зав. отделением и Воеводский. Сказали, что таблетки от миелолейкоза назначить нельзя - обострится язва. А можно меня выписать, так как миелолейкоз образовался от эрозивного гастрита. Его и надо лечить. Выписали из больницы.

В шесть (с Лёвой) были дома, в Бобруйске. Весь день болела голова.

8 августа 1981 г., суббота

Спал плохо, но выспался. Встал - состояние нормальное, но болят мышцы - когда вытягиваешь руки, ноги, сгибаешь спину. Спал плохо - заснул часа в три.

9 августа 1981, воскресенье

Встал в десятом часу - немного болит голова; сделал зарядку, позавтракал.

10 августа, 1981 г., понедельник

Встал в 40 мин. 5-го, не выспался. В 11.00. был в Минске. В 11.15. в больнице. Врача (и пока подпишут больничный) ждали до 2-х. Врач - Владим. Владим. Воеводский - делал обход. Он дал рекомендации, рецепты, пожелал мне хорошего здоровья, пожелал найти работу (чтоб ничего не делать и много денег получать), велел заниматься гимнастикой и обтираниями. Я поблагодарил и попрощался с ним; пообедал; взял больничный; попрощался со всеми. У Фимы тяжёлая ангина.

Спал хорошо, но не выспался.

11 августа, 1981 г., вторник

Сегодня у меня кончился больничный, выданный в Минске (больничный мне оставили открытый). Меня выписали под наблюдение гематолога Палей. В 11.30 мы с мамой пошли к ней в больницу. Она в отпуске. Нас послали к участковой (Гринчук, 1-я п-ка). Она на II смене. Взяли номер. Пошли в военкомат. После обеда поспал, пошли в 16.00. к врачу, - та направила нас к зав. отдалением. Та сказала, что, так как я работаю на з-де Ленина, то должен завтра идти на приём к врачу завода - в 4-ю поликлинику.

Сегодня мне прибыла повестка в военкомат, на завтра, 3 августа 1981 (видимо, на сборы).

12 августа, 1981 г., среда

Встал в 8.30. \- выспался. В военкомат не пошёл - забыл. Мы зашли к нам позавтракать. Там меня ждала мама - надо идти к врачу. Мы обратились сразу к зав. терапевтическим отделением; она направила меня к врачу з-да Ленина (приняла новая врач; Кустанович ушла на пенсию). Нас сразу приняли, выписали новый больничный на 10 дней, до 31-го /по линии ВКК/, после чего должен пройти ВКК. Врач мне также сказала, что первый раз у меня был плохой анализ крови после гриппа - 19 тыс. лейкоцитов (но Кустанович не обратила на это внимание; как сказала новая врач - тогда была эпидемия гриппа, и трудно было за всем уследить).

После врача я заходил в цех - отдал больничный.

13 августа 1981 г., четверг

Вечером к нам приходила тётя Роза /Марголина/. Мама её спрашивала, как лечить язву.

14 августа, 1981 г., пятница

В час пошли c Лёвой к нам пообедать. Я сел на балкон - загорал и вырезал маску. Маме с утра было плохо - высокое давление, болела голова.

Дома у меня разболелся живот, потом никак не мог уснуть.

15 августа, 1981 г., суббота

Пошёл к Юре Блувалу /гомеопату/, по дороге зашёл в аптеку - там был плантоглюцид. Пошёл к тёте Софе. Она выписала нам рецепт, посмотрена выписки из минской больницы и сказала, что можно подъехать в Москву, хотя ничего страшного у меня нет. В 2 часа мы пошли на базар, там встретили Цилю Палей /гематолога, которая направляла меня в Минск/, она посмотрела мои выписки и сказала, что пункцию мне могли не делать, и в Москву нам не надо ехать. А тётя Софа сказала, что к Блувалу идти не надо; лекарства по рецепту, выписанному тётей Софой, давали в аптеке - угол Минской и Урицкого.

Я выжал яблочный сок, сел вырезать. В семь пошли в аптеку. Нам там сказали, что без зав. аптекой нам там плантоглюцид не дадут, и чтобы мы пришли завтра.

16 августа, 1981 г., воскресенье

Перед ужином болел живот.

17 августа, 1981 г., пятница

Потом сходил в аптеку. Был дождь, а я не одел пиджак, не взял зонтик. Было холодно. Я простудился. После обеда мы с Лёвой сходили в комиссионный и военторг /мне не надо было идти; я очень устал, болела голова, хотелось спать, но пошёл/. Я с Лёвой поехал на КПД, на репетицию. Там мне стало плохо - глаза застилало что-то вроде дыма, болела голова. Я пошёл домой. Лёва тоже себя плохо чувствовал, устал. Дома мне поставили горчичники, попарили ноги, принял, олететрин, малину. Лёг спать в первом часу. /Температура нормальная/.

18 августа, 1981 г., вторник

Сегодня встал поздно /температура нормальная/, но чувствую себя неважно, весь день был дома. Несколько дней побаливает сердце.

Приходил Лёва \- он тоже больной. В 12 у деда опять были завихрения. Мы с папой его еле успокоили.

19 августа, 1981 г., среда

Встал в 10.00, чувствую себя нормально.

Пришли домой в 7 час. Я сделал яблочный сок, поужинал. Спал плохо - то засыпал, то просыпался, мучился всю ночь.

20 августа, 1981 г., четверг

После обеда в 14.20 пошли к Лёве - у него и у меня разболелась голова. Сегодня весь день кружится и болит голова, горло; насморк; температура нормальная. Опять я часто бегаю в туалет, хотя почки не болят. Вчера и сегодня болел сустав - запястье - правой руки: видно продуло.

Завтра идти на ВКК.

21 августа, 1981 г., пятница

Позавтракал, поехал в поликлинику /Северную/, у меня сегодня кончился больничный. И мне надо на ВКК. Я пришёл в поликлинику в 9.00, мой врач принимает с 12 до-3-х часов. Оттуда мы поехали в поликлинику, были там в 13.00. Там была мама, она ждала меня с 12-ти часов. Полвторого прошёл ВКК, дали справку на лёгкий труд. В поликлинике мне подлили больничный до 1-го сентября. У меня так разболелась голова там, что я еле дошёл домой. Пообедал, поспал, пошёл к Евгению Ивановичу, он уже лучше себя чувствует, ещё на больничном /с первого сентября выходит на работу/, но рука /правая/ по-прежнему плохо работает.

/В поликлинике меня принимала участковый врач з-да Ленина Яркина Елена Николаевна/.

Бобруйск. Больница БШК в 1988 году.

Минск. 9-я Клиническая больница в 1989 году.

Виталик с Аллой Бухштабер.

Последняя фотография Виталика.

# ДНЕВНИК

ВИТАЛИЙ ГУНИН

[сохранившиеся тетради]

Т Е Т Р А Д Ь П Е Р В А Я

1981 ГОД

НОВЫЙ ГОД.

31 декабря 1980 - 1 января 1981.

В ночь с 31 декабря 1980 года на 1 января 1981 года /пятница/ Лёва играл огонёк на Фандоке [1]. Накануне я поссорился с Аллой [2], и решил отметить Новый Год на огоньке с Лёвой. Я пригласил с собой Эмму и Лену [3]\- двух девочек; Эмме - 16, Лене - 18 лет: первая еврейка или русская, вторая: грузинка. (Я познакомился с ними на "Ж.Д." [4], где Лёва заменял органиста, потом проводил Эмму и Лену домой). Мы танцевали. С полдвенадцатого до полпервого у Лёвы был перерыв. Все собрались в комнате, накрыли

стол. Но, так как Лёва не платил деньги, то мы вчетвером сели отдельно[5]. Новый Год я встретил со страшным приступом - болел живот (я и Лёва принесли немного закуски и бутылку вина, мы его распили, девочки отказались). Создалось неловкое положение - мы сидели и смотрели на то, как рядом идёт пиршество, на смех кругом, а у нас за столиком (где ничего не было) была очень напряжённая обстановка, девочки совсем загрустили, обиделись. Но вот перерыв кончился. Эмма обманывала меня, говорила, что

не умеет танцевать. Но вот подошёл симпатичный парень, и она пошла с ним /и была с ним до конца вечера/. Этим она нанесла громадный удар по моему самолюбию. Я обиделся и ушёл на сцену. Лена тоже вскоре нашла себе пару

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 44

/своего красивого знакомого-друга[6]/. После вечера Ленин знакомый никак не хотел отстать, угрожал. А когда мы вышли, то увидели, как нас окружили ребята. Ленин знакомый схватил Лену и не отпускал. Она начала кричать. Драться мы не хотели, пробовали договориться - без пользы. Тогда решили позвонить в милицию. Нам не дали. Тогда мы с Лёвой пошли звонить в другой автомат - дозвонились. Когда вернулись

\- никого не застали [7]. Решили пойти к ударнику Коле, он живёт в этом районе. Но пройти к нему не удалось: там нас поджидали эти ребята [8]. Тогда мы пошли в общежитие - милиция не приезжала.

Подождав до пяти утра, мы прошли к Коле, забрали __________вещи [9]. При выходе на Минскую (около СШ 18 [10]) на нас напали ребята с колами (эти же: устроили ловушку, ждали[11]). Мы проскочили (Лёву ударили по руке, у него слетела шапка; меня не ударили). Ребята гнались за нами по Минской[12] [по середине проезжей части улицы]. У меня отскочил каблук. У Лёвы на левой руке сильный ушиб и ссадина на локтевом суставе. Около 6.00 мы забежали к родителям. В 7.00 легли спать [13].

1 января 1981 г., суббота.

Встали поздно, поехали в травмопункт. За нами следили ребята и такси. Когда подошли к травмопункту, за нами следило такси. Когда Лёва зашёл к врачу, приехала милиция (двое в штатском, на "Жигулях"), потом пришли ребята - трое, у одного что-то с рукой. После врача я, Лёва, милиция (с опорного пункта

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 45

возле Лёвы [14]) вышли на улицу; стали нас расспрашивать. Один из трёх ребят вышел следом за нами (двое наблюдали в окно); он попросил закурить [15] и остановился рядом (проявляя плохо скрываемый интерес к нам). Милиция повезла нас на место, где нас избили, потом отпустила. У Лёвы в восемь опять танцы на Фандоке. Я пошёл с ним. Все эти ребята опять были, ничего не случилось. Я ночевал у Лёвы.

2 января 1981 г., воскресенье.

Встал поздно, во втором часу пошёл домой, пообедал.

Ко мне пришли Валера Грайзель [16] и Гера Вайнерчук [17] с братом. Гере я отдал резец (узкую стамеску), насос для велосипеда. Валера взял мою старую американскую куртку [18]. Я поехал на Фандок, отвёз Лёве обед, но у него был перерыв до 19.00. Мы поехали домой. Лёва пообедал, поспал, в 19.00 ушёл. Я нарисовал маску [19]. Лёг спать во втором часу. Волнуюсь за Лёву.

3 января 1981 г., понедельник.

Встал в 11.00. Может, мне надо было на работу, но я проспал (будильник звонил). С мамой мы были у тёти Розы в больнице - у неё отнимаются ноги [20], говорили про неё, маму, папу, Лёву, знакомых, про Лёню [21]. Тёте Розе надо уходить на вторую группу, она совсем не может ходить. Говорили про мою профессию,

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 46

что, если я хочу, то мне надо было бы устроиться резчиком на фабрику художественных изделий.

Потом мы с мамой пошли в универмаг, встретили деда - он шёл от нас: не пообедав. Идти с нами он отказался, вернулся к себе.

В универмаге мне купили ботинки (когда я их принёс домой, то они оказались малы).

Дома я отлакировал туфельку, перерисовал русалку, щит под рога, перенёс вчерашнюю маску на большой лист.

У Лёвы всё хорошо - заходил вечером; директор клуба доволен; пару дней назад (1 января) им предложили гитару "Ирис"-бас. Но он думает /от них/ уйти.

Спать лёг в 12.30, /ночью (особенно под утро) были очень сильные приступы живота/ [22].

4 января, 1981 г., воскресенье.

Встал в 6.00., пошёл на работу. Делать мне ничего не дали [23], поэтому я почти весь день просидел без работы. Хоня-учитель [24] заставляет меня взять инструмент [25]. Немного повредил себе руку [26].

Настроение апатичное, полное безразличие, делать ничего не хочется; после работы пришёл домой, обменял на "Шмидта" ботинки, поспал, забрал у Аллы [27] журнал.

Часов в восемь был Борис, "Цимба" (Горелик) [28] \- он уже не женится, никуда не едет. Приносил два отличных пуховых берета, но их никто не купил. В школу и в кружок я сегодня не ходил [29], ничего не резал и не рисовал.

Спать лёг в 11.30.

[Эта травма руки (порез), и странный укол, сделанный по распоряжению врача заводской больницы завода им. Ленина, возможно, явились началом страшной болезни.]

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 47

5 января, 1981 г., понедельник.

Встал в 6.00. Поехал на работу. Лёня [30] мне сообщил, что, может быть, очень скоро он уйдёт на работу к своему отцу. Хоня сегодня устроил скандал - перед новым годом я потерял две линейки. Он сегодня делал уборку у себя в верстаке, показал мне свои "запасы": граб, орех, заготовки рубанка и фуганка, инструменты, гвозди. Я сегодня делал литочиковую системы - получилось не очень удачно. Хоня заставил меня взять у кладовщицы инструмент - две стамески, молоток, стёртую линейку. Приходила бабушка,

потом я её проводил. Был у Лёвы - он читал мне стихи, поэму. Сегодня классная занесла мне повестку в военкомат, на 12-е число.

Спать лёг в час ночи.

6 января, 1981 г., вторник.

* Школьный день. *

Хотя каникулы, но я взял школьный день. Обычно он у меня в среду, но Лёня уговорил меня взять сегодня. Встал я около 11.00., сходил в магазин, потом весь день убирал кладовку. Часа в два у меня были страшные боли в пояснице - я не мог ни ходить, ни стоять, ни согнуться, а к вечеру стала кружиться голова и стало тошнить (причём, тошнит меня каждый день, а вчера была ещё изжога) [31]. Часов в 8 пришёл Лёва - он отыграл все новогодние вечера, - заплатили 83 руб. Все деньги он отдал на аппаратуру [32]. Они взяли "Ирис". А Юра через неделю возьмёт хороший усилитель, "Фэндер" - на соло-гитару.

Вечером я заточил набор инструментов. Лёг спать в полдвенадцатого - в 0.30.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 48

7 января, 1981 г., среда.

Встал в 6.00., поехал на работу. Лёня сказал, что, видимо, пока останется здесь. Сегодня я поругался с Хоней - он меня чуть не выгнал: он сказал мне напилить досок, а я отправился в тарный - так что сам виноват.

Из инструмента я сделал стамеску прямую плоскую, и насадил нож на ручку. После работы был в универмаге - но там в отделе переучёт. Дома смотрел мультфильм "80 дней вокруг света". Потом пришёл Лёва - папа этой ночью его выгнал (он ночевал у нас, не мог заснуть и включил свет, и в это время проснулся папа). У него в ансамбле неприятности: Коля, которому все поручили деньги (от огоньков, танцев, утренников) отдал их Юре-соло-гитаристу [33], а тот собирается их присвоить. Лёва попросил меня пойти с ним на репетицию, а потом передумал.

Мы пошли к Мише Куржалову [34], а потом к Лёве - папа с мамой были там: когда Лёва пришёл ночью домой, дед не открывал; тогда Лёва выломал дверь. Поэтому папа вставлял замок. Потом мы зашли к бабушке Буне. Лег спать в 11.30.

8 января, 1981 г., четверг.

Встал в 6.30. Поехал на работу. Вчера или позавчера я простудился - у меня заложило нос, болит горло, голова [35]. Вчера утром на работе была температура, потом она исчезла[36]. Я сегодня делал инструмент, работы не было. После обеда мне мастер сказал, что мне надо зайти в отдел кадров и взять повестку в военкомат. Сегодня я пробовал поговорить о разряде - ведь я учусь (работаю на заводе) уже 8 месяцев, и до

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 49

этого я год был в училище. Но Зархин (зам. нач. цеха) отказал: так как, по его словам, я не выполняю своей нормы. Тогда я просил его перевести меня на поврёмёнку - 80-100 руб. в месяц - он не согласился. Тогда вмешался Лёня, и Зархин вроде передумал[37]. Ушёл с работы я расстроенный, но довольный.

Дома я застал Лёву. Мы пообедали и поехали на базар. Зашли в хозмаг, а затем поехали к нему. Там нашли мои справки - ерунду. Попозже позвонили с Фандока - у них была репетиция, и они уговорили Лёву приехать, но он отказался, и попросил Юру [38] занести ему деньги. Тогда Юра и братья[39] \- все решили приехать к Лёве; вскоре зазвонил телефон, и чей-то голос сказал, что к его дому через полчаса подъедет машина, чтобы он вышел: нужно поговорить. Лёва отказался. Тогда около одиннадцати приехали Герман

и Юра (двое остались внизу); они отдали деньги [40]. Я решил остаться ночевать у Лёвы. Юра и Герман ушли около двенадцати спать. Лёг в 0.40.

Я с Лёвой - мы встали в 5 утра и поехали к родителям.

9 января, 1981 г., пятница.

Встал в 6.00., поехал на работу. Работал до 13.00, а потом была техническая учёба \- проводил Зархин.

Потом поехал домой, пообедал, поспал, сходил с Лёвой к "шефу" "Карасей" - "Толяну" [41]. Затем к Хурсану [42]. Пришёл домой, порисовал русалку, посмотрел телевизор. Лёг спать в 12.00. Я по-прежнему болен, но температура нормальная [43].

10 января 1981, суббота.

Встал в 11.00., бездельничал, когда играл со Славиком в шахматы, то ударил маму - она разбросала шахматы. К 20.00. я с Лёвой и Андреем [44] пошли на Фандок.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 50

Андрей остался до конца [45], а потом мы пошли с ним домой. У уборщицы в клубе украли шубу, она плакала. Лёва решил, что завтра играет в последний раз. Спать лёг поздно (у Лёвы).

11 января, 1981 г., воскресенье.

Встал в 10.00. - звонил папа, сказал, что у мамы, возможно, сотрясение [46]. Мы с Лёвой пошли домой. Я решил не завтракать. С 12.00. до 17.00. я изучал (читал) "Справочник модельщика" и "Модельное производство". Прочёл полностью, но знаю неважно. Потом я покрасил кораблик - неудачно: испортил. К 18.00. я пошёл на Фандок - к Лёве - он там репетировал с 12.00, потом в 13.00. приходил обедать.

Сегодня он решил записать все веши на плёнку, и сказал мне, что ребята будут этому противиться всеми способами (особенно Юра [47]).

По дороге на Фандок я встретил Бориса /Цимбу/ - он ещё никуда не устроился. Он проводил меня до клуба, посидел 5 минут [48], и пошёл домой.

Когда Лёва хотел записать всех на плёнку, Юра, Коля и другие стали отговаривать, но я им помешал; тогда они вдруг согласились (магнитофон был неисправный, но я этого не знал; и вдобавок они стали намеренно плохо петь и играть). Когда Лёва уходил, ему заменили шапку на худшую. Лёг спать в 4.00.

12 января, 1981 г., понедельник.

Встал в 8.00. Мне сегодня в военкомат. Оделся, пошёл, успел к девяти. Ждатъ не пришлось - не успел я придти - нас всех провели в 58-ю комнату. Там с нами провели вступительную беседу; выдали бланки и повестки на 11 февраля - пройти комиссию.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 51

Мы прошли флюорографию [49]; и в 11.00 я был свободен. Поехал домой - доделать кораблик; пообедал, лёг спать - встал в 18.00. Смотрел кино, починил инструмент, порезал палец.

У нас сейчас была возможность переселиться на 3-й этаж - уезжал Абраша - Абрам Петрович Фридбург, но мы передумали. Приходил Лёва - сказал, что шапку ему не заменили - просто он по ошибке одел ьдедушкину...

Ложусь спать в 01.30.

13 января 1981 г., вторник.

Встал, в 7.30., сдал анализы [50], до 12.00. брал на з-де справки, характеристики для военкомата. В первом часу поехал к папе на работу - зашёл в хоз. маг., купил рейсмус.

В 15.00. приехал домой, пообедал, лёг спать, встал в 6.00. /веч. [51]/. Пришёл Лёва - долго говорили. Потом я смотрел кино, в 21.00. зашёл к Алле [52]. Лёг спать в 0.30.

Простуда не проходит - хрипы в горле, кашляю. Сегодня я целый день нервничал - то болела поясница - резко кололо; то болела левая нога - что-то там внутри в голени рвало, крутило, сжимало, дёргало; была сильная боль [53].

14 января 1981 г., среда.

Встал в 6.00., поехал на работу, работал до обеда, потом зашёл домой к Лёне - посмотреть джинсы, потом домой. Поспал; пришёл Лёва - я посмотрел его новую шубу, после я поехал в школу, оттуда домой; зашли с мамой к Карану [54] \- посоветоваться про 3-й этаж (переезд). Лёг спать в 11.30.

Сначала на работе, а потом вечером дома у меня были сильнейшие приступы живота \- болел весь низ живота,

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 52

каждое движение причиняло страшную боль - в животе скопились газы. Когда мы шли от Карана, я не мог сделать ни шагу, и мама буквально силой тащила меня[55].

В это время на меня напал приступ смеха - от страшной боли я останавливался, корчился, и тут же смеялся. В троллейбусе я так же не мог успокоиться. Весь день у меня было какое-то нервное напряжение - временами оно сильно давало о себе знать. Когда начался приступ живота, у меня сильно закололо под ложечкой [56].

Опять болела поясница. Я до сих пор простужен, кашляю, насморк [57].

15 января 1981 г., четверг.

Встал в 8.00, поехал на работу, делал ящик, ходил на техническую учёбу. Зашёл в комитет комсомола - характеристику мне не отдали. Я взял бланк на взносы, заполнил, но случайно поставил не то число, поэтому я не смог их сдать [58].

В 15.40. пришёл домой с Лёней, показал ему сапоги за 40 руб., лёг спать.

В 18.00. поехал в школу, оттуда домой; зашёл к Алле[59] \- она обозвала меня "дураком и подлецом" – я скорчил из себя добренького придурка, сделал вид, что не заметил оскорбления, ответил шуткой. Алла сегодня была в ударе - сшила обновку - пиджак - я примерял - маловато, а на ней висит, как на колу.

Лёг спать в 12.00. п.п. [пополудни; тут - в полночь].

* * *

По-прежнему я простужен, замечаю за собой какое-то торможение \- на всё мне надо время, чтобы обдумать; при быстром оживлённом разговоре отключаюсь, прячусь в тень. Сегодня сильно мучил тик, мёртвая дрожь. К вечеру поднялось нервное напряжение, с утра туман [60].

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 53

Вечером выглянул в окно - там во дворе стояла машина с включёнными фарами, направленными в сторону нашего дома; за деревьями не была видна её марка. Как только я выключил свет, машина поехала к нашему дому, а затем свернула налево[61] \- это были красно-кирпичные "Жигули"-пикап 81-00 МГМ [62]. Вначале "Жигули" стояли возле дома, который из окна виден прямо справа [по Октябрьской] [63]; тогда горел свет в том доме, в 3-м подъезде /1-й этаж, направо от двери подъезда/; там же стояли и "Жигули".

\-------------------------------------------------------------------

Что мне надо для моей комнаты?

Тумбу в угол; ковёр; другие обои; стереомагнитофон со светомузыкой; проигрыватель; пол-ДВП или "ситец" [64]; на двери - резной орнамент; вместо композиции "Олень" [65] другую, более удачную композицию; поменять часы настольные на другие; на окно - цветы; на дверь, под книжную полку, возле бра, над столом; вместо (или под) картины Шишкина - плакаты; докончить раскладку значков (или сделать для них новую фанеру), вывесить их; кресло-качалку; матовое стекло в дверь; заменить обкладку (стекла); поставить другую ручку; поменять выключатель на новый; тумбочку или маленький столик (поставить возле кровати); новую циновку на дверь; две книжные полки (повесить над столом); вентилятор.

* * *

Отдал Мише [66] \- "Жанна Д'Арк" [67], ладью [68], две маски [69] \- мастера и ученика: должен принести в среду /21/1/1981 - вернул/.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 54

16 января, 1981 г., пятница.

Встал в 6.00., поехал на работу, работал до обеда; вечером пошёл в кино, ночевал у Лёвы.

17 января, 1981 г., суббота.

Встал в 10.00, поехал домой [70], навёл порядок в столе. Приходил Миша Элентух [71] \- взял пару эскизов [72]. Лёва подарил мне книгу [цветной альбом с репродукциями] "Белорусская народная резьба по дереву". Вечером зашёл к Алле; у неё была Элла [73] \- танцевали. Элла мне понравилась.

К 11.00. подъехали с мамой к Лёве на Фандок - потом поехали домой - Лёва ночует у нас. Лёг спать в час 00.

18 января 1981 г., воскресенье.

Ходил с Лёвой на Фандок - сделал запись на магнитофон его ансамбля... В кружке начал новую голову, сделал чехлы для инструментов.

Лёг спать в 1.30.

19 января, 1981 г., понедельник.

Встал в 10.00. \- проспал. На работу не пошёл - взял школьный день. Целый день бездельничал, только убрал в комнате.

Вечером пропал дед [74]. Мы с Лёвой его искали, но не нашли. Я себя плохо чувствовал - болела голова, тошнило, по-прежнему простужен [75]. Лёг спать в 12.30.

20 января 1981 г., вторник.

Встал в 6.00., поехал на работу - сделал ящик; попало от комсорга завода /за несвоевременный отчёт о комсомольских взносах/. На технической учёбе нас водили в литейный-чугунный цех. На работе был сильный приступ головной боли с частичной потерей слуха /левое ухо/ и зрения /расплывчатость, резь в глазах/ [76].

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 55

Пришёл домой, сразу лёг спать. В школу не пошёл. Деда нет дома. У папы сегодня выходной - он с мамой обошёл полгорода - нигде нет деда. Когда пришёл Лёва, мы с ним пошли искать деда, нашли его около дома. Дед пошёл к нам, а мама с Левой пошли ночевать к Лёве.

Лёг спать в 12.00.

Были сильные боли в пояснице, ниже. Сильно болела голова; насморк. Т [температуры] нет, простуда не проходит [77].

21 января, 1981, среда.

Встал в 6,00., работал до 15.00., окончил один ящик - получилось посредственно.

Поругался с Хоней: забыл у пресса угольник, но всё обошлось. Сегодня Зархин сказал, что разряд я получу ещё через 4 м-ца [78].

На техучёбе нас водили в чугунный цех. Страшная духота, страшные условия.

После работы поехал домой, отдохнул, пошёл в школу, поехал ночевать к Лёве. Дед у родителей. Сегодня в обед и с утра напала странная сонливость - ничего не соображал.

Движения - как при сильном опьянении, приступы смеха [79].

Движения - когда иду - задеваю предметы, цепляюсь ногами, иногда бью посуду - когда кушаю[80].

27 января 1981 г., вторник.

Сегодня я взял школьный день. Ночевал у Лёвы (дед пока живёт у мамы с папой). Встал часов в 10.00, пошёл домой, позавтракал, наточил комплект рубанков. У папы был выходной - мы с ним вместе вставили новый замок. Потом съездили в лесоторговый склад - купили обои. В шесть часов я пошёл в школу;

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 56

после неё поехал ночевать к Лёве.

Сегодня сильно болела правая рука - при движении ощущались резкие сильные колющие боли чуть ниже локтя с внутренней стороны; я ничего не мог в руку взять, нести. Так же больно было двигать рукой. С утра был насморк, и небольшая головная боль [81].

Февраль, 1981 г.

Две недели лежал на обследовании в больнице (от военкомата), в гастроотделении [82].

Язвы не нашли. Астено-невротический синдром. После перенесённого гриппа анализ крови 19 тыс. лейкоцитов; РОЭ - в норме [эта запись была дописана позже: в июне - июле 1981 г.] [83].

Май, 1981 г.

С 22 мая по 16 июня лежал в гастро-отделенни - лечился. Отправляли в Могилёв на гастро-фиброскопию - нашли язву двенадцатиперстной кишки и эррозию пищевода. Перед больницей анализ крови 15 тыс. лейкоцитов [84].

Июнь, 1981 г.

С 17 июня по 13 июля я лежал в гастроотделении больницы БШК - лечили язву. Анализ ухудшился – 23 тыс. 500 лейкоцитов. Астенический синдром [85].

Июль, 1981 г.

Из больницы меня направили к гематологу [86], и она дала направление в Минск, в 9-ю клиническую больницу.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 57

27 июля 1981 г., понедельник.

Мы с мамой в Минске, в 9-й клинической больнице, по направлению гематолога Палей Или [87]. В больнице меня смотрела старший научный сотрудник - женщина. Она велела переночевать, а утром придти на приём к врачу в 28-ю поликлинику (при больнице) и сдать анализ крови.

28 июля 1981 г., вторник.

Утром сдал анализ крови, пошёл на приём к врачу - гематологу Людмиле Николаевне [88] (она работает в больнице, и заменяет заболевшего врача). Сначала она не хотела принимать меня, так как Бобруйск обслуживает Могилёвская больница, но, узнав, что меня смотрела старший научный сотрудник, приняла (предварительно куда-то позвонив и посоветовавшись). В час анализ крови был готов. В кабинете врача была ещё одна, доктор; она и осмотрела меня, сказав, что надо ложиться в больницу.

Анализ показал 32 тыс. лейкоцитов, норма - 8 тыс. [89]

Она написала направление в больницу и поставила диагноз - МИЕЛОЛЕЙКОЗ - начальная стадия.

В 15.00. меня положили в гематологическое отделение больницы. Эти два дня сильно болела голова [90]. Я попросил таблетку - через полтора часа мне принесли анальгин. После тихого часа меня смотрел врач Павел Максимович Воронцов [91].

29 июля 1981 г., среда.

Утром сдал анализы: крови (из вены), кала и мочи. Дважды смотрел лечащий врач (сегодня низкое давление /110 х 80/), и смотрел Владимир Владими-

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 58

рович Воеводский (заменяющий ушедшего в отпуск зав. отделением) [92]. Он ознакомился с моими эпикризами из больницы БШК и городской, и взял их с собой, сказал, что отдаст при выписке. Мне назначили таблетки: аскорбинку (зелёную). Вечером мне болело сердце и живот[93].

Я плохо спал.

30 июля, 1981 г., четверг.

С утра болела голова, живот [94]. После обхода сделал кардиограмму. Приезжал Лёва. После его ухода делали пункцию (груди). Проводили её две сестры, врач Воеводский и лечащий /врач/. Кроме меня, её делали ещё троим, [и в их числе] моему соседу пол палате (75 лет). Моему соседу по палате пункцию производил Воеводский [95], а мне лечащая под его руководством.

Сначала наметили место посередине груди, потом смазали его йодом; делают обезболивающий укол (новокаин), а потом пробивают хрящ в этом месте специальной трубкой с ограничителем и рукояткой.

Затем рукоятку снимают; в трубку (диаметр которой чуть больше иглы) вставляют шприц и вытягивают 1 кубик костного мозга (который отправляют на анализ) [96]. Во время пункции шприц оказался неисправен, поэтому его пришлось заменить /вместо 1 кубика у меня взяли 2/ [97]. После этого трубку вынимают и накладывают повязку. Процедура болезненна, хотя через неделю не оставляет никаких следов.

Сегодня мне назначили укол Б-1, таблетки но-шпу, сердечную /маленькую оранжевую/, снотворное - ознобармитал, викалин, и экстракт элеутеракокка [98]. Принял но-шпу и экстракт. Сегодня у соседа по палате температура поднялась до 41, хотя обычно вечером

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 59

поднимается до 38-39. Спал плохо.

31 июля, 1981 г., пятница.

Почти весь день болела голова. Укол не делал; утром и в обед принесли викалин, но-шпу, сердечную и белую /маленькую, сладкую/ таблетку [99]. Принял утром - экстракт; в обед - сердечное, белую таблетку; после тихого часа - но-шпу. На обходе - давление 125 х 80.

Врач сказала, что из вены анализ хороший, а пункция будет готова в понедельник[100]. Я попросил уменьшить количество таблеток, так как я только две недели как вышел из больницы[101]. Но она сказала, что таблетки не повредят. Она сказала, что с понедельника уходит в отпуск, и палату будет вести Воеводский. В 11.00. приходил Лёва - он сегодня уезжает[102].

Соседа по палате зовут Иван Константинович - у него сегодня впервые за длительное время низкая температура - ниже 36, вместо обычной для него 38-39. Лёва принёс книгу Мигеля Отеро Сильвы "Пятеро, которые молчали" или "Онорио" - очень сильная книга.

Сейчас принесли таблетки. На тихом часу я спал. После обеда ходил в сад /интерната/. Сегодня мне отменили белую таблетку [103]. Вечером рисовал. Приходила тётя Лиля [104] \- ей сегодня 50 лет. Отправил письмо домой. Лёг спать в 12.00.,

заснул во втором часу. Спал плохо.

1 августа, 1981 г., суббота.

Начался последний месяц лета. Проснулся в 8, встал в 9, не выспался. Болела и кружилась голова [105], читал книгу. День холодный и пасмурный. Укол не

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 60

не делал. Смотрел кино, рисовал. Была тётя Лиля [106] \- отдал Лёвину книгу.

3 августа, 1981 г., понедельник.

Проснулся, как и вчера - в 15 минут восьмого, свело ногу. Обход делал Воеводский. Назначил тройчатку (укол), анальгин, димидрол, но-шпу, отменил сердечную и экстракт. Оставил викалии, назначил белую таблетку толщиной с викалин, но меньше, и таблетку светло-масляного цвета [107], назначив 5-й стол [108]. На вопрос о пункции ответил, что ещё не смотрел. Я попросил назначить электроэнцефалограмму - не назначил. В десять звонил Лёве - он сказал, что если мама и папа не приедут завтра, то он приедет в среду. В последнее время стали болеть почки, я часто хожу в туалет... [109] Вечером был на улице, потом сидел на окне в палате. Лёг в 2.00.

4 августа,1981 г., вторник.

Встал в 9, позавтракал и умылся, сделал зарядку. Лёве не дозвонился.

Вчера положили нового больного - гемоглобин - 4 (8 лет тюрьмы), ему 27 лет. Около 12-ти часов приехали мама и папа, были до трёх. На обходе врач спрашивал (без моих жалоб), не связываю ли резь в животе с тем, что я часто мочусь, сколько раз я хожу... [110] На все вопросы я отвечал отрицательно [111].

Врач сказал, что пункцию ещё не смотрел [112]. Мама говорила с врачом - сказал, что пункция показала то же, что и анализ крови [113]. Назавтра он назна-

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 61

чил мне энцефалограмму (после повторной просьбы). Он сказал, что ещё не назначил мне лечение, так как опасается за язву (я спрашивал, можно ли мне пройти курс лечения амбулаторно - врач ничего не ответил) [114]. Когда спросила мама, то сказал, что будет решать в конце недели. Тихий час продремал - сильно болела голова [115], после тихого часа делали укол \- "тройку" [116]. Вечером ходил к озеру, не рисовал, лёг поздно.

5 августа, 1981 г., среда.

В 7 разбудила медсестра - пришла раздавать таблетки. После обхода заходила ещё несколько раз. Кричала, чтобы мы вставали. Когда поднялся - всё болело.

В 9.45. пришёл врач, внимательно осмотрел колени, поясницу, задавал вопросы[117]. Сказал, что, ьвозможно, это радикулит [118]. Назначал консультацию невропатолога - на 7-е[119]. ЭЭГ [120] мне сегодня не делали - врач ушла в отпуск. Когда пошёл на ЭКГ - резкая боль в пальцах[121]. Назавтра ьназначили рентген крестцовой части-позвоночника, таблетку цитрамона - от головной боли[122]. В тихий час не спал - болела голова [123]. Делал плетёнку из капельницы.

В 5 заснул, встал в 7 - боль в голове, боль, неприятные ощущения в ногах, ягодицах, возле суставов – ни сесть, ни повернуться [124]. Т нормальная [125]. Взял таблетку анальгина - анальгин не помог, тогда таблетку цитромона и 2 олететрина [126]. В 9 был у тёти Лили [127]. Был на улице до10 часов. Лёг спать полпервого. В 10 утра звонил Лёве - обещал приехать в пятницу.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 62

6 августа, 1981 г., четверг.

Проснулся в 7.30. - пришла сестра делать укол - "тройку" - не дал. В 8.00. встал, рисовал, сделал рентген, после завтрака рисовал. С утра болела поясница, но общее состояние - нормальное [128]. После завтрака делал анализ крови из пальца - гемоглобин 20,8 [129]. Обход был полдвенадцатого, врач осмотрел быстро, на вопрос о выписке сказал, что лечение миелолейкоза ещё не проводилось из-за язвы [130]. Я сказал, чтоб назначили. Врач объяснил, что надо подождать неделю, чтобы знать, как они действуют[131].

Звонил Лёве - завтра будет. Витамин я не делал. К тёте Лиле не заходил, дяде Давиду не звонил, после обеда рисовал. В тихий час спал. После ужина делал "тройчатку" - болел живот. К 5 часам разболелась голова [132]. Из таблеток дают цитромон, дексометазон, беластэзин, викалин [133]. После 8-ми пошёл на улицу, в 10 вернулся, смотрел кино. Сегодня боль в ягодицах меньше. А пальцы при ходьбе болят. К вечеру разболелась голова [134]. Лёг спать после 12-ти.

7 августа 1981 г., пятница.

Встал в 9.00. Позавтракал, общее состояние нормальное [135]. Обход делала зав. отделением и Воеводский. Сказали, что таблетки от миелолейкоза назначить нельзя - обострится язва [136]. А можно меня выписать, так как миелолейкоз образовался от эрозивного гастрита. Его и надо лечить [137]. В пол-12-го приехал Лёва. Я собрал вещи и уехал (за выпиской надо приехать в понедельник). В два мы выехали,

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 63

в шесть были дома. Лёг спать я поздно. Сегодня весь день болела голова [138].

8 августа 1981 г., суббота.

Спал плохо, но выспался. Встал - состояние 4 м нормальное, но болят мышцы - когда вытягиваешь руки, ноги, сгибаешь спину [139]. Сделал зарядку, позавтракал, искупался, до обеда чинил готовальни, после ьпереписывал дневник, днём не спал. Потом немного порисовал. Никуда не ходил.

Вечером стал вырезать маску. Без пятнадцати двенадцать услышал удар и страшный скрежет. Сразу подумал про аварию. Выглянул в окно, когда одна из машин ещё кувыркалась, но со всех сторон уже бежали люди. (Авария произошла напротив троллейбусной остановки, что за домом). Я сразу оделся и выбежал на улицу. Вокруг машин уже собралась толпа. Столкнулись "Москвич" и такси. "Москвич" ехал в сторону города, такси на Даманский. Сзади такси (почти посреди дороги) стояла милицейская будка, а за "Москвичём" гнался милиционер на мотоцикле.

После его сигнала будка стала переходить на сторону движения "Москвича" (ему навстречу). Тогда "Москвич" попытался развернуться (на большой скорости, перед идущим такси), но машина, потеряв равновесие и перевернувшись, налетела на успевшее затормозить такси. В "Москвиче" сидели трое угонщиков. Их тут же вытащили (они отделались лёгким испугом) и посадили в будку. Машину перевернули, завели (погнулась только крыша и вылетели стёкла). А в такси только разбилась фара и была незначительная вмятина, но вместо одной зажглись сразу две "мигалки"

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 64 [70]

(поворот).

Спал я плохо - заснул часа в три.

9 августа 1981, воскресенье.

Встал в десятом часу - немного болит голова [140]; сделал зарядку, позавтракал. Мама с папой уехали на кладбище (сегодня такой день, когда едут на кладбище, почтить память умерших и попросить у них исполнения своих желаний) [141]. После завтрака я резал маску. Мама приехала в 12. Я с дедом поехал на кладбище. Там было очень много людей, знакомых - я встретил Лёню (с работы) с отцом и Марика (с работы) [142]. Побывал у бабушки, у деда Зимы [143]. У бабушки я попросил, чтобы всё у нас было хорошо [144]. Приехал домой в 2. После обеда я рисовал, потом вырезал. Вечером сходил в парк, собрался в Минск, записал в дневник. В 12 лёг спать.

10 августа, 1981 г., понедельник.

Встал в 40 мин. 5-го, не выспался. Позавтракал, оделся. В 5.30 вышел с мамой из дома. В 6.30 уже ехал в Осиповичи на дизеле. В 11.00. был в Минске. В 11.15. в больнице (из Бобруйска /до Осиповичей/ с нами ехал Лёнин [145] папа /до Минска/, и тёти Светы (с 4-го этажа) папа (он - Стась [146] – лучший настройщик в городе), и её сестра (едет поступать).

В отделение поднялись на лифте. Я сразу заглянул в свою палату. На моём месте лежал парень, который работает в больнице лифтёром. У него гемофилия и тромбоцитопения, т.е. нет в крови тромбоцитов. У него потёк сустав /колено/. Врача (и пока подпишут больничный) мы ждали до 2-х. Врач - Владим. Владим. [147]

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 71

Воеводский - делал обход. Потом я и мама поговорили с ним. Он дал рекомендации, рецепты, пожелал мне хорошего здоровья, пожелал найти работу (чтоб ничего не делать и много денег получать), велел заниматься гимнастикой и обтираниями. Я поблагодарил и попрощался с ним; пообедал; взял больничный; попрощался со всеми. Потом мы с мамой зашли к тёте Лиле [148]. Мама звонила дяде Давиду и тёте Соне [149]. Они сказали, что у Фимы тяжёлая ангина.

После больницы мы сразу поехали на автовокзал (поездов не было) и взяли билеты на 16.30. Времени почти не оставалось. Мы зашли в продовольственный магазин - не успели ничего купить, и в 16.40. уже ехали назад. После Осиповичей мы сделали остановку - вышло из строя правое заднее колесо. Через 40 минут его заменили, и в 8.15 /веч. [150]/ мы были в Бобруйске.

Я устал, так что лёг спать рано - в 11.00.

Спал хорошо, но не выспался.

11 августа, 1981 г., вторник.

Мама разбудила в 8.30. Встал, сделал зарядку, позавтракал. Сел вырезать. Сегодня у меня кончился больничный, выданный в Минске (больничный мне оставили открытый). Меня выписали под наблюдение гематолога Палей [151]. В 11.30 мы с мамой пошли к ней в больницу. Она в отпуске. Нас послали к участковой (Гринчук, 1-я п-ка [152]). Она на II смене. Взяли номер. Пошли в военкомат (я зашёл к Юре [153]).

От него пошли к нам, сыграли в шахматы - я выиграл - Юра без 2-х ладей. После обеда поспал, пошли в 16.00. к врачу, - та направила нас к зав. отдалением. Та

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 72

сказала, что, так как я работаю на з-де Ленина, то должен завтра идти на приём к врачу завода - в 4-ю поликлинику. После поликлиники мы с мамой зашли к тёте Розе [154] (неврология, больница городская).

В восемь были дома...

Сегодня мне прибыла повестка в военкомат, на завтра (видимо, на сборы). Я ещё немного повырезал маску, поужинал и пошёл в парк [155]. Там привезли новый орган (вместо старого - "Юность-73" - 75-ю), на нём была "присоска" - "Эквалайзер с фазером" /США/, делала интересный эффект. После парка Лёва сказал, что к нему принесли американскую магнитолу - "Филипс". Мы пошли к нему её смотреть – это отличная вещь. Я остался у него ночевать. Легли в 2.

12 августа, 1981 г., среда.

Встал в 8.30. \- выспался. Сделал зарядку. В военкомат не пошёл - забыл. Лёва сказал, что ему обещали на пару дней магнитофон, и надо поехать на Шмидта, взять его. Мы поехали, там никого не было. Мы зашли к нам позавтракать. Там меня ждала мама - надо идти к врачу. Мы обратились сразу к зав. терапевтическим отделением; она направила меня к врачу з-да Ленина (приняла новая врач; Кустанович ушла на пенсию).

Нас сразу приняли, выписали новый больничный на 10 дней, до 31-го /по - линии ВКК [156]/, после чего должен пройти ВКК. (Врач мне также сказала, что первый раз у меня был плохой анализ крови после гриппа - 19 тыс. лейкоцитов (но Кустанович "не обратила на это внимание"; как сказала новая врач – тогда была эпидемия гриппа, и "трудно было за всем уследить"). Вообще поведение Кустанович более чем странно).

Выписался в феврале из больницы [157],

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 73

(обследования по линии военкомата), где мне сказали, что у меня предъязвенное состояние, и я нуждаюсь в госпитализации и лечении. Я пошёл к Кустанович, чтобы 03 я она направила меня на лечение, но она в резкой форме отказала, велела зайти через месяц.

Она говорила, что мне надо идти в армию, а не ходить по врачам. В феврале же я заболел гриппом, который дал осложнение - анализ крови показал 19 тыс. ьлейкоцитов при нормальном РОЭ, но она этого не "заметила" и даже не сообщила об этом мне, а закрыла

больничный.

Когда я пришёл через месяц, то она опять не дала направления в больницу (я ещё несколько раз приходил /3-4 раза/ - пока, наконец, в мае меня не направили в больницу [158]). Причём, каждый раз она повторяла про армию. Перед тем, как лечь в больницу, мне в поликлинике сделали анализы. Анализ крови - 15 тыс. лейкоцитов (она сказала мне: 10 тыс.). Она /врач {Кустанович}/ почему-то очень встревожилась - побежала сама в лабораторию перечитать анализ. Это было 21 мая, а назавтра меня положили в больницу,

в гастроотделение. С момента гриппа /февраль/ прошло 3 м-ца.

В больнице вдруг анализ крови у меня стал хороший. Сначала я пять дней пролежал на коридоре – мне ничего не делали - каждый день смотрел другой врач. Потом меня положили в палату, которую вели практиканты /сменились трое/. Иногда делал обход зав. отделением Петруша, он мне всё время говорил: "Ты у меня всё равно пойдёт в армию" (что удивительно напоминает Кустанович). По маминой просьбе меня отправили в Могилёв, на гастро-фиброскопию (где нашли язву,

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 74

эррозию). 16 июня мама забрала меня из больницы [159] и перевела в больницу БШК (по знакомству - хирург Борисов). /Причём, когда мама хотела при выписке дать Петруше торт, он усиленно отказывался/.

Забрала меня мама потому, что меня почти не лечили (давали болеутоляющее и витамины). На БШК мне сделали анализ крови - 13 тыс. лейкоцитов. (Видимо, и в гор. больнице у меня был плохой анализ крови, но Петруша, как и Кустанович, "не обратил внимания" /правда, назначил консультацию кардиолога и невропатолога, которые не были проведены [160]/).

На БШК я пролежал по 13 июля. Анализ крови стал 23 тыс. лейкоцитов - назначили консультацию кардиолога [161] \- она посоветовала обратиться к гематологу. Меня выписали под её наблюдение[162].

Она дала направление в Минск. Там анализ крови был 32 тыс. лейкоцитов, меня положили в гематологию, где я пролежал с 28 июля до 10 августа. Там мне доставили диагноз миелолейкоз, и сказали, что его нельзя лечить из-за язвы [163]. В настоящее время у меня 37 тыс. лейкоцитов [164].

После врача я заходил в цех - отдал больничный. Потом поехал домой - пообедал, поспал.

С 5 до 9 рисовал, потом писал дневник.

Лёг в 12.40.

13 августа 1981 г., четверг.

Встал в 9.30. Сделал зарядку, позавтракал, пошёл делать [165] картину - не получилось. До обеда вырезал маску, потом пошёл с мамой в универмаг - купили 2 рубашки. В универмаге я видел бонги /советские/, стоят 66 руб.

В 5 часов мы с Лёвой пошли на КПД [166], где у него была репетиция. Ушли мы оттуда в восемь. Пошли к нам, поужинали,

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 75

Лёва ушёл домой. Вечером к нам приходила тётя Роза /Марголина/ [167]. Мама её спрашивала, как лечить язву. После ужина я сел вырезать маску, лёг в 12.30.

14 августа, 1981 г., пятница.

Встал в 8.30 - выспался. Ночь сегодня была холодная /в 6 часов я просыпался, встречал рассвет/. Встал, ьсделал зарядку, позавтракал. До без пятнадцати 12-ть вырезал маску, потом пошёл к Лёве - у него был парень из "Гусляров" - ансамбля /Москва/, который когда-то руководил группой, где Карась: Рафик[168].

Лёвиных песен не взяли. В час пошли к нам пообедать. Я сел на балкон - загорал и вырезал маску. Лёва читал мне дневник - про 31-е декабря - 1-е января 1981 г.

В 5 часов он пошёл на репетицию на КПД. Маме с утра было плохо - высокое давление, болела голова. В 6 она пошла за пайком. А я к семи подошёл на КПД - играли тему "Машины времени", исполнение мне понравилось. В восемь часов я с Лёвой пошёл в парк - на репетицию, Лёва думал, что он опоздал - но не было самого Юры /Шланга/. Когда он пришёл, они 5 мин. поиграли, потом долго подключали магнитофон, потом Таня изучала свою партию, а все пошли на улицу. Я отсидел 2 отделения и пошёл домой /на ударных в этот день почти всё время сидел Герман - сегодня приходил Андрей [169]/.

Дома у меня разболелся живот [170], а я в 11 лёг, читал до 12.30,

\----------------------------------------------------------------------------------------

Примечания в двойных скобках встречаются в оригинальной тетради Дневника Виталика, другие сделаны при редактировании - Лев Гунин.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 76

Потом никак не мог уснуть - приходили мысли о невыполненном долге... /Сегодня мы с Лёвой ходили в универмаг - смотрели бонги, купили батарейки /Индия/.

15 августа, 1981 г., суббота.

Встал в пятнадцать минут 8-го, сделал зарядку, позавтракал, написал дневник. Сел резать маску.

В 11 подошёл к папе - отдал Лёнину фотокарточку[171]. Потом пошёл к Юре Блувалу /гомеопату/, по дороге зашёл в аптеку - там был плантоглюцид [172]. Пошёл к тёте Софе, там были Лёва и Фима [173]. Она выписала нам рецепт, посмотрена выписки из минской больницы и сказала, что можно подъехать в Москву, хотя ничего страшного у меня нет. В 2 часа мы пошли на базар, там встретили Илю Палей /гематолога, которая направляла меня в Минск/, она посмотрела мои выписки и сказала, что пункцию мне могли не делать [174], и в Москву нам не надо ехать [175]. А тётя Софа сказала, что к Блувалу идти не надо [176]; лекарства по рецепту, выписанному тётей Софой, давали в аптеке - угол Минской и Урицкого.

Мы пришли домой, пообедали. Я выжал яблочный сок, сел вырезать. В семь пошли в аптеку. Нам там сказали, что без зав. аптекой нам там плантоглюцид не дадут, и чтобы мы пришли завтра. Мама пошла домой, а я в универмаг - купить батареек - поставить их в часы и в приёмник. Приёмник работал только на длинных волнах. Я разобрал его, почистил контакты, подогнул их, смазал все механические передачи.

Сегодня приходил Лёва - говорил, что у них что-то намечено с филармонией. Говорил о своей золотой мечте - играть в театре, писать для него музыку. После ужина резал до 2-х часов.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 77

16 августа, 1981 г., воскресенье.

Встал в 10, умылся, позавтракал, сел резать. Слушал приёмник. Приходил Лёва - говорил, что на КПД есть бонги. Мы договорились с ним во вторник ехать в Глушу, купить проигрыватель "Аккорд" /93 рубля/.

После обеда мы смотрели кино про жизнь Изопа, древнегреческого баснописца-раба: очень сильный

фильм.

В 5-том часу к маме пришла её бывшая ученица Валя [177], которая теперь живёт в Москве, работает журналистом, а её муж, которого она любила со второго класса и который тоже ученик мамы – военный /капитан/. Она очень красива, ей лет 35. Мама ей показала мою резьбу - ей понравилось. Она приглашает нас заехать, если мы будем в Москве. Ушла она в десятом. Я всё это время резал и успел довольно много.

После ужина пошли в парк. Пришёл домой, немного порезал.

Лёг спать в 1.30. Перед ужином болел живот [178].

17 августа, 1981 г., пятница.

Встал в 9.30, Сделал зарядку, после завтрака пошёл в "Горизонт" [179] \- купил микротелефон для приёмника. Потом сходил в аптеку. Был дождь, а я не одел пиджак, не взял зонтик. Было холодно. Я простудился [180].

После аптеки мы с мамой сходили в книжный магазин - я купил несколько книг по искусству. Потом мы заходили в военторг - я там посмотрел радиолу "Вега" за 208 руб. После обеда мы с Лёвой сходили в комиссионный и военторг /мне не надо было идти; я очень устал, болела голова, хотелось спать [181], но пошёл/. В комиссионном мы посмотрели проигрыватель "Электроника" -170 р., и кассетный магнитофон /стерео/ "Весна" –

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 78

за 320 руб. По пути в комиссионный магазин мы зашли в "Горизонт" - Лёва себе купил микротелефон за 3 руб. Посмотрели пластинки, проигрыватель и магнитофон. Оттуда мы зашли на почту - Лёва заплатил за телефон - там были Киря [182] и органист Карасей [183] \- они отправляли письмо в Чехословакию.

После комиссионного мы зашли в книжный магазин, оттуда в военторг - посмотрели "Вегу".

Договорились о Лёвой в среду поехать в Глушу, купить проигрыватель "Аккорд" - 90 руб. Домой пришли в 4, покушали, отдохнули__________, и я с Лёвой поехал на КПД, на репетицию. Там мне стало плохо – глаза застилало что-то вроде дыма, болела голова [184]. Я пошёл домой. Лёва тоже себя плохо чувствовал, устал. Он ещё остался. Дома мне поставили горчичники, попарили ноги, принял олететрин, малину.

Лёг спать в первом часу. /Температура нормальная/ [185].

18 августа, 1981 г., вторник.

Сегодня встал поздно /температура нормальная/, но чувствую себя неважно, весь день был дома [186].

Несколько дней побаливает сердце [187]. До обеда ничего не делал - бесился, слушал приёмник, играл в шахматы со Славиком /я без тур и королевы/ [188], он выиграл. Потом я взялся переделывать палочки.

Приходил Лёва - он тоже больной.

Сделал палочки, до вечера стучал, читал.

В 12 у деда опять были, завихрения. Мы с палой его еле успокоили.

19/августа, 1981 г., среда.

Встал в 10, чувствую себя нормально. После завтрака пошёл к Лёве - отнёс покупки. Он одолжил ещё один магнитофон и переписал записи своих песен, с наложением

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 79

голоса. Я ему помогал. Я показал ему сделанные мной палочки - высоко оценил [189].

С утра была тёплая погода, потом солнце спряталось, подул холодный ветер. А к вечеру стало очень холодно. В 12 к Лёве пришла мама, мы пошли с ней в конструкторское бюро напротив моей вечерней школы, но нам сказали, что надо было приходить вчера, а сегодня художника уже взяли[190]. Мы пошли к папе, а мама - на базар, потом на телеграф - звонить тёте Лиле насчёт билетов в Москву - на 22/VIII, но не дозвонилась /по-моему, я спутал: это было после обеда, а не до / не успели/.

Пришли домой в 7 час. Я сделал яблочный сок, поужинал, до 9-ти смотрел фильм "Место встречи изменить нельзя", потом пошли на телеграф звонить тёте Лиле /мама не дозвонилась, и я тоже/.

В 10.00 я взял палочки и пошёл в парк. Я спросил у ударника, нужны ли палочки. Он сказал, что они лёгкие - для "джазовых дел"... Я хотел продать их за 3 руб., Лёва сказал - за 5, ударник не взял.

Лёг в первом часу. Спал плохо - то засыпал, то просыпался, мучился всю ночь[191].

20 августа 81 г., четверг.

Встал в 8.55, сел писать Дневник.

В 9.30 сделал зарядку, позавтракал, мама ушла звонить тёте Лиле. Я собрался в школьную библиотеку за учебниками. Пришла мама, сказала, что тётя Лиля может достать билет на 23-е [192]. Я пошёл в библиотеку, взял учебники, отнёс их папе, отдал Лёнину плёнку печатать. А сам сходил к Евгению Ивановичу [193] \- не было дома. По дороге домой встретил маму /она возвращалась со станции "Бобруйск" - ходила за билетом/. Оттуда я пошёл к

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 80

Юре [194]; сыграл с ним в шахматы, один раз выиграл - Юра играл без двух тур. После обеда в 14.20 пошли к Лёве - у него и у меня разболелась голова [195]. Я лёг, поспал до 16.30, пошёл домой, опять лёг спать. Мама с дедом пошла в сберкассу - дед мне обещал дать 50 руб. на выздоровление. Приходил Лёва - договорились завтра поехать за проигрывателем в Глушу в 12.00.

Смотрел третью серию фильма, потом программу "Время". Немного рисовал. Вечером приходил Лёва, сказал, что мамина знакомая даёт 2 билета на Москву, на автобус, на 24-е число. /Сегодня весь день кружится и болит голова, горло; насморк; температура нормальная/. Опять я часто бегаю в туалет, хотя почки не болят. Вчера и сегодня болел сустав - запястье - правой руки: видно продуло[196].

Завтра идти на ВКК. [ВКК – врачебная комиссия, освобождающая временно от работы, дающая справку на лёгкий труд, или присуждающая статус инвалида, дающий право на пенсию по инвалидности. – Прим. Редактора.]

Лёг в 12.00.

21 августа 1981 г., пятница.

Встал в 7.00, сделал зарядку, позавтракал, поехал в поликлинику /Северную/; мама \- за билетами /в 3: на 4 часа на завтра/.

У меня сегодня кончился больничный, И мне надо на ВКК. Я пришёл в поликлинику в

9.30, мой врач принимает с 12-ти до-3-х часов. Я подождал маму до 10 часов и пошёл к Лёве, он как раз спускался по лестнице с Софой.

Мы пошли на автобусную остановку, на Дзержинскую. Автобус на Глушу уже ушёл. Софа пошла домой, а мы на попутную машину. Магазин был закрыт на переучёт, и

проигрыватель мы не купили. Оттуда мы поехали в поликлинику, были там в 13.00. Там была мама, она ждала меня с 12-ти часов.

Полвторого прошёл ВКК, дали справку на лёгкий труд.

Зашли на завод к тёте Рае - в плановый отдел, видел я начальника цеха Буделкова - он пожелал мне здоровья,

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 81а

выйти на работу [197].

Тётя Рая оказала, что меня могут перевести на заводе художником. В поликлинике

мне продлили больничный до 1-го сентября. У меня так разболелась голова там, что я еле дошёл домой [198].

Пообедал, поспал, пошёл к Евгению Ивановичу, он уже лучше себя чувствует, ещё на больничном /с первого сентября выходит на работу/, но рука /правая/ по-прежнему плохо работает[199]. Он был занят - делал полку. Принял меня холодно - видно, жена, опасаясь за него, не разрешала долго сидеть со мной. Она даже не пригласила меня в дом. Евгений Иванович посмотрел мои рисунки, сказал "хорошо работаешь"; мы с ним немного поговорили, и он мне намекнул, что ему некогда, правда, сделал это очень

интеллигентно.

После него я пришёл домой, стал собираться в дорогу, посмотрел последнюю серию

фильма.

Лёг в час.

/В поликлинике меня принимала участковый врач з-да Ленина Яркина Елена Николаевна/.

22 августа, 1981 г., суббота.

Встал в 8.00 - разбудил папа - сделал зарядку, умылся, позавтракал. Сложил инструменты, сходил к Лёне /заболел гриппом/ [200]. Отдал фотокарточку, поехал к Лёве, с ним в аптеку на станцию "Бобруйск", взяли гастрофарм.

Заходили в книжный магазин - взяли "Древнерусскую миниатюру", открытки с

репродукциями [201].

В 12.30 были дома, собрались в дорогу. Приходил папа на обед - попрощался. В

15.20 вышли из дома. Автобус отходил от станции "Бобруйск". Это дополнительный рейс.

Отъехали в 16.00, попрощался с Лёвой и дедом. Они трое переживают - каждый по-своему.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 81б

Без происшествий ехали. Не спал всю ночь.

Мама вечером себя плохо чувствовала, но ночь спала.

23 августа 1981 г., воскресенье.

В 5.50 [202] были в Москве.

В 6.15 поехали на Рижский вокзал /а приехали на центральный автовокзал/. В

7 были там, в 5 минут восьмого позвонили тёте Маше [203]; тётя Маня, дядя Морис и Люба с Машенькой [204] были там с пятницы /так что телеграмму, посланную мамой в пятницу - "выезжаем... 22-го в 16.00, встречайте - Рижский вокзал... ресторан", - они не получили/.

Они сказали нам взять такси и ехать к ним.

В 8 взяли такси, в полдевятого были у тёти Маши.

Тётя Маня и Люба ещё спали. Дверь нам открыл дядя Морис.

Нас встречала тётя Маша /вернее, бабушка/ и тётя Галя. Вскоре встали Люба, Машенька и тётя Маня. Мы сидели в комнате и рассказывали про себя, спрашивали, шутили. Встали и сыновья тёти Гали - Саша, и старший, Андрей.

Я отдал Любе колодочку[205] /с опозданием на полгода/... Мы пошли умылись. Без двадцати 10 сели позавтракать. В 10 стали укладываться, дядя Морис пошёл проверить машину. Вышел Александр Петрович, муж тёти Маши. У него плохо с сердцем. Я отдал Любе список книг, написанный Лёвой – она обещала попробовать достать.

В 10.00 все попрощались, тётя Галя обещала взять [206] нам билеты на 8/IX [8 сентября] до Бобруйска.

Тётя Маня попрощалась с Любой /Люба приглашает меня, Лёву к себе[207]/, и мы поехали. По дороге меня поразило обилие церквей, соборов - красивых, но забытых и полуразрушенных. Поразила резьба, украшение домов - это было чудо; такого я никогда не видел; поразила меня природа – необычайно красивая в

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 82

этом году. Погода была жаркая, солнечная. Везде было много милиции - в связи с засухой опасность пожаров; не разрешали останавливаться. Но мы несколько раз постояли, один раз даже собирали грибы.

Через Рязань мы не проезжали. Проезжали через Гусь Железный - интереснейшая полуразрушенная церковь. Сколько воспоминаний связано у нас с этим местом! [208]

В Касимов приехали в 6 часов. По дороге немного спали, но устали порядком.

Расположились. Квартира, хоть и маловата; но обставлена со вкусом, очень уютно[209].

Лёг спать в 11.30.

Спал отлично, здесь тишина, и отменный воздух.

24 августа 1981 г., пятница.

Встал в 9, сделал зарядку, умылся, позавтракал.

С 10 минут 11-го до 12.00 писал дневник. Позавтракал второй раз, выбросил __________ведро [210] и пошёл на почту, дать телеграмму домой, но почта была закрыта на обед.

До обеда читал журнал, в два пообедал, пошёл дать телеграмму.

До 5-ти конструировал плиту (кухонную).

В пять пришёл дядя Морис с работы [211], и мы поехали на дачу - очень красивое место, неподалёку стоит красивейшая полуразрушенная церковь.

Туда и назад мы проехали по центру Касимова, мимо школы, в которой я учился, мимо бывшего дома тёти Мани, где она жила раньше.

В 9 вернулись домой. Поужинали - у меня разболелся живот[212]. Смотрели спектакль - а дальше - тишина...

Я занимался плитой, кое-что получилось.

В центре ничего не изменилось.

По дороге заезжали к судье Мармилову [213]. Я его узнал - очень хороший человек - седой, но добрый, весёлый, общительный. Сказал, что сын Володя должен приехать на следующей неделе.

Спать лёг в 12.45.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 83

25 августа 1981 г., вторник.

Встал в 9 часов. Сегодня тётя Маня дома /работает через день/.

Позавтракал, искупался, до обеда рисовал плиту.

Мама спала, потом сходили в продовольственный магазин - купили персиковый сок. После обеда опять рисовал плиту.

В пять приехал дядя Морис, и мы поехали в две деревни, к знакомым. Первые знакомые живут в Москве, а снимают дачу под Касимовом. В этой деревне пять жилых домов. Очень красивые места. Там мы пробыли до полвосьмого. Дядя Морис разговаривал с хозяином дачи и его братом, хорошим знакомым. Мама с тётей Маней разговаривали, беседовали с хозяйкой, а я сначала занимался фотоаппаратом "Этюд", а потом играл с их сыном /ему 3 года/ и с его сестрой четырнадцати лет.

После мы поехали ко вторым знакомым - он работает на добыче камня - щебёнки; дядя Морис договорился с ним про дорогу от дома до гаража. Они добрые люди. Угостили нас ухой. Уехали от них в 9.40. Дома были в десять минут одиннадцатого. Обе деревни находятся на другой стороне Оки. Когда ехали назад, мост /понтонный/ развели, было уже темно. Я ходил к краю развода, смотрел на великую русскою реку - красота захватывающая. После того, как приехали, доужинали.

Лёг спать в 12.30. Спал плохо.

26 августа 1981, среда.

Встал в 9.30. Позавтракал, сделал зарядку, написал дневник. Занялся плитой.

В 12 мы с мамой пошли в город - до без пяти час ждали автобуса, потом при-

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 84

ехали, сходили а фирменный рыбный магазин - купили мясо креветок, потом в универмаг, купили поднос, заходили в столовую "Теремок", купили пару булочек. Потом пошли в галантерею, мебель, книжный, сельхозтовары, в три промтоварных, в хозяйственный около пристани - купили светильник, в другом защёлки для дверей, на базаре /в магазине, похожий на уменьшенный Гостиный Двор/ примерили костюм и купили шерстяные носки, купили номер для Лёвиной квартиры [214].

Прошли по центру, пошли к старой тёти Малиной квартире - там сели на автобус[215].

Приехали домок в 16.00. Израсходовали 16 рублей.

Дома я занялся плитой /к вечеру кончил - мог сделать лучше, получилось не очень удачно/. Потом смотрел фильм /с 19.45 до 21/ - "Кафе ''Изотоп", про "Атоммаш".

С утра погода была хорошая, солнечная, потом испортилась - пошёл дождь.

Я себя сегодня плохо чувствовал: усталость, синяки под глазами [216]. После кино занимался плитой.

Тётя Маня сегодня работала после пяти; она с дядей Морисом ушла наводить порядок в гараже и ремонтировать машину.

Дядя Морис обещал, что даст 100 г. облепихового масла и скальпель[217].

Лёг спать в 12.45.

27 августа 1981 г., четверг.

Всю ночь был ураганный ветер, не стихал он и днём.

Ночью я плохо спал, несколько раз от ветра открывалось окно.

Встал я в 9 час. 30 мин., сделал зарядку, позавтракал...

Сегодня тётя Маня дома.

Я взял приложение к журналу "Техника молодёжи" - "Искатель", - и читал до

вечера.

В 10 часов мама пошла пройтись по улице, зашла в хозяйственный магазин - купила крем

"Календула" - из лечебной травы,

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 85

от сыпи на лице [218].

После обеда мы в 4 часа с мамой и с тётей Маней пошли в этот хозяйственный

магазин, и - рядом с ним - в продовольственный. На улице был страшный холод, сильнейший ветер. В хозяйственном мы купили упаковку хорошего порошка, ещё две баночки крема и оригинальный подсвечник.

Я отнёс всё это домой, и вернулся назад, а мама стала в очередь за яблоками. Через час она их взяла, и мы пошли домой. Меня немного продуло, и вечером болела голова и был небольшой насморк[219].

Лёг в 12.50. Спал я неважно.

Мама легла на раскладушку, а я на кровать.

28 августа, 1981 г., пятница.

Встал в 8.30 - мама уехала с дядей Морисом и тетей Маней в больницу, сдавать анализы.

Я встал, позавтракал, сложил постель. Вчера меня продуло, поэтому сегодня болят все мышцы[220].

После завтрака я слушал пластинки, потом до обеда читал Уэлса - "Первые люди на Луне".

Мама приехала и варила обед, потом спала. Я пробовал тоже, но не заснул: болела голова.

Сегодня удивительно хороший, тёплый, солнечный день. Поспал, записал дневник, и в 18.30 пошёл с мамой в лес [221]. По дороге встретили дядю Мориса - он ехал с работы. Мы с мамой ходили в лесу около оврага, я опускался в него, насобирал каштаны. На обратном пути мы нарвали лечебную траву "Цикорий", потом смотрели западногерманский фильм "Осторожно, гололёд".

Сегодня на ужин были кабачки - громадные - они выросли на даче у дяди Мориса. У них 3 участка - первый дача, и два возле дома.

Вчера дядя Морис разговаривал в больнице с гематологом, спрашивал про меня. Она сказала, что надо предупредить анемию (т.е. в

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 86

в моем случае: уничтожение красных кровяных телец белыми). Она сказала, что надо лечить язву, пусть я приду к ней - она мне выпишет новое, очень хорошее лекарство. Она посоветовала пить настой крапивы.

До 2-х читал Уэлса - закончил "Первых людей на Луне", начал "Пищу богов".

Спал почти хорошо.

Суббота, 29 августа, 1981.

Встал в 8.00. С утра читал книгу, потом поехал на дачу - немного поработал. Приехал назад, пообедал, в пять нас пригласили на день рожденья к жене Мармилова [222].

Когда приехал, там был их сын - Володя, мой друг; я не видел его лет 7. Мы с любопытством рассматривали друг друга. У них пробыли до 9.30. У меня болел живот и голова [223]. Дома я читал книгу Уэлса - "Пища богов". Спать лёг в 12. Болят суставы [224], зарядку не делал.

Воскресенье, 30 августа, 1981.

Встал в 9.30 - часы испортились [225]. Сделал зарядку, умылся, дочитал книгу. Взял новую - Жюль Верна - "Жангада".

В 11 выехал на дачу - погода солнечная, тёплая, до 12-ти ходили по магазинам - купили подсвечник за 13 рублей. В 12 приехали на дачу. Были там до 5-ти, потом приехали домой. Я читал книгу, смотрел кино. В гараже нашёл велосипед, решил завтра его починить [226], спать лёг поздно.

Понедельник, 31 августа, 1981.

Встали поздно. До обеда читал книгу, потом поехал с дядей Морисом на дачу, после смотрел фильм, читал книгу. Последний день лета - плохое настроение.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 87

Вторник, 1 сентября, 1981.

Первое сентября - первый день осени - дядя Морис, тётя Маня на работе. Встали рано – исключительно тёплый день, солнце. Нашёл в гараже велосипед - ремонтировал, катался до обеда, исколесил пол-Касимова \- какая красота!

После обеда, до ужина, читал Жюль Верна - "Кораблекрушение Джонатана".

Потом смотрели фильм - "Дон Карлос". Звонил в Москву к тёте Зине [227] \- взяла нам билеты на 8/IX, на 10 часов вечера. До часу читал книгу.

Среда, 2 сентября, 1981.

Встал в 7.00 - дали разговор с Лёвой /заказ сделал два дня назад/. Он сказал, что дома и у него всё в порядке. Из двух открыток, написанных нами, он получил одну, сказал, что написал нам письмо.

Позавтракал, сделал зарядку, до одиннадцати катался на велосипеде. Потом пошёл с мамой в город /по магазинам/. Зашли в универмаг - там был проигрыватель "Аккорд" - один в городе, но неисправный.

После обеда я отдыхал, спал, потом поехал с дядей Морисом в магазин "Черёмушки" – посмотреть проигрыватель, но там не было; назад я поехал на автобусе - он поломался - и я пошёл пешком.

Потом опять пытался заснуть.

После работы приехал дядя Морис. Мы поужинали, и до 21.00. смотрели __________хоккей. Потом писал дневник, смотрел передачу "Что? Где? Когда?", после искупался (лёг в первом часу). // На этом запись обрывается. Других записей, сделанных во время пребывания в Касимове, нет //.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 88

1 9 8 2 Г ОД

[Апрель]

Пятница, - 16/IV-1982.

Сегодня получил военный билет.

\- Больше я не военнообязанный - даже в военное время- ! [228]

Воскресение, - 25/ IV-1982.

Утром на крышах лежал мокрый снег, но к 10 часам он растаял.

Сегодня Леня /Лазарев/ [229] получил повестку на отправку в армию на 29/IV.

Четверг, - 29/ IV-1982.

Сегодня Лёню в 5.45 утра отправили в армию.

Провожать его я не пошёл: проспал. Сегодня по-настоящему тёплый, солнечный, весенний день. С 25 по 29 шли проливные дожди, было холодно и сыро.

Саша [230] тоже не провожал Лёню - он улетел к брату в Саратов. Улицы убраны флагами, транспарантами, лозунгами - послезавтра 1 мая; на работу [231] я не пошёл - взял школьный день.

Вчера у Лёни дома были проводы - собралось человек 10 родственников, дядя из Минска – Лёня рассказывал анекдоты, смешил всех. Тётя, мама и бабушка плакали. Всё говорили ему напутствия, инструктировали, просили писать письма. Пили водку, произносили тосты, играли в карты.

К 10.30 я попрощался со всеми и вышел с Лёней, его бабушкой и двоюродным братом (когда собрались родственники, а стол ещё не накрыли, Лёня стал всем показывать альбом с фотографиями - все их рассматривали, вспоминали, как он

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 89

родился, пошёл в школу, училище, на завод, как быстро пролетело время; когда все уже встали из-за стола, Лёня взял недопитую бутылку водки и написал на ней - "выпить в 1984 году 28 мая - в день моего прихода из армии".

Лёня с братом пошли провожать бабушку, договорившись в 11 быть у меня.

Я отправился домой, и к Лёниному приходу окончил второй Лёнин портрет.

Он с братом пришёл без пятнадцати 11-ть. Мама с папой пожелали ему хорошей службы, он в последний раз посидел у меня в комнате, послушал пластинку. Я вытащил свои работы, мы вместе их рассматривали, потом __________сфотографировались на их фоне.

Затем мы прошлись по Минской до почтамта и назад, вспомнили всё то, что нас связывало, о чём мы говорили, думали, чего желали.

Около моего дома я сказал ему "пока", или "до свидания", пожал руку, положил руку ему на плечо, и мы разошлись. Я должен был придти к нему в полпятого утра.

Когда я пришёл домой - то там был Лёва: он только приехал из Минска /Лёня очень хотел с ним попрощаться/.

До часа я полностью закончил портрет, завёл будильник на 4.00 /перед этим недели полторы я его не заводил/, лёг спать... и... встал в 8.30.

Сообразив, в чём дело, я оделся и поехал в военкомат. Но там было пустынно и тихо, пригревало яркое, утреннее, весеннее солнце, и только тут по-настоящему я ощутил, что Лёни нет, что я один. Я вернулся домой и проспал до вечера - мне было душно. По-прежнему ярко светило солнце. В 12.00 Лёня в Могилёве про-

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- стр. 90

шёл последнюю комиссию.

Но, может быть, всё к лучшему - может быть так лучше [232].

Вечером кончал маску, лёг спать около трёх.

[Май]

Четверг, - 6/V-1982.

Сегодня был первый солнечный, по-настоящему летний день. В городском парке люди загорали и купались в озере.

// На этом записи 1982 года обрываются //. [233]

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ТЕТРАДИ

Т Е Т Р А Д Ь В Т О Р А Я

1987 ГОД

[Январь]

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 1

Среда. 7/I - 1987.

На улице сильный мороз - минус 25 С, но светит солнце; голова раскалывается - немного простыл вчера [234]. Лёг спать в 2.00 - заканчивал эскиз кафе "Русский чай". С утра, не вставая до 5-ти дня, делал рабочие чертежи кафе и молочного бара - 9 листов, попутно записал 4 Лёвиных песни. Затем отнёс чертежи; придя домой, записал Саше 2 кассеты и чертил начерталку для одного знакомого до 2 ночи[235].

Сегодня папа уехал в госпиталь под Оршу на 2 недели.

Я сейчас на 2-й группе, - работаю на 1/2 ставки в тресте столовых и ресторанов художником-проектировщиком, увлекаюсь музыкой, почти не рисую, был дважды неудачно женат, со второй женой ещё не развёлся, моя пенсия 83 рубля - это на лекарства и конфеты.

Немного о себе: все свои деньги истратил на аппаратуру - купил японский проигрыватель, японский двухкасетник, усилитель с колонками, бобинный магнитофон.

Во время моего последнего тяжёлого обострения [236], когда от меня ушла жена, моё увлечение музыкой сильно поддержало меня.

2-ю группу мне дали легко, а вот возможность работать досталась тяжёлой ценой. Выплату пенсии мне задержали на 3 месяца, зарплату практически не платили 3 месяца - 1 месяц я был в отпуске - платить не могли, а 2 следующих месяца платили по 15 рублей. Вообще я чудом не был уволен. Видимо, кто-то лез на моё место. После всех этих неурядиц я стал очень раздражительный и нервный -часто срываюсь и кричу.

Зачем я это написал? - прос-

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 2

то с предыдущей записи в дневнике - промежуток в 5 лет. За это время я ни на шаг не приблизился ни к одному из своих желаний, ни к одному из своих идеалов. Я не достиг ни одной цели, не выполнил ни одной программы [237]. Хоть я и стал профессиональным художником и имею достаточно свободного времени.

Четверг. 8/I - 1987 г.

Встал поздно - в 11.00.

Почти весь день бездельничал, только сделал 4 чертежа по начертательной

геометрии.

Вечером сходил в кино, смотрел "Неуловимых" в "Товарище" [238]. На улице мороз – 25 С - холодно.

В 5 утра звонил папа - доехал нормально - он в госпитале под Оршей. Дяде Толе[239] поставили телефон - он теперь звонит каждый день.

У мамы сильная головная боль.

Сегодня нет горячей воды – у некоторых воды нет вообще - где-то авария.

Целый час говорил по телефону со своей женой, наверно, говорил бы ещё, но мама отключила телефон.

Взял себе маленькую халтуру - за 30 рублей сделал 10 планшетов в 18-ю столовую.

Лёг спать в час ночи.

Пятница, 9/I - 1987.

Встал в 10.30, сел за черчение; в 11.00 пришёл Лёва - записали с ним 1-ю песню, после обеда ходил с Леной по магазинам [240], получил зарплату, купил бумагу, пластинку "Машины времени", вечером чертил, смотрел фильм по телевизору, потом опять чертил по 2-х часов ночи.

В "Горизонте" видел Лёню Лазарева [241] \- он покупает завтра цветной телевизор.

А на улице по-прежнему сильный - для Белоруссии –

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 3

мороз – 25 с, хотя погода стоит хорошая, солнечная, но за десять минут, ожидая троллейбуса, можно если не замёрзнуть, то наверняка отморозить уши.

На днях многих ночью забрали на сборы [242].

Лёг спать в полчетвёртого.

Суббота, 10/I - 1987.

Встал в 11.00, после завтрака делал начертательную геометрию - чертил водопроводный смеситель - получилось хорошо.

В 12.00 пришла Лариса [243] \- посидели с ней полчаса, - послушали музыку. После обеда пришёл Лёва, но мы не писали - он забыл кассету с клавирами.

Полчетвёртого приходил Юра [244] \- оператор из "Юбилейного".

В пять пришёл Саша [245] \- мы сходили к Яше [246] домой: он на 2-й смене.

Потом я смотрел по телевизору кино-детектив, после ужина передачу - в гостях у Н. Н. Озерова, потом чертил до полтретьего.

Воскресенье, 11/I - 1987.

Встал в 11.00, позавтракал до обеда, не вставая - делал контрольную Ане - заработал 10 рублей.

Потом зашёл Миша [247] \- забрал чертежи - 11 штук.

Смотрел телевизор.

Потом пришёл Лёня Лазарев - хочет забрать "Ноту" и "Мелодию". Затем, часов в 5, я пошёл к Игорю[248].

Послушал музыку, договорился с Сергеем [249] поменять мой усилитель с колонками на его колонки, и он оплатит разницу.

В восьмом часу пришёл Яша - мы пошли к Лёве - досмотрели у него фильм по Агате

Кристи.

В 22.00 я, Яша и мама пошли к нам. Я посадил Яшу на троллейбус, пошёл домой - помыл проигрыватель.

Вечером болела голова [250].

Спать лёг в 1 час ночи.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 4

Понедельник, 12/I - 1987.

Встал в 10.00 \- проснулся в 9.00 - звонил Лёня - сегодня он будет занят, и вообще \- плохая погода – всё замело. А за окном - 18 с, сильный шквалистый вечер и снегопад. В доме холоднее, чем было в 25-градусный мороз: сильный ветер продувает квартиру насквозь - в зале +17 с.

У меня день отдыха; вчера шла кровь из дёсен - это я несколько дней много работал и мало отдыхал[251].

Поговорил с Леной по телефону - у обоих плохое настроение - у Лены болит сердце, у меня - голова, у обоих - душа.

В 11.00 пришёл Лёва - записали с ним пару песен [252].

Потом сходил в магазин - простоял час в очереди за яйцами [253]. Потом сходил в телеателье - вызвал мастера - вчера испортился новый телевизор[254].

Днём немного поспал. Съездил в сберкассу. Положил пенсию на книжку[255], зашёл на работу к Лёне - он, видимо, передумал брать магнитофон, а только проигрыватель.

Вечером смотрел мультфильмы, программу "Время", фильм про Ивана Грозного. Делал планшет в 18-ю столовую.

Звонил Лёва - у них отключали отопление: t - 14с. Они хотели приехать к нам, но потом батареи, вроде, потеплели, и они остались у себя [256].

Спать лёг в 0.30.

Вторник, 13/I - 1987.

Встал в 9.00 - позвонили с работы.

В 9.30 пошёл на шиньонную - решить вопрос со столяркой.

В 11.00 ходил в комиссионку. В 12 приходил Лёня Перник [257] \- он сейчас играет в кафе "Берёзка" на ударнике.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 5

Посидели, послушали музыку. Потом мы с мамой пошли за пайком[258].

Эти дни был обильный снегопад - не пройти - всё в снегу. Но, правда, мороз поубавился – 12 С.

Пришла Алла с Инночкой - говорит, что еле прошла с коляской - много снега.

Я съездил в столовую - договориться о наглядной агитации. Потом проводил Аллу с Инночкой - с трудом дотащил коляску до её дома - всё в снегу [259].

В 18.00 сходил к Игорю [260], отдал 3 рубля за пластинку, вечером зашёл Яша

[261] \- поиграли в шахматы - он выиграл.

Лёг спать в полпервого.

/Вечером отремонтировал кассетник/.

Среда, 14/I - 1987.

Встал в 700, собрался, взял кассетник - сегодня по плану - поездка в Минск.

В 7.30 зашёл Лёва. В полдевятого уже выехали из Бобруйска с Лёвиным тестем - Семёном - на микроавтобусе.

Машин на дороге много, идёт крупный снег, местами гололёд.

В 12.00 без приключений добрались до Минска.

Температура воздуха утром – 12 С, днём – 9 С.

В Бобруйске утром было – 18 С.

/Мы с Лёвой еле добрались до старого автотехникума; с 7:00 до 9:00 - часы пик, транспорт переполнен, везде давка./

Минске я сходил в комиссионку - кассетник не сдал [262].

Заходили к Владимиру Сергеевичу [263], потом были в библиотеке Ленина.

В 17.00 подъехал Семён.

Ещё час ездили по продмагам, а затем выехали в направлении Бобруйска - в 18:00.

Уже стемнело. На дороге - сплошная колонна машин. Очень скользко - дорога песком не посыпана. Через ьполчаса увидели на обочине "Волгу". Её снесло с дороги в кювет – но

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 6

никто не пострадал. Ещё через час обгонявший нас "Зил" с прицепом понесло юзом на скользкой дороге, и автопоезд начал "складываться", но, чудом выровнявшись, продолжил движение.

Мы же благополучно добрались до дома в 9:00 вечера.

Дома я поужинал, посмотрел фильм про Эдит Пиаф, записал пару плёнок и лёг спать в полпервого.

Р.S. Лёвина малая уже сама ходит, ей через пару дней исполнится годик. Она всё понимает, но говорит только несколько слов, иногда копируя слова других.

У мамы высокое давление - 170 на 130 единиц, у неё сильная головная боль.

Вторник, 20/I - 1987.

Встал в 9.00 - позвонили с работы - сходил в шиньонную - пробыл там до 11 часов. Затем сходил в ьсберкассу - положил 75 рублей - за проданный Яше проигрыватель "Мелодия - 103-стерео", который прослужил мне 5 лет. Затем я пошёл домой - заниматься халтурой - делал для 18-й столовой планшеты - оформиловку. Заодно записал Игорю Гаху [264] плёнку.

После обеда съездил в кафе "Дружба" к Лисициной [265] \- взял у неё 2 кассеты, приехал домой – делал наглядную, заодно записал Ахмедшину Игорю [266] кассету - "Пинк Флоид" -"Стена" [267], затем записал Лисициной, сходил к Игорю и к Мише - взял у него кассеты с "Элой" [268], потом

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 7

опять писал Игорю - до 24.00.

Вечером звонила мама папе в Оршу - он через 2 дня приедет.

У Лёвиной Инночки 18 января был день рождения - ей один годик. Было очень весело, на дне рождения были бабушка Буня [269], я с мамой, тётя Соня [270] и тётя Ида [271], Аня с детьми [272] и Дора с Лёвой и с детьми [273], Рита [274].

Лёва играл романсы, пел. Мы с Ритой танцевали, стол был шикарный.

Я много /для меня/ выпил, но чувствовал себя хорошо. Инночка тоже танцевала под музыку - да ещё как!

Ей первый раз в жизни одели платьице и завязали большой красный бант, платьице было белое. Получилась живая куколка.

У Инночки было хорошее настроение - она улыбалась, повторяла за всеми отдельные слова, хохотала, когда её смешили.

Разошлись все часов в 10 вечера.

Пятница -24/I - 1987.

Встал в 10.00 (вчера поздно лёг - в 3 часа ночи, делал наглядную в 18-ю столовую).

Вчера продал кассетник "ТЕНCHNICS RS-IW" /из мини-комплекса: двухкассетник/ за 1250 руб. Покупал я его за 1400 рублей 24/III-86 г. Продал дёшево, очень, но чёрт с ним, он у меня поработал неплохо.

После завтрака болела голова [275], сходил в магазин, купил продукты, потом положил деньги на книжку, встретил Лёню Перника, после обеда мы с Лёней [276] мои колонки проверяли у него - сравнивали с S-90.

Мои лучше по верхам, девяностые по низам, и, кроме того, 90-е мощнее 70-х, но звучат мои лучше намного.

Часа в 4 пришёл телемастер - мамин ученик, и, хотя она ставила ему двойки, -

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 8

\- починил он телевизор хорошо, и вообще - видно, он неплохой парень.

Звонил Михайлов - главный художник города [277]; спрашивал про моё здоровье и можно ли купить пластинку "Дип Папл" [278].

Потом я смотрел мультфильм, затем искупался.

В 19.00 пришёл Яша. Мы пошли к Лёве - посмотрели у него фильм, попили кофе и отправились по домам - через площадь. Там я встретил Валеру Грайзеля [279], домой пришёл в пол-одиннадцатого. Посмотрел концерт по телевизору, делал наглядную до полпервого.

Спать лёг в полвторого.

P.S. Вчера приехал папа из госпиталя в Лётцах - он там был 2 недели немного отдохнул, но чувствует себя неважно.

В 18.30 приходил Саша Матлак [280], привёз эскизы на шиньонную и молочный бар.

Понедельник, 26/I - 1987.

Встал в 9.30 - позвонили с работы, делал рабочие чертежи в кафе "Русский чай" - потолочная подвеска – и писал наряды. Затем сходил к Гене - записал пластинку "Магнитные поля" Жаре [281] \- вчера её принес Миша.

Мама собралась на похороны - у соседей умер сын - Дворкин - настройщик - Лёня - ему было 39 лет [282].

Мама зашла на 8-й этаж к Бухштаберам - думала, что Белла[283] пойдёт с ней. Ей открыл высокий парень - по маминым догадкам: Аллин муж или жених. Мне позвонила Заседателева Лена [284] \- ей нужна печатная машинка.

В 13.00 - папа пришёл на обед - мы пообедали - я дочертил рабочий чертёж. Пришла

Заседателева - посидели, послушали музыку, я её пообнимал - получилось неудачно - она обиделась,

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 9

заторопилась и ушла.

В 15.00. я поехал в стройгруппу - отдал наряды, затем зашёл к папе на работу - взял гидросульфид.

Сходил в радиомастерскую, зашёл в "Горизонт" - купил плёнку, заглянув в универмаг – посмотрел пластинки; дома нарисовал Мише конверт для пластинки "Scorpions" [285].

Пришёл Яша, сел записывать себе бабину.

Я отнёс Мише [286] пластинку - послушал у него Элтона Джона [287] и встретился с меломаном – врачом Зельцманом [288] \- ему около 50-ти лет.

Затем я сходил к Гене - записал кассету Мише[289] \- заодно поужинал, и мы с Яшей [290] совершили наш обычный вечерний моцион по нестойкому воздуху - сегодня идёт обильный снег и сильный ветер, но тепло: - +2 С.

По дороге зашли к Лёве. У него заболела малая.

Пришёл домой около 11.00, досмотрел фильм "Путь корабля" и ещё какую-то пресс-конференцию.

Записал полкассеты телемастера, лёг спать в час с головной болью и давлением 150 х 100.

Среда, 28/I - 1987.

Встал в 7.30 - позавтракал, побрился, почитал "Декоративное искусство СССР", взял расценки и в 9.15 выехал в 42-ю столовую. Там посмотрел планшеты и договорился о работе. Приехал домой в 10.00.

Сходил в магазин - встретил Сергея Мельникова [291] \- Павловича.

Потом вынес ведро [292] и сдал бутылки в пункт приёма стеклопосуды [293].

Позвонил Саша Струпинский [294] он только приехал с сессии. Я позвонил Саше-официанту [295] \- и договорился об усилителе.

У мамы сильнейший сердечный приступ - она ходила за пайком и несла тяжёлые сумки [296].

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 10

В час пришёл Лёва - мы с ним сходили за усилителем к Мише [297] \- посмотрели его, послушали – Лёве он не понравился. Но я его решил взять, за 900 [298].

Когда мы шли, то Лёва поскользнулся, и у него упали и разбились две бутылки с детским питанием[299].

Я пошёл домой, предварительно посадив Лёву на троллейбус.

Дома пообедал, взял сберкнижку; позвонил Лёва - сказал, чтобы я ни в коем случае не брал усилитель; я его не послушал; усилитель мне, в общем-то, понравился. Я снял деньги с книжки, зашёл к Мише и забрал усилитель. Когда вернулся домой, то /видимо, после разговора с Лёвой[300]/ мама устроила мне целый скандал. Она кричала: "Занеси усилитель немедленно назад!", и т.д. Рвалась позвонить, но я отключил телефон. Тогда она оделась и выбежала на улицу. Позвонила Мише[301] и стала его обзывать и угрожать

ему.

Я же тем временем подключил усилитель, проверил его, увидел его достоинства и недостатки.

Вообще-то я остался почти доволен...

В 16.00 пришёл Лёня Лазарев - мы с ним договорились взять ему телевизор [302]. Пошли в "Горизонт" - выбрали, погрузили. Здесь я встретил. Сашу-официанта - он шёл от меня - поговорили с ним.

Я помог Лёне отвезти на санках телевизор, и занести его на 5-й этаж.

Вернулся домой. Здесь меня ждали Саша Струпинский со своим другом Лёней.

Саша привёз из Минска пластинку и П*инем [303]. Послушали усилитель, сравнили со

старым. В общем, восторгов не было.

Я вышел с ними, пошёл к Лёве. У него болеет малая, да и сами они тоже простужены [304].

Посмотрел у него фильм - восстание Пугачёва, поужинал

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 11

и пошёл домой.

Дома перепаял штекер от наушников, ещё поел, послушал музыку и лёг спать в час ночи.

Суббота, 31/I - 1987.

Встал в 8.00, после завтрака в 8.45 зашёл в 18-ю столовую [305] \- узнать про тексты по наглядной, договорился отдать готовые планшеты.

В 9.00 был у Игоря Гаха [306]. Он сделал мне полку под кассетник; мы с ним съездили в радиомастерскую - договорились про ремонт старого усилителя. Затем я сходил на работу - в Организационный отдел[307] \- забрал у них печатные ценники и обложки меню [308].

Зашёл за эмульсионкой, и в 12.00 приехал домой.

До обеда рисовал часы Лёне [далее: Лёня (без фамилии), Саша и Яша везде - Лёня Лазарев, Саша Струпинский и Яша Каплун], после обеда занимался наглядной в 18-ю столовую.

В 5 часов пришёл Лёва - послушал музыку, я отдал ему фотографии, снятые на дне рождения у Инночки.

Позвонил Саша - мы сдали с ним усилитель в ремонт, потом прошлись в город.

Часов в 7 (семь) я пошёл домой, поужинал, дорисовал часы.

Приехали Саша и Лёня - я отдал эскиз часов.

В 21.00 приехал Яша и сел записывать "музыку с пластов", Саша и Лёня ушли, Яша дописал бабину.

Мы сходили с ним к Свете [309], она отремонтировала мне свитер.

В пол-одиннадцатого Яша уехал домой, взяв еврейские пластинки [310].

Я выпил чай и написал ещё один планшет в 10-ю столовую.

Лёг спать в 1 час ночи.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 12

P.S. Говорят, что у нас в тресте крупная растрата - на 25 тысяч[311].

У Яши сегодня первый раз в жизни было давление 150 х 70.

У мамы плохо с глазом - видимо, лопнул сосудик.

У меня сильно болят передние зубы - на нижней челюсти; из дёсен идёт кровь [312].

Среда, 4/II - 1987.

Встал около 9 часов - хотелось спать и болела голова [313].

Вчера продал колонки С-70 Саше-официанту за 360 руб. [314] , так что сейчас в доме, к маминой радости, будет тихо.

После завтрака сел настраивать (* [315]), потом пришёл Гена - попросил настроить "Техникс". Часов в 12 пришёл Саша Матлак - посидели, поговорили.

После обеда я лёг спать, потом сделал эскиз печати Голубицкому [316] и сходил с мамой за пайком.

Ещё поспал, расчертил планшет кафе Дружбы", взялся за эскиз ценника.

В 19.00 пошёл к Матлаку. Посидел у него до полдесятого - слушали музыку, говорили об аппаратуре, "о жизни", о работе, о перспективах "заработать".

Придя домой, поужинал и сел доделывать эскиз пленника, и набросок обложки меню -Детского кафе. Но сегодня не работается. И вообще - плохое настроение [317].

Лёва вчера отравился - он плохо себя чувствует [318].

От Игоря [319] сегодня пришло письмо - спрашивает про "перестройку" в Бобруйске, пишет, что у них сейчас тепло - вместо обычных - 30 С сейчас -5. Но ему тяжело всё равно - армия есть армия.

Вчера был у Лёвы на репетиции с новым составом ребят. Играют прилично довольно; из аппаратуры есть старая "Ямаха" и 2 японских микрофона, остальное или наше, или "демократов" [320].

Они играют в общежитии за станцией "Бобруйск'".

Р.S. Сегодня Саша Матлак, Толик Жавнерович и Саша Сушко уволились из треста[321], и мне очень жаль.

Я с ними проработал больше года, и за это время были созданы самые значительные работы по интерьерам. Работа-

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 14 (стр. 13)

лось тяжело, но интересно, многому научился, чем им и благодарен. Да, и, кроме этого, в этот период были мои самые высокие заработки - вот я и собрал на аппаратуру и сделал пенсию 82. руб. [322]

Кажется - если я не ошибся, Алла Бухштабер сегодня выходит замуж! [323]. Почему в среду: просто Могилёвскую область временно перевели на другие выходные дни - среда /суббота/, четверг /воскресенье/.

Странно: хотя мне это неприятно, но не в такой степени, в какой, я думал, я это буду ощущать.

Суббота, 7/II - 1987.

Вчера сделал анализ крови. Сегодня в 8.30 забрал его - почти норма [324].

Зашёл в сберкассу - положил деньги - за колонки.

В полдесятого был в тресте - к директору по поводу невыплаченной зарплаты попасть не удалось [325]. Но я поругался зато с Виноградовым [326]. Он отказался платить мне за авторское руководство.

Около десяти я был в радиоателье на площади - мне нужно было получить справку за усилитель. Но инженера не оказалось; меня и ещё одного парня послали в телеателье на Минской 65, и там мы прождали инженера /шло комсомольское, собрание/ почти час. В заключение нашего ожидания он нас, наконец, принял, и заявил, что он пока справки не выписывает, а кто это будет делать - мы узнаем во вторник.

В 11.00 я был дома. Позавтракал во второй раз, прочёл статью про Высоцкого, сел дописал соц. обязательства в "Дружбу" [327].

К обеду пришла Алла с Инночкой. После обеда я немного подремал.

Из кафе позвонила технолог Соня, что за планшетами сегодня не приедет - я могу не ждать.

Я почитал "Технику - молодёжи",

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 15

ещё перекусил и посмотрел телевизор.

В пять часов проводил Аллу домой и сходил в овощной магазин.

Придя домой, разобрал усилитель, и остался недоволен - внутренности не новые.

В шесть часов сходил в "Шоколадницу" - там встретился с Сашей-официантом и Сашей Струпинским. Со Струпинским мы сходили в 5-ю школу на вечер встречи с выпускниками.

В 9.00 я был дома.

После программы "Время" и ужина смотрел по телевизору вечер, посвященный 75-

тилетию Райкина, затем делал планшеты по наглядной.

В 17.00 приходила Таня Минеева [328] с мужем, взяла у меня эскизы на Детское кафе...

В час ночи я сел писать дневник.

Спать лёг около 2-х часов.

Вторник, 11/II - 1987.

Встал в 8.40. После завтрака в 9.30 сходил в 18-ю столовую - получил зарплату - 30 руб. - и отдал остававшиеся планшеты.

В 10.00 был у Лёни - отдал фотографии из Риги [329].

В 11.80 - зашёл в радиоателье - забрал справку и усилитель.

В 13.10 отнёс усилитель в "Горизонт", получил за него 230 рублей.

В 14.80 пообедал.

Пришёл Саша Струпинский - поговорили с ним. Я немного поспал; в 16.30 сел делать эскиз росписи в "Алёнушку" [330].

В 18.00 позвонил секретарю Людмиле Георгиевне [331] \- договорился отремонтировать её магнитофон у Мороза [332].

Пришёл папа - мы поужинали. Пришла мама от Аллы [333].

В 19.30 я сходил к Игорю [334]\- спросил у него, привезти ли ему проигрыватель из Риги; поговорили об аппаратуре, пластах.

Пойдя домой в 21.00 перекусил, доделал эскиз и посмотрел по телевизору кино по Фейхтвангеру о двух братьях-евреях, время действия - 1937 год, Германия, нацизм.

После, в 23.00, сделал эскиз ценника.

Лёг спать в полтретьего.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 16

Р.S. Я немного простыл, чихаю, насморк [335]. Но сегодня мне решительно всё удавалось, и с первого раза. Сегодня для меня был удачный день.

ПИСЬМО К ИГОРЮ [336]

Здравствуй, дорогой Игорь!

Извини, что долго не отвечал тебе. Каждый день собирался, и не знал, что написать про свою жизнь.

Дни проходят мимо - без чего-то главного: спешу, суечусь - весь в пустяковых заботах. А дело - работа - двигается медленно.

Я дома разленился совсем, даже зарядку не делаю [337].

Встаю обычно в 9-13 часов, ложусь в полвторого - три часа. Вечером составляю план на завтра /ещё никогда его не выполнил полностью/, иногда пишу дневник. Рисую - по работе - обычно вечером и ночью. С натуры я не рисовал с лета - и не тянет. Альбомы не смотрю, книги не читаю, зато с удовольствием слушаю музыку и смотрю телевизор. Иногда мы с Яшей и Сашей ходим в кино.

Привет тебе от Лёни Лазарева - он ко мне вчера заходил - мы сыграли в шахматы, послушали музыку, долго говорили, потом съездили на Даманский - и прошлись оттуда пешком[338]. У него всё нормально, но иногда они с Полиной не очень ладят [339].

Я же живу внешне спокойно - дома, с мамой и папой, сыт, обут, одет - мне проще, чем ему, и, тем более, тебе. Мы с ним о тебе много говорили, вспоминали твои проводы, Аллу [340], Аню. Лёня сказал, что время очень быстро летит. Скоро ты должен придти из армии. Каждый из нас по-своему представляет и ждёт этого.

За это время я очень изменился - ты, Игорь, не узнаешь меня, мой внутренний мир - он пуст, там

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 17

горечь. Вечером, когда я остаюсь один, мне хочется бежать от себя самого, забыть многое, что со мною было и что я делал. Вся моя беда в том, что я очень слабый человек - безвольный дурак. Я не извлекаю урока из своих ошибок и повторяю их снова. Как хорошо, что мои родители так много мне прощают и помогают мне подняться после каждого удара. Пусть в жизни, в любви мне не везло, но плохих друзей у меня не было. С друзьями мне повезло [341]. Действительно в мире больше хороших людей, чем

подонков, иначе не было бы смысла ни в одном начинании. Но хорошие люди беспомощны (как правило), а история (как правило) развивается по самому жёсткому сценарию из всех возможных.

Ты спрашиваешь про перестройку [342] в Бобруйске - да, это перестройка, - перестройка /разрушение / старого центра, Базарной площади, других зданий, по масштабам превосходящая размеры других ь"перестроек" [343]. А вот с печатью стало получше -

вспомнили Гумилева, Белого, Ахматову, Марка Шагала и других "забытых". Возможно, будут изданы новые учебники истории, без "поправок". Но я не думаю, чтобы так просто

успокоились те, кто этому столько лет противился. Так что политика будет, мне думается, жёстче и однородней в отношении различных каст населения. Хотя плоды могут быть подчас горче, чем предполагалось заранее. Ведь, приподняв "покрывало", мы обнажим старые язвы и ошибки, которые выставляли как достижения. И кто-то за эти ошибки должен ответить - мне так кажется.

Я бы хотел дожить до таких времен, когда сегодняшние призывы станут завтрашней реальностью - реальностью здоровой и справедливой, когда не будут топтать справедливых и талантливых людей те, кто сытно ест за их счёт. А вообще-то заказывает музыку тот, кто платит по счету за эту "музыку" –

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 18

в 1960-е тоже был подъём с переворотом, и люди поверили в свои силы; может быть, поверят и сейчас. А если поверят, то опять наступят 70-е годы, и [власти [344]] закажут другую "музыку".

Что тогда сделают с поверившими те, что сегодня не успокаиваются? Идея перестройки привлекательна, но трудно верить и опасно находиться среди поверивших /до конца/ - чтобы потом не разочаровываться; поживём - увидим, как искоренится пьянство, наркомания и проституция, утихнет национальная вражда, все будут получать по труду, прорастут талантливые, пробьются деловые, единоличники, повысятся урожаи и надои, и местный "климат" потеплеет - и я пожму руку своим родственникам оттуда, и посижу с

ними за одним столом, не поняв их языка: поживём - увидим. А пока надо дожить, чтобы всё это /будем надеяться/ увидеть [345].

Хотя каждый понимает перестройку по-своему и связывает с ней свои сокровенные надежды и мечты – а они у каждого разные. А перестройка не панацея. Но это живой процесс, не застойный, и он вызовет к жизни живых людей, а не потрёпанных до дыр духов. И правильно сказано, что картина не лозунг – мне кажется, ты, Игорь, это понимал всегда.

Дословно звучит так: "картина и лозунг - вещи разные".

Игорь напиши мне, как ты думаешь: Рубцова примут в Союз Художников в 1987 году? [346]

15/-II-87 г.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 19

Среда, 18/II - 1987.

Сегодня день моего развода с Леной. Я не спал почти всю ночь.

Утром позвонил мастер - Пётр Абрамович [347] из стройгруппы - попросил, чтобы я приехал в шиньонную. Я позавтракал, "быстро" собрался, и часов в 10 уже был там. Мы решили вопрос с потолком, его подшивкой и установкой коробов под витражи

[348].

Оттуда в 10.45 я поехал на трестовском автобусе с Матвеем [349] к Морозу [350]. Автобус довёз меня до "Нестерки" [351] , дальше я пересел на троллейбус. У Мороза сидел Миша Кацнельсон /Кац/ [352].

Я взял отремонтированный магнитофон для Людмилы Георгиевны - секретаря директора [353], и мы с Мишей поехали домой. Дома я пообедал и взялся за наглядную в "Дружбу" [354].

Пришли Лёва с Аллой и Инночкой. Алла спросила, можно ли меня поздравить /с разводом/.

Я не ответил.

Юра - оператор из "Юбилейки" [355] \- попросил записать Высоцкого, и я с удовольствием его слушал.

В полпятого я тщательно побрился, так, что горела вся кожа, замазал кремом провалы под глазами, тщательно оделся - почистил сапоги, одел серое пальто и светлую шапку, красный шарф и джинсы, и в 10 минут шестого выехал в ЗАГС Первомайского района.

Лена - с папой \- уже ждали меня.

Я улыбнулся, она встала, поздоровалась, я спросил, зачем она пришла с папой - она не ответила. Затем потребовала: "Доставай там свои документы...." Я достал паспорт и

свидетельство о браке. Лена держала паспорт с вложенной квитанцией на 100 рублей и справкой об отсутствии у нас детей [356].

Отец Лены сидел молча.

Мы зашли к депутату; она была занята - пришлось подождать.

Я постоял в дверном проёме. Лена где-то за моей спиной. (Ещё в пятницу я был у неё - мы долго целовались и баловались - как некогда, - но в Ленином отношении ко мне как будто выросла какая-то стена.

Она сказала, что

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 20

дала себе слово никогда [больше - Л.Г.] не быть со мной, хотя призналась, что у неё остались ко мне кое-какие чувства. Я же в своих чувствах не изменился - я её люблю - даже после её предательства и тех подлостей, которые от неё видел).

Мне хотелось смеяться, я не верил, что нас сейчас вот так просто возьмут и разведут. Я повернулся и подошёл к ней, улыбнулся; она тоже, посмотрев на меня. Так мы улыбались друг другу, хотя Лена пыталась быть серьезной.

Кажется, я сказал не очень умную шутку, и она ответила "как ты мне надоел", на что я возразил, что "я могу уйти, ну, я пошёл". Лена схватила меня за рукав: "Нет! - а в задумчивости добавила (чуть попозже): "Вот уже и наша очередь".

Мы зашли, нас посадили на стулья.

Женщина-депутат встала и включила свет. Затем попросила наши документы. Я смотрел во все глаза на Лену - и по-прежнему шутил - с ней одной. Она поворачивалась - и... улыбалась тоже. После очередной шутки она сказала: "В этом вся твоя сущность..." Я показал ей язык - она реагировала на это взрывом хохота, который изо всех сил пыталась сдержать.

Тем временем документы наши оформляли, и, когда я бросил туда взгляд, мне стало не до шуток.

Вспомнив, что я сижу в шапке, я её снял, но Лена, увидев мой лоб в морщинах, нестриженную голову, и разглядев синяки под глазами, сказала, что мне её лучше одеть.

У Лены тоже под

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 21

глазами были мешки, но выглядела она хорошо - щёки были румяными, как всегда, и ей особенно шла улыбка. Я задумался; видимо, мой взгляд остекленел.

Лена, взглянув на меня, сказала: "Какой у тебя страшный вид. Вит". Я назвал её Леопольдом [357] \- она не улыбнулась, и начала нервно перебирать пальцами. Тогда я положил свою руку на её руки и сказал ей: "Лена, успокойся".

Когда поставили печати в паспорта, я сказал: "Всё". Мы расписались, и молча вышли.

Ленин отец стоял на улице - курил... Я решил проводить Лену до дома - в последний раз.

Тут только я понял, что нас развели. Лена сказала: "Ну, всё, до свидания", ухватилась за папу, и они побрели, а я за ними.

Я спросил у Лены, идёт ли она домой, и сказал, что провожу её. Она резко отказалась, Я улыбнулся и пошёл с ней рядом. Она протестовала, но, увидев мой взгляд, замолчала.

Молча мы дошли до промтоварного магазина. Там отец отошёл от неё - он понял, что я хочу поговорить с ней[358]. Но она не хотела разговора, и боялась меня. Когда мы вышли [359], Лена остановилась и стала кричать: "Иди домой! Папа, папа, посмотри, папа! - и стала подталкивать папу ко мне. Отец Лены молчал, потом сказал "пусть идет" - мол, что тебе. Ему было очень неловко. Так, молча, мы дошли до Лениного дома.

Эта дорога показалась мне самой длинной в моей жизни, но я хотел, чтобы она не кончалась. Лена буквально прижалась к отцу, на меня почти не смотрела, да и я на неё тоже.

Я простужен, - у меня течёт из носа, и, кажется, из глаз [360]. Лена подумала, что я

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 22

плачу, посмотрела внимательно на меня. Но слёз на лице не было - оно окаменело; и она отвернулась.

У её дома я сказал: "Ну, я пошёл, до свидания". Она тоже что-то ответила. Отец промолчал.

Я пошёл к Коле [361] \- он должен был приехать.

Видимо, у меня что-то было с лицом, потому что все на меня смотрели.

Колина собака, узнав меня, так завыла, что из дома выскочила – в чём была - его мать.

Увидев меня, сказала "Сынок, Коля сегодня не приехал".

Я дошёл пешком до магазина "Природа". Уже смеркалось. Я был один на безлюдной улице. Вокруг было тихо. Я замедлил шаг, подумал \- я действительно один (когда я ехал на развод, то встретил а троллейбусе Ленину бывшую подругу, которая познакомила меня с ней – Марину [362]. Я с ней не поздоровался, постарался, чтобы не заметила - было больно вспоминать).

Выйдя на Минскую, я сел в троллейбус, приехал домой, схватился делать наглядную в "Дружбу", поужинал, посмотрел фильм про Чернобыль - хороший, почти правдивый, сильный. Он меня отвлёк.

Пришёл папа, и стало уютней; рядом мама и папа, мой дом.

Потом я сел писать планшеты - было очень тяжело, я делал ошибку за ошибкой, в

голове пустота. Писать невозможно.

Когда мы сидели в ЗАГСЕ, Лена сказала мне: "Что ты смотришь на меня, как будто ты мертвец".

Папа сказал мне, узнав, что я развёлся - "поздравляю тебя".

Мама сказала - хорошо, что без детей.

Я подумал - когда жена умирает,

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 23

можно поставить её фотокарточку, и останется светлая память... Я же карточку не поставлю! Хотя я для неё умер давно, просто я этого не хотел замечать. Но самые мои счастливые дни (пусть мы и ссорились), самые мои лучшие ночи - всё с ней. И не хочется помнить плохого.

Уже третий час ночи, 19 февраля. Уже вчера я развёлся. Уже сегодня я холостяк, есть ещё один рубец на сердце. Уже пора спать, и нужно жить без неё.

Пятница, 20/11-1987 г.

Проснулся в 800, встал около девяти часов.

После завтрака позвонил Лене, она подняла трубку. Я с ней не стал говорить по телефону. Решил подъехать к ней. Но она (пока я собрался) уже ушла или не открывала и не поднимала трубку. Пришлось с досадой уехать домой. Я ей не могу забыть 3 вещи: то, что

она меня оставила в тот момент, когда я, как никогда, был слаб, находился в тяжелом состоянии [363]; мама была только после операции, и Ленина помощь была очень нужна [364]; то, что она кричала "ты не имел права жениться, разве ты не знал, что у тебя будет больной ребёнок" [365] (как будто ребёнок уже есть, и он болен) и "вообще, зачем ты скрывал от меня, что ты болен так серьёзно" (она "забыла", что целый год возила мне из Могилёва миелосан [366]) - и то, что, когда я был на работе, она устроила обыск в моей комнате и - ничего мне не сказав \- выбросила все дорогие мне фотографии, которые ей "не понравились" [367].

Наверное, я такой человек, что, сколько мне в душу ни плюют, я не делаю выводов, раз езжу к ней.

Прехав в 10.00 домой, позвонил на работу - догово-

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II - стр. 24

рился встретиться с мастером - в стройгруппе в 12.00.

Позавтракал второй раз, сделал чертёж витражной подвески и поехал в стройгруппу, оттуда в шиньонную на площади, потом домой. Пообедал, сходил в "Горизонт" за еврейскими пластинками, начал чертежи потолочной подвески и полки, поспал, послушал

музыку, посмотрел кинокомедию "Операция Ы...", проводил домой Лёву, затем кончал чертежи до двух часов.

Спать лёг в полтретьего......

Позвонив назавтра - после развода - Лене, я узнал, что ночью у неё был сильный сердечный приступ а в последнее время неважно состоят дела с почкам (в детстве у неё был пиелонефрит).

Суббота. 21/II-1987. г.

Встал около 10.00 часов, позавтракав, сел оканчивать чертёж пуфиков в шиньонную, написал письмо Игорю - к 23 февраля [368]. Послушал музыку - пластинку на идише и группу "А-Ха".

Немного убрал в комнате и в зале. В полпервого приехал из Минска муж бывшей маминой ученицы, Анатолий, преподающий английский язык в Высшей партийной школе, кандидат наук. Мама нашла ему через моего знакомого - мужа художницы Тани, работающей со мной, андатровую шапку. Пока не было Олега - Таниного мужа - Анатолий осмотрел нашу квартиру; она ему понравилась; поговорили об аппаратуре; я

показал ему эскизы.

Это очень добродушный, оптимистически настроенный средних лет человек, крепко стоящий на ногах. С ним было очень интересно говорить.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 25

Он много знал, учился - стажировался в Кембриджском университете.

После, того, как он взял у Олега шапку, мы пообедали (как раз папа пришёл на обед), - и около 3-х часов пошли к Лёве. У него был шикарный стол и разведённый спирт - мой любимый (из алкогольных) напиток. К нему пришла тётя Роза Лерер, она принесла огромную куклу для Иночки [369]. Выло весело и хорошо.

Около шести часов Анатолий ушёл к Эсфирь Иосифовне [370]. Я пошёл домой, Лёва пошёл провожать Толю, тётя Роза тоже ушла, мама осталась.

Придя домой, я прочёл статью про "люберов".

Заходила тётя Роза Марголина.

Потом пришли Яша и Саша. Мы выпили кофе, послушали музыку, я спаял провода для колонок.

В полдесятого мы пошли подышать свежим воздухом. Мне было не очень хорошо после спирта; у Яши было пониженное давление; у Саши не было настроения: в понедельник посылают в командировку в Москву [371]. Мы прошлись по площади, к Дому Офицеров, и разошлись по домам.

Я засел за обложки меню и написал наряды на февраль.

Лёг спать около 2-х.

Вторник, 24/II-1987 г.

Вчера был День Советской Армии - я поздравил папу. В остальном для меня это обычный день.

Постригся и искупался; Алла подарила мне рубашку [372].

Сегодня я встал в полвосьмого - сдал анализ крови.

Вернувшись, позавтракал, в 9 часов позвонил Лене - говорили с ней до пол-одиннадцатого.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 26

Разговор вышел конфликтный. Она потребована, чтобы я её оставил в покое. Что я мог сказать, когда передо мной лежит свидетельство о разводе?

Настроение плохое, не выспался.

Позвонил мастер из стройгруппы, договорились встретиться с ним в час дня в шиньонной.

Сел делать эскиз росписи Зелёного Уголка в детском кафе [373] [1].

Слушал Высоцкого.

В час был в шиньонной. В полвторого - уже дома.

После обеда немного поспал. Затем собрал вещи и в 16.00 поехал в комиссионку - сдавать красную куртку и маленький белый пиджак, пластмассовый жёлтый костюм и снегоступы [374]. Пробыл там до полшестого.

Затем купил 2 пачки соломки к чаю, зашёл к папе [375]. Потом в трест [376]. Там с Зинаидой зашёл к директору. Решали вопрос с Шиньонной, и, в оновном, с "Алёнушкой".

Я отпросился на пятницу - поехать в Ригу.

В полседьмого я был у Лёвы - занёс соломку, перекусил. Там была мама.

Сейчас в Бобруйске группа из Еврейского театра (Москва) [377].

От Лёвы я пошёл домой, спустился к Гене [378] и писал у него кассеты до пол-одиннадцатого.

Пришёл, перекусил ещё раз, выбросил ведро, сделал пару записей о работе в шиньонной и "Алёнушке", и в 0.40. лёг слать.

Примечание: запись 24 февраля 1987 года отражает крайнюю взволнованность, сильнейшее беспокойство Виталика. Любой, самый неискушённый, человек почувствует, прочитав эту и предыдущие страницы дневника, необычное настроение, тревогу и навязчивую серьёзность, охватившую моего брата.

Виталик знал, предчувствовал то, что случилось назавтра; стиль с сотг записей говорит о том, что он с усилием, лихорадочно пытался нащупать, осознать и определить источник своей обеспокоенности, своей тревоги. [Лев Гунин]

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 27

Среда, 25/II - 1987 г.

СЕГОДНЯ В 10 ЧАСОВ 45 МИНУТ УМЕР ПАПА.

В полвосьмого утра меня разбудил звонок в дверь.

Я выскочил, увидев маму, сказал - это ко мне. Мама ответила - "это "Скорая", папе плохо".

Ещё в полседьмого он почувствовал себя нехорошо. Проснулась мама; он сказал, что сердце побаливает чуть-чуть, взял нитроглицерин, сказал маме, что попытается ещё

уснуть. Через полчаса он встал - видимо, принимал ещё лекарства. Мама опять проснулась. Папа пришёл, лёг, потом сел, затем опять лёг. Мама включила свет: отец был весь белый. Она сказала, что вызовет "Скорую". Отец попросил "Скорую" не вызывать, а поставить ему горчичник [379]. Мама всё-таки вызвала т"Скорую" - кардиологическую группу (и не успела поставить горчичники, как "Скорая" уже приехала).

Когда я зашёл в спальню вместе с двумя врачами, то не узнал отца - он был весь белый, восковой, лицо в испарине, искажено болевой гримасой. Он был в полном сознании, но ему было очень плохо.

Быстро сделали кардиограмму и измерили давление.

Кардиограмма показала, что у него обширный, проникающий, отдавшийся на все стенки сердца инфаркт.

И в таком состоянии он ходил уже две недели.

Давление было 90x40.

Я позвонил Лёве.

Врачи пытались отца спасти - в левую руку ввели иглу - в вену; в неё в течение часа ввели 13 ампул лекарства: 8 ампул - натрия хлорид изотонический 0,9% - 5 мл, 2 ампулы кардиомина 1 мл, 2 ампулы Dexazon (Calenika) 1 мл, 1 ампула - мезаток 0,6% - 1 мл.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 28

Но всё безуспешно - сердце было в шоковом состоянии, отец задыхался.

Сняли только немного болевой синдром.

Я сбегал за медикаментами вниз, в машину "Скорой помощи".

Пришёл Лёва.

Врач сказал, что отца надо везти в больницу. Я позвал Валеру с 8-го этажа. Принесли носилки - положили на них два одеяла и подушки. Отец сказал: "Я сделал сколько мог и больше, чем мог. Живите счастливо... Кажется, на этот раз - всё".

Мы аккуратно приподняли его и уложили на простыне на носилки, укутали одеялом. Ему стало чуть лучше - поднялось немного давление. Но он по-прежнему был белый...

Когда мы его начали переносить, то наступило резкое ухудшение. Мы ставили его несколько раз. Уже внизу ему стало совсем плохо. Он весь был в испарине. Приехали мы быстро. Во время дороги он молчал. Я говорил, чтобы он держался.

Папу отнесли в приёмный покой, вызвала реаниматологов - они не пришли, сказали - пусть везут в отделение и оформляют историю.

Оформление длилось... 30 минут! [380]

Отец лежал белый, говорил, что его клонит на сон. Лёва сказал, что ему нельзя говорить.

Врач в приёмном покое задавала вопросы для истории болезни - отец отвечал, ьизмеряла давление /90 х 40/, слушала сердце и щупала пульс.

Отец всё больше бледнел. Я не успевал вытирать крупные капли пота. За полчаса полотенце стало мокрым. Глаза у него стали влажные. Он часто закрывал их. Наконец-то "процедуру" окончили, и его повезли в реаниматологию. Я успел сказать ему,

чтобы он держался. Двери закрылись. На часах было 20 минут десятого.

Нам вынесли постель

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 29

\- мы отнесли её к Лёве и вернулись назад [381].

Мама уже позвала Хеймана [382]. Вышла медсестра: "Состояние тяжёлое".

Хейман вышел около одиннадцати. Мама сказала; "Вы спасёте моего мужа?" Хейман ответил: "Садитесь... Он умер".

Я стоял в коридоре - увидел, как мама идёт с опущенной головой, сгорбленная, руки висят. - "Он умер. Нету папы. Его уже нет". Лёва закричал. Мы отвели маму домой.

Звонили, куда можно, и ходили - чтобы его не вскрывали - всё напрасно - нам обещали - вскрыть - но "аккуратно". Рахиль Вениаминовна [383] сказала, что у него желтушный мазок.

\- Это желтуха. -

\- Он не был жёлтым. -

\- Ну, тогда это интоксикация, или... не выдержала печень... .................. крепитесь ...

В реаниматологии лечащий врач сказал, что сделать ничего нельзя было \- в сердце практически не было мышцы. За двадцать минут до смерти он потерял сознание ... ничего нельзя было сделать...

Р.S. Часы на его тумбочке остановились 18 часов тридцать пять минут. Когда уже потом я поднёс их к уху, они издавали какой-то писк, жалобный звук.

Прибежала Алла. Она плакала. Мы вчетвером пошли к Леве домой. Лёва с Аллой вели маму, я шёл сзади.

Когда мы пришли к дверям подъезда, я сказал, что пойду за бабушкой. Пришёл, она улыбнулась: "Виталинька, заходи". Я усадил её, но сказать не мог. Она стала догадываться. Я опустил голову. Она вцепилась в меня с силой: "Что такое, что случилось? Виталинька?" - "Пала умер". Она заби-

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 30

лась в истерике. Я одел её, отвёл к Лёве. Там уже была Левина тёща. Инночка, увидев меня, заулыбалась.

Мы звонили Криштулу [384], ходили к главврачу, в морг, к Палей, чтобы его не вскрывали - напрасно.

Сходили в "Бытуслуги" к (...) - директору [385]; он назначил ответственного - Пелюхно [386]; они нам здорово помогли; почти всё взяли на себя. Затем маму отвезли домой - дома мы с Лёвой убрали ковры, мебель, завесили, зеркала и стёкла, убрали посуду.

Звонили в Ригу и Минск [387].

Вечером я обзвонил маминых знакомых; мы поменяли постель. В спальне всё было так, как будто папу только вынесли на носилках: на трюмо лежали разбитые ампулы; зеркало было залито; простыни на кровати не было; на полу - следы сапог. Тумбочка отодвинута.

Часы остановились. Лампа лежала на полу.

Лёва пошёл домой.

Ушёл Толя.

Заходили соседи. Мэра принесла чёрную шаль и ночник. "Спать" легли поздно... Мама сказала: "Всё__________, сынок, остались мы совсем одни"... [388]

Четверг, 26/II \- 1987 г.

Этот день помню плохо, записывал 28 числа. Я плохо спал, проплакал почти всю ночь. Слёзы сами катились из глаз. Потом мгновенно высыхали. Мне не хотелось верить, что нет отца. Встал в полвосьмого. В полдевятого приехал Яша. Я отправил его в аптеку за нашатырным спиртом, валерьянкой, корвалолом и марганцовкой. Потом он пошел с мамой в морг: отнёс папины вещи.

Я к девяти пришел к "Бытуслугам". Там ждали Лёва и Лёня Лазарев.

Подошёл председатель

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 31

месткома Пелюхно. Дали 2 машины - микроавтобус и будочку - и ещё человек 5-7. Мы поехали за венками и гробом. Гроб был не готов, сказали подъехать к двенадцати часам. Я дал 5 рублей мастеру. Взяли готовые венки. Я на будке (машине ульяновского завода) поехал отвозить венки, заехал в морг – забрал маму, отвёз её домой, оставил венки. Потом съездил в зеленхоз за цветами. Заехал за остальными венками и за гробом. Яша и Лёня помогали всё время.

Мы поехали в морг. Там было много людей! Гена Лак, Валера Шумский, Киря, Саша Матлак, дядя Толя и дядя Фима, люди с папиной работы, Яша и Лёня, профорг Пелюхно [389].

Папу переложили в гроб - он был выбрит, в костюме, на лице лежала специальная маска. Было полпервого дня. Когда Шумский перекладывал отца, то взял его за голову - затылок был весь в крови - Валера измазал руки.

Гроб погрузили в машину и повезли домой. Вынесли венки и цветы.

Ударник Киря снял крышку. Я с каким-то человеком поднял её на лифте.

Гроб с телом понесли наверх. Было много людей, но из-за узкой лестницы могли нести 4-5 человек...

Спереди шли Шумский Валера и грузчик с папиной работы (он помогал все дни), сзади Лёня и Яша, помогали другие.

Гроб поставили в зале; там же стояли венки и цветы. В полвторого сняли маску с лица.

Отец лежал как живой - как будто он заснул; на губах полуулыбка, кожа розовая. Он выглядел лучше, чем вчера утром, когда умирал. Только плотно сжатые веки и неестественные складки у глаз выдавали этот обман. Руки были в характерном жесте - но ногти синие. Вообще всё было такое знакомое, что я не верил,

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 32

что он мёртв, а когда близко придвигался к нему, казалось, что он просто спит. Потом я съездил в стройгруппу - заказал тумбу [390] и у Аркадия [391] взял фотопортрет в фотографии.

Лёва держался молодцом - делал всё, что нужно, понимал, что помочь некому .

Фима с Толей отвезли деньги в морг. Взяли в ЗАГСе свидетельство о смерти. Фима съездил, показал его в магазине ритуальных услуг.

Вечером мы с Лёвой ходили в магазины за продуктами. В стройгруппе я увидел Сашу Матлака, Толика Жавнеровича и Сашу Сушко. Саша Матлак принёс утром табличку с надписью[392]. Они дали вместе 30 рублей.

С Толиком я договорился на завтра съездить за продуктами.

Вечером был полный дом людей. Они шли и шли; многие плакали. Я поставил фотопортрет. Было очень много цветов, самых разных, даже две кроваво-красные розы. Вся комната была заставлена венками.

Мама не плакала - стонала. Привезли бабушку - она кричала, кидалась к папе, её еле успокоили. Она не отходила от гроба ни на секунду. Её уводили силой. Мама не могла это видеть - она выходила. На коридоре тоже было полно людей. Мужчины стояли и курили. Но женщин было больше - и почти все вдовы. Мы с Лёвой у гроба почти не видели - столько было неотложных дел. "Спать" легли поздно.

Бабушка с мамой в спальне (бабушка ночью села к гробу). Фима и Толя у меня в комнате; Фима не ложился. Мы с Лёвой у гроба в зале. Встали без чего-то семь. На ночь лицо закрыли маской [393].

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 33

Пятница, 27/II \- 1987 г.

Оделись мы с Толей и с Фимой, и поехали к Розенбауму [394] \- поговорить насчёт места для могилы.

Фима поехал за копщиками. Мы с Розенбаумом - на кладбище. Там был Лёва.

Выбрали место рядом с дедом Зимой [395], я дал двадцатку. Мы с Лёвой поехали домой.

Толя остался ждать Фиму с копщиками. Им дали ещё сорок. Яша в это время достал подушечки для наград у Рослика [396]. Принесли ещё с работы ещё 4 подушечки. Мы с Лёвой посидели у гроба.

Потом с Толиком поехали за продуктами - в Титовку, к Модесту [397], в "Бобруйск" [398], по другим магазинам, за цветами на базар, домой к Лёве.

Приехали часов в двенадцать. Внизу стояла тумба - Семён - отец Лёвиной жены - забрал из стройгруппы.

Посидели у гроба. Попрощались с отцом. Маме было совсем плохо - она оглохла, падала.

Принесли очень много цветов, венки стояли в два ряда. Людей было так много, что невозможно было пройти из одной комнаты в другую. Собрались все родные, родственники, знакомые, друзья, соседи; пришли с папиной работы, мамины ученики, мои друзья.

Приехал Абрамича [399]. Он с бабушкой сидел у гроба.

В зале было не продохнуть, хотя входная дверь не закрывалась.

В три часа вынесли цветы и венки, награды на подушечках, тумбу и крышку гроба.

Понесли гроб, разлили марганцовку в тазу. Одели маму и бабушку.

Я выглянул в окно - три автобуса уже приехали.

Двор был забит людьми и личными машинами.

Мы спустились на лифте. Маму и бабушку усадили на скамейке. Женщины разбирали вен-

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 34

ки, мужчины подушечки с наградами; какой-то мужчина держал портрет с чёрной траурной лентой.

Вынесли гроб с папой; он уже почернел, лоб был в сине-чёрных пятнах. Его высоко подняли, заиграл оркестр.

Мы с Лёвой подняли маму и пошли за гробом.

Колонна шла через двор. Гроб положили в автобус.

Мы поехали, за нами - с большим опозданием - остальные.

На кладбище все построились в колонну. Люди вышли из двух полных автобусов, машин.

Вынесли гроб. Заиграл оркестр. Мы вошли в кладбищенские ворота. (В автобусе бабушка и мама плакали. Мама причитала: "Мишенька, везут тебя в последний путь, ты уже сам идти не можешь").

Мы быстро дошли до могилы... Земля была мёрзлая, глубокий снег.

Гроб поставили на край могилы. Открыли траурный митинг. Выступил директор Бытуслуг Шиле и ещё кто-то, профорг. Мы попрощались с отцом. Бабушка почти влезла в гроб. Её держали Фима и Толя. Она хотела "лечь на его место, а его поднять". Мать стояла на коленях, вырывалась. Мы с Лёвой держали её.

Мы сняли шапки.

Первым прощался Лёва. Потом я. Я поцеловал папу в лоб. Он был как камень. Бабушка

покрыла поцелуями его лицо, её отвели. Гроб закрыли и положили в могилу. Мама повторяла: "Пока он был дома, - я хоть подойду и посмотрю на него. А сейчас... закопали...".

Гроб лёг на дно могилы. - Всё, по крышке застучала земля. Все бросали пригоршни. Мама нагнулась. Мы её еле удержали, чтобы она не упала в яму. Она бросила землю, земля была мёрзлая - глина. Поставили тумбу.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 35

Сделали холмик, положили венки и цветы, все пошли назад к автобусам. Остался я, Яша и Мария /сторожиха/. Яша с Марией забили колья и обнесли могилу проволокой. Я пошёл к маме, навсегда оставив отца одного... Пусть земля будет ему пухом - этому скромному труженику, честнейшему человеку – моему ОТЦУ.

На кладбище я попросил пару человек с папиной работы зайти к нам - тех, кто помог на похоронах. Дома помыли полы (помогали: грузчик с папиной работы, тётя Ида [400] и тётя Дора [401]). Алла и Аня [402] готовили на кухне. Было всё: и чёрная икра, и любая колбаса.

Собрались 22 человека: наши родные, соседи, мои друзья Яша и Лёня. Выпили; я не пил.

(Поминки нас тяготили, но мы сделали их для людей с работы, а получилось - для родственников). Не ели Лёва и Алла.

Они ушли в детскую. Послышался громкий стон. Мама побежала в детскую. Алла сказала - я не кричала.

Мы тоже слышали стон.

Постепенно все разошлись. Столы убрали, сняли с зеркал простыни... Я ещё раз

вымыл пол. Бабушка осталась у нас. Зашла Мэра [403]. Мы долго с ней сидели. Поужинали, поздно легли спать. Когда мама убирала в коридоре, лопнула лампочка - и осколки упали ей на голову.

Суббота, 28/II-1987 г.

Последний день зимы. Я проснулся полдевятого. Встал, сделал зарядку - нужно сейчас быть сильным.

Мама и бабушка спали до 10 часов. Помыл полы, расставил посуду и оставшуюся мебель, протёр __________ влажным кресла. Привёл себя в порядок. Позавтракали. Пришла Алла [404]. Разобрались с ней с продуктами. Я сходил в магазин.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 36

Почитал "Технику-молодёжи", к 11.00 поехал в "Алёнушку" - встретился с новыми художниками[405].

Затем вместе пошли смотреть кафе "Творчасць", но оно было закрыто. Поехал домой.

Перекусил, поспал немного. Почитал "Технику-Молодёжи". Около часа пообедал. Исправил развертку стены кафе в Костюковичах [406].

Мама договорилась на старом "Сельмаше" достать трубы на ограду могилы. Я сел и сделал эскиз ограды из плоских труб [407].

Пришла из нотариальной конторы мама. Я поехал в стройгруппу, взял там договор

на ресторан ''Бобруйск", поехал домой.

Перекусил, посмотрел телевизор и почитал газету, сел, посчитал количество материала на ограду.

Поужинал. Сел делать эскиз в Костюковичи. Позвонил Лёве - он сдал 3-й экзамен на "5" [408]. Звонила из Глуска Алла [409] \- у неё всё в порядке. Зашла Мэра, они сели с мамой говорить на кухне. Пришёл Яша.

Мы позвонили в Ленинград Юре - кассет "пока нет" (уже 3 месяца). Денег тоже [410].

Позвонил Саша-официант - пригласил к себе. Мы с Яшей пошли, помогли собрать ему шкаф - он купил спальню. В полдвенадцатого разошлись по домам.

Сейчас у Лёвы пустая квартира, но я это никак не могу использовать - я ни с кем не хожу.

Звонил Саша - завтра мы пойдём с ним на дискотеку в "Березину" - может, там повезёт...

Прошло ровно 4 месяца со дня первой моей записи в этом году. Это были страшные месяцы. Хотя это месяцы жизни, а, значит, было в них и своё хорошее, и свои радости. Я остался один, на этот раз ещё и без отца, но зато со 2-й группой инвалидности.

Сам не знаю - было бы мне легче от того, что со

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 37

мной осталась бы жена, или наоборот. Понимаю, что развод для меня - избавление от этого жестокого человека, но в душе я её ещё люблю.

Поздно вечером писал Дневник - с 12.00 - до часу ночи. Долго сидел у кровати отца \- как он нам всем нужен. Вспомнил я 25-го февраля, до того живо вспомнил, как будто это всё только вчера случилось.

Пустота сейчас страшная. Ещё Лёва на сессии и Алла уехала. Совсем одни мы с мамой остались.

Р.S. Нина родила мальчика 5-го апреля - Коля прислал телеграмму[411].

Воскресенье, 12 апреля 1987 г.

Встал в 9.30, припаял штекер к проводу от магнитофона, позавтракал, сходил в магазин, записал Гене пластинку "SCORPIONS", убрал на лоджии, выбросил старые вещи и коробки от колонок С-70, помог сложить обувь в антресолях, отнёс Мише пластинку, сходил в аптеку, искупался.

Сегодня было много посетителей. Я вчера взял колонки. Аппаратура зазвучала, и все приходят послушать музыку.

Чувствую себя не очень: с утра было небольшое кровотечение [412]. Нервы всё время напряжены до предела. Изнутри что-то мучает \- не нахожу себе места. В душе пусто - как в пустом кувшине.

Вечером с Яшей и Павлом [413] прошлись, зашли к Лёве, потом пошли в парк, встретили там Свету с Яшей [414], и я ещё раз зашёл к Лёве - у него был Карась [415]. Мы просидели и поговорили до 2-х часов ночи.

Поехали на такси домой. Мама плохо себя чувствует - давление, полынь во рту, покалывание в груди, боль в поджелудочной,

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 38

всего не перечислить... [416]

Спать лёг в четвёртом часу.

Суббота, 18 апреля 1987 г.

Сегодня Алла Бухштабер [417] вышла замуж. Во дворе было много украшенных машин, ребят и девушек, которых я хорошо знал, и они знали меня. Алла меня не пригласила. Иначе и быть не могло. Ведь никто из её круга знакомых меня не приглашал на свадьбу. Хотя хорошо знали и пользовались подчас моими услугами. Также никто из её друзей не пришёл ко мне в больницу - никогда. Сегодня, когда я проходил мимо машин во дворе, со мной никто не поздоровался, хотя все меня отлично знали. - Будто я вор. Только один, когда я уже прошёл, сказал вдогонку: "Виталик, привет" [418].

Из окна я видел, как все сели в машины - был жуткий град, ветер, очень холодно. На свадьбе была и Инна Гершкович [419].

С утра мы с мамой поехали в стройгруппу - договорились __________насчёт ограды [420]. Я разгрузил машину с трубами \- на новой базе машина застряла - еле проехали [421]. Был очень сильный град со снегом, холодный ветер. Сегодня день коммунистического субботника - все вышли на уборку[422].

В первом часу я - уставший, грязный и замёрзший - поехал к Алле и Лёве. У них была Рита [423].

Мы посидели, поговорили, пообедали, выпили. Пришла Поля [424]. Рита с Полей отправились по делам. Я домой. Дома сделал мелкие записи. Получил 60 рублей из Ленинграда [425]. Вырезал трафарет Игорю Гах(у). Пришли Саша со Светой [426] \- послушали музыку, досмотрели фотографии. Пришёл Яша, Саша со Светой ушли домой.

Мы с Яшей и его подругой зашли к Маккею [427] за

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 39

сумкой. Затем вернулись ко мне. Я ещё вырезал трафарет Игорю Гах/у/, доужинал, Яша с подругой послушали музыку и просто посидели у меня. Ушли в пол-одиннадцатого. Я лёг спать около двенадцати.

P.S. Настроение по-прежнему неважное. Познакомился с девушкой /русской/, работает в детсаде.

Встретились в среду (прошлую) на дискотеке в "Березине" [428], а потом - случайно - на улице. С ней мы долго не встречались.

Сегодня ровно 2 месяца со дня моего второго развода.

Пятница, 1 мая 1987 г.

Сегодня праздник, очень резко потеплело - жарко в одной рубашке (в тени +20№ С), а ещё 29 апреля люди ходили в куртках, и жарко не было. Деревья стоят голые, только почки стали набухать. Ярко светит солнце, на небе ни облачка.

Этот праздник я встречаю один. Мама уехала 23 апреля в Москву - оперировать второй глаз. Операцию ей сделали 28 числа. Чувствует она себя неважно. Болит сердце и голова. Оперировали её амбулаторно. Живёт она у Лёни Полякова.

На днях встретились с моей второй женой - Леной [429]. Поговорили 2 часа подряд, но, мне кажется, разговор не получился. Я пригласил её на 1 мая к себе, она отказалась.

Сегодня я встал в 8.00, искупался, побрился, переоделся в светлый костюм, вышел в 9.00. Мы с Сашей договорились встретиться у выставочного зала, где собиралась колонна лучших комсомольцев города.

Саша Струпинский уже ждал меня. На улицах было очень много нарядных, улыбающихся людей, погода была отличная. Всё было празднично и нарядно, почти у всех было хорошее настроение. Нам - комсомольцам [430] –

\- В. Гунин . ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 40

выдали маленькие флажки. Так с Сашиной помощью я очутился среди "лучших комсомольцев" города и прошёл в их колонне по площади. На площади был корреспондент - Семён Голубицкий, и ещё человек 10 фотографов.

Позже мы зашли к Лёве. Я позавтракал. Мы вышли к Водокачке [431] /Лёва с Аллой пошли к Саре Ефимовне на день рожденья/; стояли там около часа. Я встретил там много знакомых: Шланга [432], Юру-оператора [433], Паяна [434], других музыкантов, прошла наша трестовская колонна, встретил ребят с работы, соседей.

Подошла компания Аллы Бухштабер. Алла украдкой показывала меня своему мужу.

Потом мы с Сашей встретили Павлика и Мишу. Подошли к Гостинице[435], повстречались с Геной Трейвусом[436]. Прошли в толпе нарядных людей к моему дому. Там я встретил. Полину Болотникову[437], пригласил её к нам в компанию. Мы ещё немного постояли, и я пошёл домой. Пообедал (сварил пельмени), и стал делать

цветовую раскладку обложки меню.

В пять часов пришёл Саша. Мы сходили в магазин, купили торт, кое-какие продукты. Убрали в комнате. В 18.30 пришла Полина [438], потом Яша со Светой [439] \- принесли продукты и цветы. Мы с Сашей накрыли сервировочный столик, поставили своё вино.

Включили музыку. Я позвонил Павлику, но он не пришел. Мы выпили, слушали музыку, танцевали, потом сходили в больницу к Сашиной девушке.

Пришли назад в пол-одиннадцатого. Перекусили, подняли тост и танцевали до 12 часов. Потом разошлись. Я проводил Полину. Вернулся домой. Лёг спать в полтретьего ночи (убрал посуду, расставил всё на место).

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 41

Пятница, 8 мая 1987 г.

За это время (с первого по восьмое мая) произошли следующие перемены. Приехала мама. Я встретил её в Минске, и ночевал у Фимы [440]; Олег [441] уже совсем большой, Ирина [442] вытянулась; мы с Олегом прошлись по Минску, вечером смотрели КВН.

Утром мы с Фимой /3-го мая/ встретили маму. Фима нас проводил.

Днём [443] к нам пришли Лева с Аллой и Инночкой.

После 9 часов я с Яшей, Сашей и Яшей [444] пошли "пройтись по свежему воздуху"; мало-помалу собралась еврейская компания из 13-ти человек. Была одна русская девушка-парикмахер [445]; она училась со Светой [446] и Ритой [447] в группе. Эту девушку

пригласил я. Мы пошли к кафе "Бобруйск", поели мороженое, поболтали, прошлись до парка, там стали расходиться. Я проводил Наташу [448] домой.

Мама себя плохо чувствует - болит голова и глаз. Но она всё постирала.

Звонили Толя и Лиля с бабушкой[449], мамины подруги.

Остальные дни прошли незаметно. Погода стала холодная: + 5№с, и дождь. Эти дни я немного работал, ьпостоянно не высыпался. Записал несколько плёнок.

Сегодня, 8-го мая, я встал в 8.30, позавтракал и поехал в бухгалтерию на Шинный комбинат в КООП "Шинник", к главному бухгалтеру: решать вопрос с оплатой за наглядную для 42-й столовой. Главного бухгалтера не было. Я прождал её до начала одиннадцатого. Придя, она послала меня к нормировщице (которая ничего не понимает в художественных расценках). Та сказала, что сумма "очень большая". Я ответил, что

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 42

что привезу расценки. Главный бухгалтер послала меня к директору КООП - Лешеку. Я зашёл к нему. Он встретил меня хорошо. Сделал вид, что подписал договор (а я не посмотрел), позвонил бухгалтеру; сказал, чтобы она рассчиталась со мной и сказал: "Действуй".

Я поехал за расценками. Приехал, показал их в бухгалтерии. Они не захотели разбираться. Спросили, из какой я организации. Я нервничал, и сболтнул, что из Треста [450]. Они стали шуметь: гл. бухгалтер, нормировщица и старший бухгалтер. Позвонили в трест Шарец. Я попросил, чтобы положили трубочку.

Наговорил много лишнего. Хотел уйти. Главный бухгалтер послала меня за подписью к Лешеку и к Шарец [451]. Я пошёл к Лешеку - он уехал. Я поехал в 42-ю столовую к заведующей, рассказал ей всё. Она взялась уладить скандал и помочь с выплатой денег. Договор я оставил у неё.

Заглянул домой - пообедал - записал плёнку, подремал, поехал на работу, получил зарплату и пенсию [452]. Отдал художникам эскиз "зелёного уголка" [453]. Прорабу - книгу. Купил цветы на базаре.

Приехал домой. Выбросил ведро и занёс конфеты Клекель [454], пропылесосил ковры и вымыл ванну. У нас долго сидела Мэра [455] \- у неё не было ключа от квартиры.

Погода сегодня плохая - пасмурно, холодно, иногда идёт дождь. Вечером встретился с Наташей[456].

Постояли в подъезде, потом зашли ко мне, в 11 про-

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 43

водил её домой. Пришёл, посмотрел кино "Клуб Женщин". Перекусил, немного порисовал фломастером.

Лёг спать около 2-х часов.

Суббота, 9 мая 1987 г. /записывал 14 мая/

Сегодня плохая погода. Настроение не праздничное. Встал поздно. Пришёл Лёня Лазарев (у него на щеке повязка - укусил его малой) [457]. Мы с ним сходили в продмаг, посмотрели по дороге марафон. Потом мы сходили на кладбище - положили цветы к папиной могиле.

На кладбище было много людей, встретил Лёвину Аллу, Аню и Аллиного отца[458]. Алла тоже положила цветы к папиной могиле.

Потом пошли к Яше домой - но он не приехал. Оттуда пешком дошли до меня и разошлись по домам.

Дома я занялся раскладкой цветов, поспал. А вечером приходил Саша с Диной. Мы слушали музыку. Я с Сашей играл в шахматы.

Позже пошли в кино на "Воспоминание" /о Высоцком/.

Саша ушёл раньше [459] \- проводил Дину в Больницу, а я досмотрел фильм и поехал домой.

Лёг спать поздно.

Четверг, 14 мая 1987 г.

Сегодняшнюю ночь я не спал - делал раскладку цветов на обложку меню в р-н "Бобруйск". Попутно записал несколько кассет (Саша принёс ''Яузу"), окончил раскладку около 6-ти часов.

Встретил рассвет.

Стало светлеть небо, луна поблекла, рассвело - запели птицы - стало совсем светло.

Поставил будильник на 7.30 (сегодня по плану - командировка в Минск). Немного подремал, встал, позавтракал, оделся.

Встала мама. Пришёл шофёр - Валера Горелик, и мы в 8.30 выехали из

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 44

Бобруйска. Погода солнечная, тёплая, езда - одно удовольствие. Шли со скоростью 80 км/ч, на одном отрезке -120 км/ч.

В Минске были в 10.30 утра. Поехали на Белторгрекламу. Забрали наши ценники и вкладыши меню. Я заказал (в печать) ещё 2 обложки меню, ценник и вкладыш по собственным эскизам. Всё приняли.

Потом мы поставили машину и прошлись по магазинам. Затем Валера пошёл назад, а я поехал в центр, прошёл по магазинам, купил кисти, игрушки Инночке, копчёную колбасу.

В 15.30 мы выехали назад, по дороге заехали в гастроном. Я взял капусту, халу, пепси-колу.

По дороге был сильный, порывистый ветер, после которого шли сильнейшие полосы дождя - даже, можно сказать, ливня. В определённый момент лило, "как из ведра", и на машине (несмотря на скорость движения) лежал слой воды толщиной в сантиметр... Смотровое стекло было залито полностью, и щётки не справлялись с уборкой струй. Через несколько минут ливень кончился.

По пути мы сделали пару остановок, приехали в 18.30.

Придя домой, я поужинал. Мы с мамой посмотрели фильм "Парни на обочине ". Зашёл Михайлов [460]. Я отдал ему записанную кассету.

Пришёл Саша. Принёс чистые кассеты для записи. Позвонил и пришёл Яша - мы с ним просидели до 11.30 - он только приехал из колхоза...

Приходил Лёва, досмотрел "Большую Советскую Энциклопедию" 1932-года, том 24-й, "Евреи" [461].

Вечером я писал дневник, план на завтра. Лёг в "13.30" [полвторого ночи].

СЕГОДНЯ Пятница, 29-е число, май 1987 г.

Время 1 часов 38 минут.

Вчерашний уже день начался рано - в 7.30 - я встал и сходил, сделал анализ

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 45

крови. Вернулся домой и позавтракал.

За эти дни пришёл из армии Игорь Горелик[462]. Мы отпраздновали его приход в воскресенье у него дома, а потом сходили в "Юбилейку". [Ресторан Юбилейный в районе Шинного комбината, где из музыкантов играли Стёпа Сидарук и Миша Ващенко. – прим. редактора.]

Потом поехал к директору [463], решил вопрос с оплатой за кальку.

Сходил в стройгруппу. Оттуда зашёл к Лёве, от него поехал домой, пообедал.

Ко мне пришли пару знакомых.

Потом я съездил на базар за рассадой цветов[464] \- вместе с Сашей-официантом.

Вернувшись, поужинал.

Пришёл Игорь Горелик. Мы с ним встретили Лёню Лазарева.

Прошлись с ним.

Потом поехали к Яше, с ним сходили к Игорю, от него ко мне - слушали музыку, играли

в шахматы, смотрели по телевизору "Музыкальный ринг": выступала "Машина времени".

Потом я сделал нужные записи, записал плёнку Яше и себе, составил план на завтра, написал дневник.

9 июня 1987 г., вторник.

Эту ночь я дома не ночевал. У моей знакомой - Наташи[465] \- мать уехала в отпуск, а отец из-за травмы ноги в больнице. Она пригласила меня к себе. Мы пили чай, ели салат, проговорили до 5 часов утра. Я вспомнил многое из моей жизни. Особенно время учёбы /"мучёбы"/ в Гомеле, в художественном училище [466].

Рассказал про свою работу в театре [467].

Пару дней назад я простыл, довольно сильно; 3 дня назад у меня была страшная головная имя боль, и я 2 дня лежал, не вставая. А сегодня у меня, насморк и боль в горле [468].

Придя домой в 8.30, я сел писать вывески на сапожную мастерскую отца Саши-"аборигена" [469]. Потом пришёл и он сам.

Звонил Лёва - сказал, что скоро

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 46

придёт. Я позавтракал, после 10 часов встала мама. Пришёл Лёва с Инночкой. Зашёл Яша - мы с ним подошли в мебельный магазин: он купил себе шкаф.

По дороге я встретил Сашу Матлака - он с дочкой едет в Москву на операцию.

На остановке "Почтамт" женщине стало плохо с сердцем - она упала, её поддерживал какой-то мужчина. Он же давал ей таблетки.

Я вернулся домой...

Моя простуда даёт о себе знать [470].

Лёва сходил в магазин и сел печатать фотографии. Мама готовила, занималась с малой, вечером стирала бельё.

Я делал вывески до 17.00. Приходил Игорь Горелик. Посидел час, мы с ним поговорили.

Звонил Лёня Перник [471] и Лёня Лазарев. На днях звонила Сущинская /Чернякова/ Оля [472] \- она с малой в детской больнице [473].

К вечеру я почувствовал себя совсем разбитым - проспал с 19.30 до 21.00 [474].

Звонил Миша Кацнельсон.

Приходил Павел [475], оставил кассету.

Вечером я смотрел фильм про Чюрлениса - "Корона ужа", часов в шесть поменял постель.

Поужинал в полдесятого. /Лёва ушёл от нас в начале седьмого/.

Около двенадцати я сел за дневник.

P.S. Вчера приходили Ваня Макей [476] и Миша Кацнельсон [477] \- слушали мою аппаратуру. В общем, им понравилось звучание. Яша /сегодня/ принёс книгу У. Фолкнера для своего друга в Ленинграде.

На днях, когда мы с Наташей гуляли по площади, какой-то парень подошёл к нам и подарил Наташе цветы.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 47

15 июня 1987 г., понедельник.

Встал около 10 часов утра, позавтракал, позвонил Игорю, послушал музыку, сегодня я чувствую себя лучше, только остался насморк [478].

В 12.00 позвонил Лёва - мы с ним собрались на кладбище. Я с ним разругался по телефону. Потом жалел об этом. Я (в ожидании Лёвы) делал обложку на "Березину".

Приехал Лёва, и мы поехали на кладбище - договариваться со сварщиком сделать ограду. Но его сегодня не было.

В 14.00 я пришёл домой.

После обеда я съездил в продмаг на Шмидта. Сдал бутылки и купил продукты. Встретил там Лену Вайнер и Таню Минееву [479]. С Леной мы дошли до дома. Я помог ей нести тяжелую сумку. Разговорились. Она рассказала, что бабушкину квартиру в Минске (в которой она живёт уже 4 года) исполком присудил сдать.

И она подала на пересуд - в надежде на другое решение.

Сегодня очень жарко - до + 29 С, духота, влажность, временами сильнейшие короткие ливни (такой ливень сегодня был в Москве: за пару минут выпало 1/3 месячной нормы - Москва превратилась в Венецию).

В начале пятого пришёл Сергей [480] \- поставил на "Ноту" новую головку.

Я звонил Игорю, у него под мышкой нарыв [481], и он страшно мучается - говорит, что сегодня совсем не спал ночью.

В шесть часов мы Сергеем вышли. Он поехал домой. Я к Яше.

По дороге встретил отца Игоря. Яша собирался на тренировку, когда я к нему пришёл. Дело в том, что вчера, гуляя с Павлом, мы "сняли" двух подруг и договорись встретиться сегодня в 19.00 на Шмидта. А Павлик сегодня занят.

Яша, выслушав мою историю, решил на

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 48

тренировку не идти. Я побрился у него.

В 19.00 мы были на месте. Прождали 20 минут, и ушли с лёгкой досадой. Пошли ко мне.

Я поужинал. Мы отправились на речку. Там я встретил Илью с дочерью. Илья работает у нас в тресте физкультурным организатором.

По реке буксир тянул 4 баржи, и их обгонял спасательный катер.

Людей на пляже было немного. Была там и Алла Бухштабер с мужем. Мы с Яшей пошли назад. На моей остановке выпили по стакану кваса - и разошлись, договорились встретиться завтра.

Я дома взял двухлитровую банку и набрал квас - на завтра.

Придя домой, перекусил, кое-что зашил и сел смотреть фильм "Иван Макарович" - хороший фильм про военных детей-сирот. Потом постирал свои вещи и сел писать дневник.

Спать лёг около часа.

Р.S. Всю прошлую неделю я проболел простудой. Температуры не было, но мучил насморк, горло, головная и зубная боль. Я пролежал со среды до субботы[482]. Приходила врач - говорит, в городе много сифилисных больных в возрасте 15-16 лет.

У мамы сегодня болит голова, давление нормальное. Заболела Инночка - простыла, а, может, заразилась от меня. Лёва сегодня не спал ночь - малая не дала. У Аллы плохо с сердцем - её хотели положить в больницу [483]. За последнюю неделю я прочитал: Г. Адамов - "Тайна двух океанов" и У. Фолкнер - "Сартори".

Игорь сейчас готовится к поступлению в Минск, в пединститут, на историка.

В доме пусто, скучно.

В субботу и воскресенье мама была на встрече

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 49

с учениками, которых учила 30 лет назад. По фотографиям и маминым рассказам я понял, что это была действительно незабываемая встреча старых друзей со своими любимыми учителями и друг с другом. На встречу мама уже было не пошла - с трудом подобрали ей мало-мальски приличное платье - оказалось, что у неё ничего нет.

Мне нужно взять себя в руки - иначе я плохо кончу. Я бросаюсь на людей, ночью не могу уснуть, разговариваю сам с собой. К Лёве я очень стал нетерпим - ругаюсь с ним без конца. Ложусь поздно; с утра болит голова, в которую лезут разные сверхидеи - то есть абсолютные глупости [484].

27 июня 1987 г., суббота.

Со времени предыдущей записи, как говорится, утекло много воды. Весь июнь я почти не работал.

Сделал всего одну обложку меню. Остальное время читал, болел, гулял, носился с магнитофонами и убивал время.

Самое важное из сделанного за это время - это установка ограды на папину могилу. Она

/эта установка/ далась мне очень нелегко... 23.VI мне сделали наконечники. 6 штук были так тяжелы, что мы с Лёвой еле дотащили их до дома.

24/VI - я ставил ограду. Лёва уехал в Минск [485].

На машине (с Додиком - Лёниным тестем) мы поехали к Лёвиному тестю - Семёну.

Погрузили ограду и отвезли на кладбище. Там, в мастерской, наварили наконечники и профили на столбы.

Ограду пришлось нести на руках, через всё кладбище. Помогал Игорь Горелик и ещё один парень из мастерской. Таскали по одной секции. Это была тяжелейшая работа. Мы падали от усталости.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 50

К тому же был жаркий день.

Потом пришёл Яша [486]. Мы собрали с ним ограду, выкопали ямы и установили её.

Когда мы ехали домой - с мамой и Яшей, в троллейбус вошёл Лёва, он ехал из Минска.

Назавтра, 25/VI, у меня всё болело...

К нам пришёл Лёва с малой.

С утра мы с мамой были на базаре, потом пришли домой.

У меня обгорела шея (сейчас у меня обострение, 80 тыс. лейкоцитов [487] \- и нагрузки на пару с солнечными ваннами крайне нежелательны).

Мы с Лёвой после обеда поехали красить ограду и цементировать столбы.

На кладбище был Изя Каран с Сашей [488]. Они поставили ограду с нами в один день; вскоре Лёва ушёл за малой (Алла в тот день работала).

Я покрасил наконечники, но начался дождь, работа пропала, и я поспешил домой.

На днях приехал с сессии Саша Струпинский. Я, он, Игорь и Яша вечером прошлись по улице, зашли сначала ко мне...

Ночью 2 раза звонил Лёва. Малую сильно рвало [489]. Вызвали __________"Скорую".

Утром, 26/VI, мы узнали, что Аллу с малой положили в инфекционную больницу на Шинном. Анализ пока не уточнён. Но Инночка чувствует себя вполне удовлетворительно. А Алла плачет. Говорит, что "тут как в тюрьме".

16/VI я составил библиографию своей библиотеки, у меня оказалось около 200 книг, из них 180 - альбомы или книги, связанные так или иначе с изобразительным искусством.

За прошлую неделю я прочёл романы Бальзака "Гобсек" и "Евгения Гранде". Сейчас читаю: И. Эренбург, "Люди, годы, жизнь", а также неопубликованные главы этой книги в "Огоньке".

Сегодня, 27/VI смотрел фильм об А. Райкине - он много и умно гово-

\- В. Гунин . ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 51

рил об искусстве, о жизни, театре, сыне, прожитой жизни, сатире.

Потом смотрел фильм "Голова профессора Доуэля".

17/VI бабушка переписала на маму завещание о квартире (её). Потом она была у нас. Это первый её приход после папиной смерти. Она жалуется на плохое самочувствие. Плохо чувствует себя мама. Сильные сердечны боли, головные боли её измучили. Лёва приходит и говорит ей разные гадости: она создаёт своим поведением вокруг себя вакуум, виновата в дедушкиной и папиной смерти...

Я бездельничаю, а мама делает всё в доме.

Сейчас стоят тёплые летние дни с частыми дождями.

В общем, маме достаётся и от Лёвы, и от меня, и от жаркой погоды, и от несправедливости к ней жизни.

Звонил Лене, договариваюсь с ней о встрече.

У меня после развода душа не на месте (а, может, её вообще больше нет), я закаменел от сильнейших горестей и напастей, выпавших на мою долю и долю моей семьи. Когда я вижу Лену, то мне кажется (и это странно): я немного оттаиваю.

15/VI меня познакомили с одной еврейской девушкой. Она довольно симпатична и умна, очень общительна, ей 16 лет. Мы договорились, что я ей позвоню. Я позвонил в условленное время. Дома её не оказалось. Больше я не звонил.

Часто вечерами я хожу в парк и на площадь [490]. Иногда в какое-нибудь

маленькое кафе.

В городе открылись частные мастерские. Их так мало, как будто их совсем нет.

В последнее время меня радует только идущая по улице красивая девушка. Всё остальное выполняется почти механически (я имею в виду работу и домашние заботы, а также вечерние прогулки).

С Лёвой мы по-прежнему ругаемся, правда, уже без недавнего запала - страсти почти

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 52

улеглись [491].

Сегодня я встал в 9.30; после завтрака и до 14.00 писал Высоцкого [492], после обеда закончил обложку на р-н "Березина".

Пришёл Лёва и Игорь [493]. Лёва пошёл красить ограду [494].

Я напечатал оглавление расценок. Часов в 18.00 - 18.30 сходил в магазин за продуктами и поехал с Лёвой к Алле и Инночке в больницу. По дороге пострелял в зале игральных автоматов.

(А вчера мы с ним зашли в кафе-кооператив: съели вкусные пирожные и //выпили// сок, посмотрели видиоконцерт Донны Саммер. Видик мы с Лёвой смотрели и 24/VI - тоже концерт. Заодно посмотрели и "Шарп"-939 1987 г. выпуска [495]).

В больнице мы поговорили с Аллой, передали ей продукты, подошли к окну. Алла показала Инночку - она смотрела на нас со второго этажа, пищала и улыбалась. Потом начала прощаться. Лёва спросил: "Хочешь, чтобы я ушёл?" Инуля стала мотать головой.

Придя домой, я застал Яшу и Сашу [496]. Они смотрели концерт Райкина. У мамы было плохо с сердцем.

Она сказала - быстрей поешь - ведь тебя ждут. Я сказал, что пойду погулять, она ответила - "недолго" - после молчания и красноречивого взгляда.

Мы пошли в кафе "У фонтана", потом - в парк. Собрался дождь. Я с Сашей (Яша уже уехал на ночную смену) поспешили домой. По дороге я встретил бабушку.

Мы постояли 5 минут - я торопился (уже близко громыхал гром).

В парке подвыпивший паренёк пытался "выбить" на аттракционе медведя [497]. Все над ним подшучивали, а он жаловался на плохие молоты.

Следом за ним парень в домашних тапочках "легко" одной рукой выбивал медведя.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 53

Девочки смотрели на него с восхищением, а он предупреждал - отойдите, а то молот улетит ещё.

Придя домой, я покушал перед сном, досмотрел Райкина и "Голову профессора Доуэля", прочитал Эренбурга и составил дневник - записал прошедшие дни. Лёг спать в третьем часу.

Р.S. Кроме прочих малых дел, я оформил фотоальбом - подписал и расклеил фотографии. Переписал фонотеку.

Вечером, 27/VI, была сильная гроза. Залило моё окно.

Понедельник, 14 июля 1987 г., полпервого ночи.

За промежуток времени от предыдущей записи прошло 17 дней - больше 2-х недель.

За это время я сделал 5 карандашных портретов (из них - 2 Саши Струпинского, один Лёвы, один Игоря и один - не очень, удачный \- Наташи); затем, готовясь в выставке-продаже, я подправил мой этюд "Лес" - 87 г., и сделал копию церкви из касимовского цикла работ[498], вставил в рамки одну рижскую работу и зимний этюд, который писал с Леной [499].

Ещё я сделал для кооператива С. М. Голубицкого[500] 3 эскиза лепных розеток и один эскиз уголка (на потолок).

Остальное время я бездельничал. Переставил аппаратуру в зал (мама протестовала, и мы с ней чуть не поссорились). Так что в комнате у меня вместо аппаратуры стоит этюдник и мои работы. Стало просторней.

Недели полторы назад с Игорем Гореликом случилась большая неприятность. Когда вечером он возвращался домой, его избили подвыпившие ребята из его дома. Они рассекли ему бровь. Он вынужден был

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 54

неделю просидеть у бабушки, чтобы не привлекать внимание к наложенным скобкам.

И ещё одна печальная новость. 10-го числа у Абрамичи [501] Гунина (брата деда) случился инсульт. В себя он не приходит. Возле него Боря и Доня [502]. Видимо, смерть дочери - тёти Раи - была для него тяжелейшим ударом. С того момента прошло 3 месяца.

И ещё пару не очень приятных новостей. У Игоря Горелика не проходит фурункулёз. Рука, зажившая в одном месте, начала гноиться в другом. Ему делают переливание крови.

У меня почти месяц не проходит простуда - насморк и кашель.

Погоды стояли в основном жаркие. Откроешь форточку - сквозняк, а закроешь - в комнате духота. Я постоянно ходил "мокрый". А ветры очень сильные, и в доме постоянно

слышно их завывание. Но основная причина простуды, конечно, моя незакалённость [503].

Сегодня малая разбила и рассекла об стол лоб [504].

У мамы постоянные головные боли, но давление держится невысокое. У нас с ней очень часто бывает прескверное настроение, вспоминаются многие обиды и неудачи, наши беды. Часто (постоянно) вспоминаем папу. За что нам такое горе, за что? Маму и меня мучает одиночество. Мы с мамой живём недружно. Я ей почти не помогаю по дому. Только отдаю зарплату, и делаю то, что ей никак уж невозможно сделать. Я часто гуляю по вечерам. Мама остаётся одна. С Лёвой и Аллой у нас тоже не простые отношения [505]. Хотя они потихоньку нормализуются.

Сегодня они все были у нас. С Леной я отношений

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 55

не поддерживаю. Хотя рана на сердце не заживает, и я её люблю, но больше ненавижу (одновременно).

Дружу пока с одной девушкой. Она русская, работает парикмахером, довольно симпатичная [506]. Она младше меня на 4 года, ей 19 лет. Наверное, я ей нравлюсь, хотя что-либо определённое трудно сказать - она очень скрытная. Тем более - знает, что нас ничего не может связывать, кроме существующих уже отношений. С её приходом я стал рисовать после перерыва в 10 месяцев.

Мне кажется, что я качусь в какую-то пропасть, из которой нет выхода. Я тяну время, как резину, стараюсь прожить ещё день (убить время, не думать о том, что ждёт завтра, не оглядываться назад). Я, может быть, давно в этой пропасти, может, возврата уже нет [507].

Часто мне кажется, что я не живу, а доживаю, что лучшее уже сделано, лучшие дни уже позади. А сейчас я просто ещё не совершил последнего оборота - как по инерции крутится маховик, медленно замирая и неумолимо останавливаясь в конце движения. Бег маховика можно поддержать, раскрутив вновь. А человеческую жизнь невозможно ни продлить, ни

переделать, ни начать сначала.

Моих ошибок, неудач и безумств хватит для урока не одному человеку. Эти уроки настолько горьки, что я потерял вкус горечи (как перестаёшь ощущать запах духов после долгого употребления) и не могу их чётко и трезво осмыслить. Кроме того, я безвольный человек [508]. Я не могу ничем заниматься всерьёз и продолжительное время; не отдаю себе отчёта в своих ошибках; я не умею контролировать свои эмоции и чувствую себя недостаточно умным и практичным.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 56

Я представляюсь себе достаточно чёрствым и эгоистичным. Я сделал много зла окружающим меня людям [509] и себе тоже (в этом я похож на осу, которая, жаля, погибает сама), и совершил много оплошностей, от последствий которых уже не удастся избавиться [510].

Кроме того, я понял, что у меня нет таланта (который на 99 % состоит из умения "работать, работать и работать"); это было для меня тяжёлым ударом (не столько тяжёлым, сколько неприятным) [511]. Я перестал верить в свои силы и возможности. А это всегда плохо.

11 июля было празднование 600-летия города Бобруйска, основанного (по летописи) [512] в 1387 г.

В тот же день состоялась выставка-продажа работ самодеятельных художников, в которой я решил участвовать и к которой готовился ровно неделю. 10 числа, вечером, я окончил все приготовления к выставке.

Город был празднично украшен. В день выставки, утром, я собрал работы, предназначенные к показу, и поехал с ними в парк, где договорился встретиться с Игорем Гореликом (который тоже участвовал). На улице я увидел множество празднично одетых людей, повсюду эмблемы "600 лет Бобруйску". На каждом углу стояли выносные столы, импровизированные закусочные, которые бойко торговали соками, пирожками, бутербродами, конфетами, сигаретами. Троллейбусы и автобусы были переполнены, и я с

превеликим трудом добрался до парка с опозданием в 30 минут. Игоря уже не было в условленном месте.

Я двинулся к домику администрации, и по пути встретил его. Мы прошли на танцплощадку, где и была выставка-продажа (подъезжая, из окна троллейбуса я бросил взгляд на огромную толпу людей у стадиона,

\- В. Гунин __________- ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 57

где проходило театрализованное представление, посвященное той же дате).

Вчера вечером, направляясь в парк мимо стадиона, мы видели последние приготовления к празднику, грандиозные украшения, плакаты с надписью 1387 и 1987. Стояли автобусы с громкоговорителями, на крыше. Ходили, одетые в плащ-палатки, солдаты и нарядные юные барабанщики. Дворники чисто подметали стадион. Завтрашнее театрализованное представление рассказывало об истории нашего города на протяжении 6 веков. Конечно, истории половинчатой и "выправленной".

В толпе возле стадиона я увидел мамину подругу - Маню Айзенштадт: как всегда, умную,

непринуждённую и гордую в своём белом костюме и с элегантной белой сумочкой [513].

На выставке было представлено 80 работ 10-12 авторов. Самая высокая цена за работу -100 рублей, самая низкая 6 рублей. Заправляла выставкой искусствовед Корчажкина. Я выставил 6 работ, одну (натюрморт с инструментами) не приняли из-за отсутствия рамы. 2 работы из 5-ти оставшихся - резьба.

Я расставил свои работы.

Был сильный ветер, довольно прохладно, и часто солнце закрывали тучки.

Посетителей было мало. И всё же было продано 7 работ, получены заказы на новые и найдены 2 новых художника.

Это итог выставки, длившейся чуть более 2-х часов.

Кстати, у Игоря купили одну работу за 5 рублей. У меня не купили ни одной.

Интересные работы выставил Лебедев и ещё два художника; работы одного из них купил музей, его фамилия Букасов. Я когда-то был у него дома, в его постановках

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 58

видна фантазия. А фамилии третьего художника я не помню, но у него прекрасные миниатюры - очень нежные пейзажи и акварели, выполненные скромно, в сдержанной цветовой гамме. А вот Лебедев обладает большим техническим мастерством. Его работы отличаются красивым комфортом, тонкой пропиской, но несколько слащавы.

На выставке я был до половины второго. Потом Игорь пошёл домой - к бабушке, а я к бабе Буне [514].

Проходя мимо стадиона, я увидел старт мотокросса. Театрализованное представление окончилось, и люди толпились теперь на прилегающих к стадиону улицах, на ул.

Октябрьской стояли импровизированные кафетерии под открытым небом. Тротуары и улица были буквально забиты толпой, машинами с праздничным украшением, военными, спортсменами, празднично одетыми пионерами. Я с трудом дошёл до бабушки.

Она очень обрадовалась мне. Я показал ей работы. Подарил одну резьбу. Мы долго сидели и разговаривали. У нас у обоих было хорошее настроение. Квартирантки уехали, и можно было говорить свободней. Потом мы с бабушкой подошли к окну - и смотрели на праздничных, весёлых, красиво одетых людей, идущих от стадиона.

Ушёл я около 3-х. Поднялся к Лёве, у него никого не было, и я пошёл домой.

По дороге встретил Лёву с Аллой и мамой. Я вернулся к ним, взял у Лёвы плёнку и пошёл домой.

Дома мы с мамой пообедали.

По пути домой заехал на площадь. Тут тоже было много людей, торговали, пили и ели прямо на улице, несли мармелад в коробках, туфли в коробках, газированную воду в

бутылках, то-

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 59

рты "Птичье, молоко" в коробках.

Люди были очень нарядно и красиво одеты. Я не думал, что у нас в городе так много людей, красивых людей. Встретил я и ветеранов с орденами и медалями, и тогда

вспоминал отца.

После обеда мама позвонила кому-то из своих знакомых, потом Лёве. Я позвонил Саше [515]. Он сказал, что придёт ко мне.

Я поехал к бабушке, забрал у неё работы. Саша помог мне занести [516]. Я сел

дорисовывать свою церквушку.

Поужинал. Пришла Наташа. Я расставили свои работы. У меня было плохое настроение.

Накануне я сказал Наташе, что завтра стану миллионером, а сегодня не купили ни одной моей работы. Друзья, как могли, утешали меня и подтрунивали надо мной. Саша сказал серьёзно: "Нужно работать, и всё будет". Я понимал объективность своей неудачи - тем более что выставлял слабые работы.

Около десяти пришёл Игорь. Мы вчетвером в начале одиннадцатого пошли на речку, где должен был состояться какой-то "грандиозный" праздник. Моросил дождь, и я попросил Наташу зайти домой за зонтом. Теперь зонтов было два - мой и Наташин. Мой я отдал Игорю и Саше. Мы пошли по Октябрьской в сторону речки; начало темнеть. В том же направлении шло много людей, преимущественно молодых и среднего возраста. Тут же ехали легковые машины. Им никто не уступал дорогу. Люди шли во всю ширину узкой (к речке [517]) улицы, и те, кто был на машинах, двигались со скоростью пешеходов.

Дождь усилился. Не доходя квартала до речки, мы свернули на ул. Пушкина.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 60

Все прилегающие к реке улицы были забиты стоящими машинами и движущимися людьми.

Старожилы этих мест не помнили такого столпотворения, и, несмотря на дождь, стояли \- и с любопытством разглядывали весёлых, нарядных, смеющихся и проходящих с по-праздничному приподнятым настроением людей. Некоторые несли с собой магнитофоны.

В ближайшей к нам компании "пел" Розенбаум.

Вчетвером мы стали спускаться на пляж по булыжнику.

Уже было почти темно. Чуть ниже был проложен новенький асфальт.

Открылась красивое зрелище - внизу разворачивалась большая пожарная машина, а на новенькой автостоянке не было свободного метра. Здесь теснились машины всевозможных марок, размеров и цветов.

Все они были легковыми: сверху, с крутого высокого берега, на тёмном фоне реки и леса до самого горизонта, машины казались в свете прожекторов коллекцией дорогих каменьев, вспыхивая и переливаясь отполированными корпусами, блеском фар и габаритных огней за изогнутыми стёклами.

Когда мы спустились вниз, впору было открыть рот от изумления - от крутого берега и до самой воды, от одного конца до другого пляж был забит людьми.

Мы прошли мимо милицейской машины, стоявшей тут же, на автостоянке.

Вдруг небо разрезали яркие лучи света. Это включили несколько зенитных прожекторов, установленных тут же, на пляже. Это было очень красиво. Затем прожектора начали

освещать пляж со столпившимися на нём людьми. Я увидел выхваченные из темноты тысячи шевелящихся голов, плеч и рук. Мне стало страшно. Темнота, дождь, осле-

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 61

пительный свет прожектора; под ногами мокрый песок, ямы а бугорки; и огромная масса людей; гул толпы. Я показался себе песчинкой, каплей в море, затерявшейся в этом море голов.

Мы пробились к прожектору. В кузове работал дизель; солдат и офицер поворачивали огромный слепящий столб. Откуда-то доносилась музыка, смех, обрывки разговоров. У берега что-то переливалось огнями. Мы подумали, что это понтонный мост, а, пробившись к берегу, увидели, как отходит внушительных размеров баржа. На палубе было полно народу. Все смеялись и веселились. У надстройки (на самоходной барже) танцевал, пел и играл ансамбль или самодеятельный коллектив, одетый в национальные костюмы. Почти сразу я заметил ещё две баржи, идущие вверх по течению; они тоже были полны людей; между ними сновали множество катеров и лодок; один смельчак купался около противоположного берега, все показывали на него пальцами. Ещё по реке сновал небольшой буксир (видимо арендованный для начальства).

Игорь Горелик, услышав сзади, ближе к крутому берегу, музыку и пляски, побежал туда (объявился он только назавтра).

Уже втроём, мы пробились от берега к асфальтированной дорожке. По дороге Саша упал

в какую-то ямку. Возле дорожки стоял автобус с громкоговорителями: оттуда были слышны музыка и слова, объявляющие заранее, что сейчас будет; поздравляли жителей города с праздникам. Толпа здесь оказалась особенно плотной; на самой дорожке двигались два непрерывных потока \- один против другого.

Здесь приютились разные торговые точки, автофургоны. Шёл дождь, в свете прожектора похожий на снег, шёл дым и

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 62

пар - это готовились шашлыки... Люди сидели за столиками, на скамейках, стояли под деревьями и возле машин. Кругом вытянулись огромные очереди за конфетами, лимонадом, пирожными, бутербродами, шашлыками. Ещё стоя у спуска, я увидел на противоположном берегу гигантские белые буквы - "Бобруйск - 600", а рядом много пожарных машин. Где-то в начале двенадцатого на месте пожарных машин возникло несколько высоких фонтанов, направленных вверх. Все стали кричать и аплодировать.

На фонтаны направили, прожектор, и струи воды заискрились. Потом начался фейерверк. Сначала били одиночные выстрелы, вспыхивали жёлтые, красные, зелёные, белые огоньки. Затем стали стрелять по 4 заряда, в один цвет. Некоторые выстрелы попадали в струю фонтана, и тогда вода вспыхивала, "зажигалась", искрилась, и ракеты падали вниз.

Тут прогремели разноцветные залпы по несколько ракет. Становилось на несколько секунд светлее. Все радостно закричали.

Затем был настоящий салют. Он состоял из шести залпов. Раздался грохот, удар, и вмиг небо расцветилось множеством красочных огней и полосочками газов. Раскрылся многоцветный "зонтик", стало светло. Заиграл гимн СССР, все стали кричать "Ура". Это было очень красивое зрелище. Когда потухали одни ракеты, раздавался глухой удар, и

множество светящихся точек устремлялись вверх, чтобы раскрыться красивейшим фейерверком огней, цвета и красок.

Потом сообщили, что праздник объявляется закрытым. Мы по асфальтированной дорожке

пошли к центральному спуску. Вокруг кишела и ползла огромная

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 63

толпа. Шёл дождь. Разворачивались автофургоны. Было без десяти двенадцать.

У центрального спуска на пляж людской поток был настолько плотным, как будто ты едешь в переполненном троллейбусе. Взглянув наверх, я увидел нескончаемую монолитную стену голов и раскрытых зонтиков. Памятник на обрыве был облеплен людьми. По дорожке к нему поднималась струйка народу. В основном потоке идущих, который стремился наверх по сужающемуся проходу, двигались и автофургоны. И я удивляюсь, как никого не задавили. Машины буквально протискивались наверх, сигналя и часто останавливаясь, и люди шарахались в стороны, давя и тесня друг друга.

Мы с трудом вскарабкались по мокрой траве к санаторию [518] и смотрели вниз, на нескончаемый поток людей. Ему не было видно конца. Там мы постояли минут десять, и пошли по улице Победы (Социалистической) в противоположную от речки сторону.

На конечной остановке автобуса стояли "Волги" с партийными номерами, автобусы, дальше легковые машины; толпа людей двигалась по поперечным /по отношению к

реке/ улицам. Параллельные улицы были пусты.

Дождь перестал. На Минской было полно людей. Троллейбусы переполнены. Было полпервого. Я проводил Наташу. Пошёл домой. Во дворе какие-то ребята и малолетки-девочки начали приставать ко мне [519].

Я ушёл. Они стали кричать. Я зашёл в подъезд и побежал на седьмой этаж, вошёл домой, запер дверь. Всё.

Мама уже спала.

Я поел на кухне, прочёл газету и пошёл рисовать - оканчивать церквушку. Рисовал я не отрываясь почти до 5 утра. Начало что-то получаться.

Утром встал и весь сле-

\- В. Гунин . ДНЕВНИК, Тетр. II стр. 64

дующий день дорисовывал.

Рассказал маме про праздник на Березине..

КОНЕЦ ВТОРОЙ ТЕТРАДИ

Т Е Т Р А Д Ь Т Р Е Т Ь Я

1987 ГОД

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 1

15 августа 1987 г., вторник.

Сейчас 0 часов 20 минут.

Писать я буду о предыдущем дне. Со времени последней записи в Дневнике

прошёл ровно месяц. За это время самое трагическое событие: это смерть Абрам-Ичи Гунина [520]. У него был инсульт, и несколько дней он не приходил в сознание.

В гробу он лежал, как живой. Маленький, высохший, аккуратный, укрытый гардиной и полосатым материалом с головой [как предусматривает обычай \\\ он ушёл из жизни //] [521].

На похоронах было очень много людей. Многие на своих машинах. Приехал из Минска Фима. Старик в белом пиджаке и ермолке прочёл во дворе молитву. Потом была ещё одна молитва.

У могилы Лёва нёс металлическую тумбу с табличкой. Я шёл сзади. Плакали Донины [522] дочери. Боря [523] говорил: папа нас пожалел - мы ещё с ним не мучились. (Это действительно так; Ича - брат деда - уже много лет жил один. Жена умерла. Он держал в своём деревянном домике по Московской семью квартирантов. Сам за собой смотрел. Отец после смерти деда называл Ичу "Фетер" /на идиш: отец/).

Абрамича ходил в синагогу, и доставал всем знакомым мацу на праздник. Он был не глупым человеком; с достоинством; хорошим отцом, вырастивших хороших детей. Его в городе уважали. Маму он недолюбливал.

Последний раз я видел его на похоронах его дочери: тёти Раи [524].

В молодости он с моим дедом работал балаголой [525] на заводе им. Ленина. Считался хорошим работником, трудягой. Женился в день смерти Ленина.

После войны построил добротный дом, с огородом и сараем во дворе.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 2

Обеспечил себя и своих детей. Любил вылить, но не злоупотреблял.

Я с ним в жизни почти не сталкивался. У нас с ним не было ни одного крупного разговора. Он относился ко мне очень ровно и естественно. Но как-то чуть-чуть старался не замечать меня; или считал, что я ещё слишком мал или глуп для серьёзного разговора на равных? [526]

В этом старике поражал светлый ум и неискоренимая жажда деятельности.

После похорон все родственники собралась дома у Абрам-Ичи [527].

Я смотрел на старые часы, на изразцовую печь, на яблони во дворе, на посаженные его рукой и всё ещё зелёные помидоры. Везде был порядок, чистота.

Когда все сели за стол, я почувствовал, что не безроден, что и у меня есть корни. Горе

собрало нашу большую и очень разную семью [528]. Всего собралось около 20-человек.

Донька /как называл его папа/ - старший сын. Он сказал о честности отца-труженика. Потом говорил Боря - младший сын. Мне Боря очень нравится. Он добрый, умный и порядочный человек, очень спокойный и доброжелательный. Он сказал, что мы все не должны забывать друг друга. Что все должны приходить в этот дом, как это было при деде. Что между родными не должно ничто стоять, и что со смертью деда не

должны разорваться связывающие нас всех родственные узы.

Я вспоминал своего отца - и по-новому сочувствовал Доне я Боре.

Как-то я подсчитал, что родня

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетр. III - стр. 3

по папиной линии составляет примерно 37 человек, а по маминой линии около 19-ти. Причём, это довольно близкие родственники.

Недавно произошёл интересный случай. В первом часу ночи, в прошлую пятницу, упал столб напротив нашего дома, на котором держится отрезок /сегмент/ троллейбусной линии.

Это было так. Со стороны Даманского [529] шёл троллейбус, одна из штанг соскочила, и башмак зацепился за идущую поперёк улицы связку /или толстый кабель/ проводов. Шли эти провода к столбу на противоположной стороне улицы. От резкого рывка столб сломался, упал - и повис на проводах [530].

Выйдя на балкон, я увидел внизу страшные вспышки; из стоящего троллейбуса выскакивали люди.

Вспышки повторялись, когда провода касались друг друга. Мелкие вспышки происходили от соприкосновения проводов освещения.

Появилась милиция. Ребята, вышедшие из троллейбуса, самоотверженно останавливали мчавшиеся на провода машины. Свистел милиционер.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 4

Подъехали два патрульные машины. Одна стала в одной стороны, другая со второй, оцепив опасную зону до подъезда аварийной машины.

После прибытия аварийной группы милиция уехала.

Кроме аварийной машины, был ещё кран и автобус, всего человек девять. Они всю ночь, с риском для жизни, в темноте, при минимальной механизации, выполняли тяжёлую и опасную работу - демонтируя провода под напряжением, освобождая запутавшуюся штангу троллейбуса, стаскивая с проводов столб, расчищая проезжую часть.

Я наблюдал до трёх часов ночи. За это время едущие по улице машины протискивались по тротуару, или разворачивались, или маневрировали между столбом, проводами, машинами и ремонтниками. Утром я увидел, что столб оттащили за перекрёсток, а провода привязали к ... стоящему дереву. За н е д е л ю поставили новый столб.

Ночные ремонтники проявляли чудеса изобретательности, смелости и подчас акробатики. А водители специальных машин - виртуозное мастерство вождения.

Во время ремонта троллейбусные провода отключили.

Сегодняшний /то есть, вчерашний уже/ день прошёл обычно.

Встал в десять.

После завтрака с Игорем сходил на Урицкого [531] \- купил книгу ''Поэзия Батюшкова", потом сходил к Саше Струпинскому[532], от него зашёл в универмаг - купил бумагу.

Затем сходил в прод. маг. [533], пообедал, после обеда делал кальку на обложку "Березины" [534], потом настраивал магнитофон - "Ноту" [535].

Вечером разболелась голова [536]. Пришёл Юра Шапиро [537] \- он с женой приехал на неделю из Ленинграда.

Вечером я смотрел кино и записывал Лёве плёнку.

Приходил Яша.

До двух писал дневник.

Прочёл

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 5

статью Ильи Родова в "КАМУНIСТЕ" [538] "Сохранить, что ещё осталось". Вот и весь день.

10 ноября 1989 г.

Пятница

Со времени предыдущей записи прошло солее 2-х лет. Сейчас я лежу в 9-й клинической больнице в г. Минск (что на Семашко), в гематологическом отделении, в палате номер 825 на пять больных - на кровати у двери и умывальника.

Меня положили сегодня в 17.00.; видимо, у меня сейчас будет значительно больше

времени, чтобы писать дневник, чем было до сих пор. Однако боюсь, эти записи будут страдать однообразием (унылая больничная обстановка), а могут и не иметь продолжения (если мне станет так плохо, что я не смогу писать); но всё же я постараюсь разбавлять "больничные" хроники моими воспоминаниями о других, может, более весёлых, грустных или просто запомнившихся днях.

За прошедшее время самым страшным и трагическим событием в моей жизни [539] стала внезапная /от третьего инфаркта/ смерть отца. Он всё время себя плохо чувствовал, но не уходил с работы, держался из последних сил. На это были свои причины. Во-первых, мне дали 2-ю группу, я не работал. Болел и был дома, получил пенсию в 82 рубля; а, во-вторых, отец был зав. фотографией, а во время предыдущей его болезни на эту должность без его согласия поставили человека, который был его учеником – Колю [540].

Когда отец вышел на работу, новый зав. его всячески притеснял и мешал работать не только ему, но и 2-м его напарникам, Аркадию и Мотику [541]. Но,

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 6

наконец, Колю сняли, и отец занял свою прежнюю должность; он решил тянуть работу до последних сил; к тому же, его на это подталкивал Матвей (Мотик), который должен был скоро получать пенсию, и, кроме того, недавно женился мой старшин брат, Лёва - на Алле Фишман, - и им тоже отец хотел помочь [542].

12 ноября 1989 г.

воскресенье

Я не продолжил предыдущую запись, потому что мне тяжело было вспоминать, и, кроме того, я себя плохо чувствовал.

Анализ крови от 10/ХI-89 был неважный [543]:

эритроциты 2,9,

гемоглобин 90,

тромбоциты 17%, или 63 тыс.

РОЭ - 38,

лейкоциты 29 тыс.

бластные 5.

Почти весь день 11 ноября я проспал. Мне было довольно плохо [544].

Приходил Олег [545], мы с ним посидели в коридоре, поболтали, вечером я звонил Люде [546] и домой.

Лёг спать в 10.30 вечера.

Кроме того, меня смотрел лечащий врач, он как раз дежурил. Он прописал мне от тошноты - церукал [547].

13 ноября 1989 г.

Понедельник

Вначале о предыдущем дне - встал я в половине девятого, в палате мы вдвоём - я и Виктор-архитектор, остальные трое ушли домой на выходные [548].

Утром я себя чувствовал неплохо.

Пришёл Фима, мы с ним немного посидели, поговорили, у меня схватили почки и живот [549].

Приходил парень, которого прислал Лёва - принёс минералку.

Перед самым тихим часом пришла мамина сестра Люся [550] \- мы с ней просидели и просмеялись целый час.

После обеда у меня разболелся живот и печень [551].

Я попросил у медсестры НО-ШПУ и ЛИВ-52, потом разговаривал

\- В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 7

по телефону с мамой и Людой.

Сегодня дежурила зав. отделением, она меня отругала за то, что я не лежу.

Лёг спать я около 12-ти часов.

Сегодня я проснулся в полседьмого - разбудил Виктор: нужно было сдать анализ мочи и кала.

Потом я прилёг, пришли наши трое остальных соседей по палате.

Потом завтрак, обход врача, приехал Лёва, он привёз шахматы, книги, продукты, он болен, у него простуда или грипп. Сидел около меня в марлевой повязке. Потом я пошёл обедать, а Лёва говорил с врачом; потом врачу звонила мама.

После тихого часа Лёва опять приехал, и ушёл от меня в половине восьмого.

Я спустился вниз вместе с ним, звонил маме, Фиме, Люде - её не было дома - тётя сказала, что она на аэробике. Я звонил ещё в полдесятого, но её не было дома - телефон не отвечал.

Вечером сделал записи и пил кефир...

Да, ещё забыл, вчера, поздно вечером у меня было кровотечение из носа, остановили тромбином и перекисью поставили тампон [552]. Сегодня весь день из-под тампона сочилась сукровица.

Ну, вот и все новости.

Одного у нас в палате выписали - военного. На его место положили молодого парня.

20 ноября 1989 г.

Понедельник

За это время у нас в палате произошли некоторые изменения. 3 пятницу выписали архитектора - Виктора, который лежал у окна, и мне теперь не с кем играть в шахматы. На его место положили умирающего, 61-летнего старика из Кобрина, ему сделали операцию (31 октября 89 г.) - удалили селезёнку, сейчас у него собирается жидкость под кожей и кровь, об-

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 8

разовалась на спине огромная гематома.

Старика мучают страшны боли, ему распирает грудь и живот, горит огнем бок, кожа почти снежного цвета.

В субботу у него отекли ноги. Сегодня ему слили полведра жидкости - тот же хирург, что и оперировал его. Его дочери, которая почти неотлучно сидит с ним, сказали, чтобы готовилась к худшему и забирали его домой; после откачки жидкости ему немного лучше.

Вместе с этим несчастным в нашу палату пришли бесконечные стоны, мольбы и проклятия, наша бессонница, беспокойство, и поначалу даже страх.

Его сосед, молодой парень, которого положили вместо военного в тельняшке, за два дня лечения набрал гемоглобин с 56-ти до 106 единиц, он из деревни в Гомельской области, зовут Витя, ему 18 //16?// лет__________: неглупый и спокойный парень. В пятницу у него

началось носовое кровотечение, сейчас у него в носу стоит тампон и повязка - видно, простудился, Т. 38,5.

Во вторник нам с ним переливали Р-массу /кровь/, у меня и у него поднялась температура до 37,4 -37,3№, потом у Вити Т стала в норме, а у меня 37,3№ держится дочти постоянно, только утром чуть ниже.

Болят сильно почки.

В четверг делали анализ крови, он лучше предыдущего, но РОЭ - 39, а бластных 10.

Почувствовал я себя лучше, но сейчас опять не высыпаюсь [553].

Вите сегодня плохо - Т высокая, кашель, слабость, он говорит почти па-беларускi, мягко и тягуче; сегодня у столовой он сказал - "Я ВЯНУ" - совсем, как о цветах, рассказал, как он с сёстрами посадил дома, когда пошёл в школу, три берёзки - ЕГО деревце сохнет.

Рассказал, как 7 ноября он умирал. Его на "Скорой" завезли 6-го в районную больницу без сознания, с отёкшими

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 9

ногами и гемоглобином 30, а в больнице не оказалась крови его группы, тогда мать и сестра дали свою кровь. Говорит, что такое состояние у него развилась после того, как он посмотрел 3 сеанса Кашпировского, по ТВ.

Сосед мой слева - здоровый с виду мужик-шофёр - лет сорока - немного антисемит и немного сталинист или фашист, очень неглупый, шутник, критикант советской власти, и, в то же время, "патриот". Ему сейчас плохо, у него в понедельник было удачное переливание, ещё ему делали уколы, и у него резко упали лейкоциты. Тут же он подхватил воспаление легких, Т. 40, озноб - теперь ему колят пенициллин.

Диагноз у него такой же, как и у меня - миелолейкоз. Болеет им с февраля - так же, как и Витя; они оба в этом году здесь уже второй раз: каждый раз - несколько месяцев.

Сегодня в палате холодно - северный ветер. Когда я поступал сюда - была слякоть, сейчас мороз -6№ и местами снежок.

Во вторник мне сняли тампон, и, слава Богу, пока нос не кровит, хотя дышать им тяжело.

На прошлой неделе приезжала мама, она и сейчас с воскресенья здесь - кормит меня - вернее, закармливает и отпаивает.

Ещё у меня побаливает живот и подташнивает, а при поднятии по лестнице на два этажа

страшно стучит в голове [554]; в общем, как сказал мой сосед-шофёр, выражаясь языком карт: "В нашей колоде тузов нет".

Мне здесь нашли работу - написать сан-бюллетень 24-го формата "Что нужно знать о спиде", и графики работы процедурного кабинета. Графики я за выходные сделал, и всем понравилось (это я себя сам похвалил).

Медсёстры здесь в основном молодые и хо-

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 10-11

рошие. Я подружился с двумя - Любой и Лидой. Есть здесь одна медсестра дрянь \- Лариса - очень уж вредная - по телефону звонить не даёт, если звонят родственники, она больных не зовёт, и, вообще, ей всё тяжело, и, как она говорит - она на нас работает.

Спасибо маме, что приехала - хоть поддерживает меня, я тут совсем скис - Т высокая [555], на улицу не выйдешь; сказывается синдром Петропавловской крепости.

Вчера объелся всем домашним - приехала мама вместе с Аллой - Лёвиной женой -привезли бульон, фаршированную рыбу, пирог, куриные галушки, хурму, винегрет, компот, напиток из яблок и ещё много чего.

Алле было не по себе в нашей палате, а мама как всегда командовала и сама кушала.

Ещё в первый приезд Лёва привёз мне чёрную икру; хлеб я не ем, масло тоже, так что я чёрную икру мажу на копчёную колбасу, и так ем. А в общем ем я сейчас мало-много, что в рот не могу взять. Тут в столовой пища всегда свежая, но не вкусная, а иногда и противная, но по объёму питания вполне достаточно.

Сейчас уже около 12-ти часов, наш 5-й компаньон по палате отсутствует - уехал домой на ночь. Вообще он не ночует в больнице. Больше всего в данный момент его беспокоят аллергические высыпания на руках, лечат его, так же, как и меня, 6-меркаптопурином [556].

Вчера ездил с мамой к Савчикам [557] \- искупался, почувствовал себя в ванной почти как дома. Очень хорошие люди. Мне запомнился коврик с изображением Ордена Октябрьской революции и надписью - 1917 - 1977, и два карандашных портрета - с орденами и медалями - Сони и Давида, выполненные Давидом. Соня, несмотря на возраст, умнейшая и энергичная женщина, Давид - добрый, интеллигентный человек. Хотя от них до больницы добираться через весь город, они приехали ко мне и привезли куриные

котлеты с жареной картошкой.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 12

После бани я попил чай, потом смотрели телевизор. У Савчиков в квартире уютно и чисто. Мне стало холодно, потом заболели почки [558]. Уехал я от них в 11 вечера на том же такси, на котором и приехал - договорился с таксистом: оказался обязательный парень.

Звонил сегодня Люде - у неё заболела малая - простыла, а она //сама// делает контрольные в институт.

В среду к нам должны приехать из Польши Гжегож и Моника [559].

Вот и все новости; если что-то забыл, допишу завтра.

22 ноября 1989 г.

среда

Смотрел Иванов \- профессор. Продиктовал сложный состав: курага, изюм, кагор, орехи, мёд, урюк, чернослив.

7 марта 1990 г.

среда [560]

С 22-го февраля опять лежу в Минске, в 9-й клинике, в гематологическом отделении.

Опять в 825-й палате - с тяжёлой анемией, правда, лечит теперь врач Виноградов Валерий Алексеевич [561].

За это время у меня был тяжелейший гепатит /неинфекционный/, рана на слизистой оболочке рта, фурункул на губе и надбровной дуге, страшная кроваво-гнойная сыпь на груди, спине и руках, гнойный инфильтрат на месте сгиба локтевого сустава левой руки с внутренней стороны с обширной опухолью, что привело к частичному нерасгибанию руки, уплотнения и гнойные инфильтраты на ягодицах, с повышением температуры до 39,7№, страшной болью и невозможностью малейшего движения, налёт-высыпание на основании языка и в горле, и - как мелочь - насморк [562].

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 13

Кроме того, в первые сутки у меня до позднего вечера не отходила моча, температура была 40,21№, несколько суток не было стула [563].

Эти явления обусловлены тем, что лейкоциты понижались до 0,6 тыс.

Почти всё это время со мной находилась мама - спасибо ей огромное. Первые сутки она ночевала в больнице. Я был в очень тяжёлом состоянии - речь практически отсутствовала, движения давались с большим трудом, есть я не мог. Мама угадывала мои желания по движениям. Сердце моё выскакивало из груди, и всё равно я задыхался, в ушах и на шее стучало, как молотком. Если я вставал, то с трудом доходил до туалета, дверь открывал с большим трудом двумя руками, в глазах рябило и темнело, появлялась тошнота, гемоглобин был 66, эритроциты 1,78 , тромбоциты 34 тыс. и 2% - это глубокая

анемия, вызванная проведенным курсом лечения цитозаром 7 + 3 и рубомицином...

У меня было 75 бластных, поэтому и был проведен курс химиотерапии [564].

Плохой анализ был ещё в понедельник 19 февраля (мне как раз ВТЭК дал 1-ю группу инвалидности).

Мама вечером позвонила профессору Иванову. Он сказал, чтобы меня немедленно привезли. Я ехать не хотел, но Иванов пошел на хитрость - сказал, чтобы меня привезли хотя бы па консультацию в четверг, а пока срочно перелили эр.-массу //эритроцитную массу//. В понедельник мне перелили цельную кровь, во вторник эр.-мaccy, в среду у меня была высокая температура, и я никуда не пошёл.... / и в больницу в

понедельник не лёг, как настаивали врачи/... [565]

В среду пришла участковая Гринчук [566]; мне было очень плохо, во вторник и среду

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 14

приходила Люда.

Ночь на четверг я ещё пережил, но маму не будил [567]; утром .была температура выше

39№, но я решил ехать в Минск - я договорился с Семёном ехать на нашем автобусе [568].

Кое-как оделся, поел, попил, поехали сначала к Лёве - кое-что оставили, и тут во дворе сломался переключатель света. Час ремонтировались, я чувствовал, что умираю.

В 8.00 мама вызвала такси, и в 8.30. мы - по моему настоянию - выехали из Бобруйска (мама требовала, чтобы немедленно меня отвезли в бобруйскую больницу).

В 10.30. мы уже были в 9-й клинике. Я сразу поднялся в отделение, не прошло и... [569] часа, как меня положили; на коридоре я столкнулся с профессором Ивановым.

Вид у меня был ужасный, все меня узнавали и здоровались, но никто не подходил; у меня ещё хватило сил спуститься в лабораторию на 6-й этаж. Потом еле вернулся назад [570].

В первый день меня смотрел лечащий врач и зав. отделением. В конце концов сбили температуру до нормы, так что 23 числа я отходил, а у всех был праздник с цветами [571], и у меня тоже - я остался жить.

Кажется, мне что-то переливали, и все последующие дни мне переливали эр. массу, плазму, глюкозу, вводили и давали большое количество гормонов и сильных антибиотиков [572].

Бывало, я сползал с подушки - и не знал, и не имел сил на неё забраться. Я не мог достать стакан воды с тумбочки. Бывало, у меня были завязаны обе руки, и мама кормила меня с ложечки, а поила через трубочку.

В последующие дни поправка шла с переменным успехом - то подскакивала температура из-за нарывов, гнойных инфильтратов [573],

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 15

воспалительных процессов, гепатита, то мучили такие боли, что хоть кричи, и я не мог сдвинуться хотя ьбы на сантиметр [574].

Сейчас у меня опять появились бластные - одиннадцать (11); анализ, в основном, нормализовался, хотя лейкоциты 48 тыс.; гепатит почти прошёл, рот зажил, сыпь на теле значительно уменьшилась, гнойный инфильтрат на руке прошёл, правда, рука не разгибается и болит. Ягодицы тоже, вроде, проходят, а то уже хотели хирурги пунктировать и резать [575].

Сегодня я в первый раз пошёл в столовую, а вечером, провожая маму, даже спустился вниз, хотя ещё очень слаб, но могу себя обслуживать [576].

Сегодня приходил Игорь Горелик, - попрощался - 12-го они с женой уезжают в Израиль.

С воскресенья мне стали давать какой-то новый американский препарат из группы цитостатиков, в розово-зелёных капсулах.

В воскресенье у меня был Лёва с Аллой. Поздравили с днём рождения. Лёва только вернулся из Франции. Подарил приёмничек, привёз одноразовые иголки и шприцы.

У меня на тумбочке сейчас как в цветочном магазине - гвоздики и тюльпаны.

Приходили ко мне также Фима, тётя Люся - мамина сестра - и Виктор, муж другой маминой сестры Лили [577].

Вчера из Бобруйска звонил Яша - он уже сдал багаж, так что они со Светой на чемоданах [578].

Из тех, с кем я лежал здесь в первый раз - Мирончик лежит со мной опять, Махницкий Витя - не выписывался с тех пор, a шофёр Тарасевич Олег - умер за несколько дней до того, как меня положили (в пятницу).

В нашей палате тоже умер один - парень 28-ми лет -

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 16

Ломонос Валера. Хороший парень, общительный, улыбчивый, работал шофёром в институте ядерной физики [579]; жена, двое детей маленьких... У него были понижены тромбоциты, панкреатит. Ходил, вроде всё нормально, приходила 23-го жена с дочушкой - улыбался, смеялся. А ночью схватил живот, так он мучился 2 дня - кричал, стонал, катался и ползал по полу, ругался матом, страшно осунулся и побелел.

На второй день его перевели в 827-ю палату, и к утру он умер. Приходили 2 раза на консультацию хирурги, но операцию решили не делать. Эта смерть потрясла меня.

Я здесь уже 3-й раз (второй я лежал в декабре 1989-го года, с 13-го по 24-е); в этот раз как-то больше привык к страданию и тяжёлым больным - наверно, потому, что сам умирал.

8 марта 1990 г.

Четверг

Сегодня праздник, с утра небо в тучах, дует сильный ветер. Врачей сегодня нет. Я на ногах - уже хожу понемногу. В палате нас двое, двое других дома - ушли вчера с вечера; после завтрака поздравил Лилю, Люсю и Свету с Ириной [580].

До обеда читал и сидел в коридоре с Витей Махницким.

В соседней, 824-й палате, опять умерла женщина. Её вывезли часов в 12 на каталке вместе с бельём и матрасом в простыне [581].

На коридоре холодно, у всех настроение непраздничное, стали вспоминать про

всевозможные похороны.

Дежурит сегодня Люда Ковзолович, она дежурила на Новый Год и 23-го

февраля. Нас-

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 17

троение у неё неважное, но ко мне она относится хорошо, хоть и старается это скрыть.

После обеда приехала мама - замученная. Я её поздравил с днём рождения и с 8-м Марта. Подарить мне ей нечего. Она сказала, что лучший подарок - моё здоровье. На тихом часу поспал, мама поспала в кресле, на коридоре, а вчера я уложил её на свою кровать на тихий час, и она поспала.

Сейчас моросит дождь, но днём немного светило солнце. Днём была тахикардия [582].

После тихого часа мама вызвала врача - Павла Максимовича - он осмотрел мой рот: у меня от гормонов и антибиотиков вырос грибок в горле и на языке; он дал таблетки - нистатин, и сказал, чтобы я ел голубику [583].

Вспомнил фамилию мужчины, лежавшего рядом со мной и умершего от острого лейкоза (когда я был тут второй раз): Булыга.

Вечером говорил с мамой и Лёвой. Мама у Лили [584]. Утром поздравил Мартынёнок Люду.

Вот и все новости.

Мучает изжога, зато Т в норме, на ягодицах абсцесс не прошёл, болит левая рука.

9 марта 1990 г.

пятница

Сейчас полдесятого. Вот решил записать новости за день.

Утром пришёл Мирончик "с побывки", вечером Климин, так что палата в сборе.

Встал около девяти, позавтракал, до этого сдал анализ крови: гемоглобин -105, лейкоциты 55 [585]; после завтрака опять прилегли.

Около десяти был обход. Виноградов первый раз похвалил мой внешний вид - сказал, что уже неплохо.

Радевичу 69 лет \- ему сегодня первый раз в

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 18

жизни делали переливание крови. Он из потомственных зажиточных крестьян. Его отец в 17-м году поставил дом, который стоит до сих пор /деревянный/, и даже пол не сгнил. Он всё время вспоминает про своё детство, крестьянство, как их чуть не раскулачили. Советскую власть он, скорее, побаивается, чем любит, говорит о несправедливостях, тепло отзывается о НЭПе. Память у него прекрасная. Всю жизнь он проработал на большегрузных автомобилях и самосвалах. А в войну возил командующего тылом, и так

остался жив.

Мне сегодня отменили сульфадемитоксин [586].

Мама приехала в половине двенадцатого и пробыла у меня до полтретьего. Она очень устала. Сегодня она ночевала у Лили и Виктора [587], привезла всякую еду и мочёный чеснок.

Мне сегодня неважно. Весь день хочется спать, болит живот, ягодицы, рука и голова [588].

В 12.20 мы звонили Лёве. После похода вниз я очень устал и вынужден был лечь [589].

После обеда мама уехала, недавно я ей звонил. Она уже дома, и у нас был Лёва [590].

Тихий час я проспал.

На ужин меня разбудил Радевич. Климин и Мирончик ушли домой до тихого часа - на выходные.

Во время ужина пришёл Фима со Светой и Ириной. Мы с Фимой поговорили о моих делах... Я был очень рад его видеть.

Вите Махницкому сегодня плохо - болит правый бок, Т 38,5, низкий гемоглобин.

У меня разболелся зуб - неудобно и больно есть [591].

Все говорят, что на улице весна, Т + 7, сильный ветер, весь снег сошёл, днем было немного солнца; сейчас хороший

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 19

дождь. К вечеру замучила изжога и насморк [592].

Мама мне поменяла компрессы на ягодицах - говорит, что абсцессы уменьшились [593].

Вечером часа полтора болтал с Олегом - молодым, худеньким, бородатым пареньком из 827-й палаты. Он работает администратором от Минскконцерта (раньше представлялся директором какого-то театра, но, безусловно, концерты он организовывал) [594].

Так что у нас была общая тема для беседы. Кроме того, у него не клеится с женой, а я чувствую себя одиноким, и знаю, что такое разногласия в семье; кроме того, мы оба больны, так что общих "больных" мест для разговора набрали много.

Олег добрее меня, как мне показалось.

Крутил Кубик Рубика - как всегда, собираю одну сторону.

Т в норме, грибок в горле от нистатина постепенно проходит.

Видел сего дня Галю Семёнову, медсестру из нашего отделения. Сейчас она лежит

здесь, в больнице. Я с ней гулял, когда лежал тут в прошлый раз, вот и все "Дневные новости".

Дочитал "Огонёк", и в нём рассказ Хемингуэя про Испанию 37-го года.

В воскресенье обещает приехать Лёва. Пришло письмо из Красного Креста, из Женевы (мы с Лёвой туда звонили), пишут, что могут прислать любые лекарства, но на лечение взять не могут, так как они помогают в первую очередь жертвам войны и тем, кого преследуют по политическим мотивам.

С марта с этой центральной минской клинике чуть ли не постоянно кормят неочищенным овсом, почти постоянно нет горячей воды, а температуры в помещении зависит от направления ветра.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 20

Я сплю у окна, и, если ветер в нашу сторону, то кажется, что он сейчас вынесет вон раму, так она стучит. А я поёживаюсь от холода под двумя одеялами.

К прелюдии ветра примешивается звук скрипящего и лязгающего металла, неизвестно какое отношение имеющего к больнице. Как будто большой молот раскачивается со скрипом на ветру.

Наверху, над нашей палатой, как будто клуб тяжелоатлетов - что-то тяжёлое роняют, то волокут, то что-то забивают. Причём, в любое время суток. Я в этой палате уже-3-й

раз - так попадает, так что ко всему уже немного привык, главное - это вылечиться, или продержаться.

10 марта 1990 г.

суббота

На завтрак меня разбудил Радевич.

По дороге в столовую встретил Витю Махнищкого, похлебал овсяную кашу неочищенную - гадость страшная. После завтрака читал, поиграл в электронную игру и кубик Рубика. Сегодня дежурит Ковзолович Люда. Звонила мама: поговорили о том - о сём. Тётя Маня получила вызов [595].

Мама звонила Иванову, он объяснил, что нужно сделать для того, чтобы ускорить оформление документов для лечения за границей.

Лёва продал Морозу [596] привезённый им [597] лазерный числовой проигрыватель для компакт-дисков - дёшево.

У меня сегодня здорово болит селезёнка. Желудком не хожу, во рту приторный привкус, с утра была изжога, Т. 36,6 [598].

Слава богу, ветер не совсем с нашей стороны: ветер сильный, с утра шёл снег, который тут же таял. Снег с ветром задувало в процедурный кабинет через щели в окне.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 21

Он падал на маленький столик на колесиках, на вату, спирт, шприцы, ампулы, коробочки от препаратов и банки для капельниц [598-б].

Сегодня никто не умер. К вечеру погода наладилась, снег прекратился, и временами

выглядывало солнце. Были очень красивые облака. А ночью шёл сильный дождь. К вечеру асфальт почти просох. Меня понемногу донимает насморк [599]. Сегодня я одел свитер.

Сейчас полнолуние, луна очень яркая и висит прямо в моем окне. К Вите приехала мама, дала адрес травника из Кобрина. Мы с Витей вспоминали умерших Тарасевича и Булыгу. Булыга был инженером на железной дороге.

Днём звонил тёте Люсе [600]. А вечером Алле [601], потом маме, как раз у нас был Лёва [602] \- сказал, что завтра приедет. Потом звонил Люде[603] \- она дома пишет контрольную, и, наконец, Оле [604] \- её 7 марта забрала Скорая - выходил камень из почки. Слушал по приёмнику [605] интересную передачу - 20 популярных на этой неделе в США песен...

Цветы, которые Алла с Лёвой привезли 4 марта [606] \- гвоздики - стоят как ни в чём не бывало, правда, одна сломалась, и я приклеил её к другим лейкопластырем [607]. А мамины цветы завяли, правда, были очень красивыми - жалко.

На ночь принесли молоко. Мы с Радевичем по-прежнему вдвоем, почти не разговариваем, ему неважно, он весь день спит.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 22

Я показал ему Людину фотографию и он сказах: "С красоты воды не пить, главное - характер" А Оля [Глинская - прим. наше] ему понравилась больше, и он сказал, сам разбирайся - главное характер, поправишься, себе найдёшь, тебе хватит...

Я стал пить "Бефунгин" [608] \- хуже не будет - кипячу воду (сегодня чуть не спалил кипятильник), развожу его и пью, а также мне из Глуска [609] привезли протёртую

с сахаром голубику [610] \- тоже развожу и пью, вот и все новости; двенадцатый час, тишина, не мылся уже третью неделю, примерно с 18-го февраля. Здесь холод, ветер, горячей воды почти нет. Тем более дырка на груди от пункции и заживает абсцесс на ягодицах - ещё не прошёл [611]. Мама только голову помыла в палате, и то после этого болело горло, и насморк не проходит. Кожа по-прежнему белая, некрасивая, хоть ладошки и губы уже покраснели, ладошки - какими-то вишнёвыми пятнами и прожилками-венками. Но, слава богу, руки и ноги двигаются, и могу прожить без капельниц и уколов.

Видения мои прекратились совсем [612] \- видно, я опять вернулся в этот мир довольно прочно - а вдруг наступит ремиссия! И тогда... в нашем положении лучше не иметь никаких планов на будущее, даже ближайшее, чтобы не расстраиваться, если не хватит сил или времени что-либо осуществить. Надо

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 23

разработать теорию минимализма - и довольствоваться тем, что послал тебе Бог, и не требовать большего, стать человеком-травой и радоваться лучикам солнышка, и горевать, когда дует ветер и холодно, и радоваться уже тому, что живёшь. И постараться оградить себя от соблазнов жизни, а саму жизнь наполнить каким-нибудь новым содержанием и смыслом, хотя бы по-хорошему убивающим время без больших на то усилий. Ночь безоблачна, небо красивое.

Р.S. Сегодня приходили смотреть меня иностранные студенты из мединститута с преподавателем. Человек десять из стран Латинской Америки. Один из них меня уже несколько раз смотрел. Он рассказал историю моей болезни, студенты посмотрели мою руку и те лекарства и препараты, которые были у меня в тумбочке. Студент, который смотрел меня, сказал, что музыка его страны сейчас стала популярна в Мире, и у них очень любят футбол. Разбираются они в болезнях и медицине очень слабо - или

преподавание никуда, или сами слабы.

Чего здесь только не увидишь - безмерную преданность и любовь - и человеческую низость, подлость. С умирающим Олегом Тарасевичем жена сидела в больнице 4 мес. - и ночевала, и кормила, и поднимала, и на себе таскала, и сносила его оскорбления. А сегодня пошёл вниз звонить - и услышал разговор

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 24

двух женщин по межгороду - их попросила позвонить соседка по палате своему мужу в Гомель. Она здесь умирает в кардиологии. Так он даже говорить не захотел: прикидывался, что не понимает, не слышит; заявил (потом), что его могут не отпустить с работы. Женщины в сердцах бросили трубку.

11 марта, 1990 года

воскресенье

День начался снегом, закончился дождём, а в середине было немного солнца. Ветер к обеду стих, земля очистилась от снежной каши.

У меня сегодня весь день болит живот, и изжога. Зуб почти не беспокоит[613].

С утра пролежал до обеда, пришла тётя Люся [614], поговорили минут двадцать, поел пюре, пошёл обедать.

Весь день ждал Лёву, он не приехал [615].

В обед, то есть на тихом часе, звонила мама - поговорила со Смирновой.

Немного поспал. Во всём теле тяжесть и слабость [616].

После ужина пришёл Витя, вытащил меня па улицу.

Штаны еле одел - вырос живот от гормонов, а руки и ноги высохли, лицо поправилось. Вес сейчас 59,5 кг. [617]

По улице прошёлся с удовольствием - подмораживает, ветер свежий - скорее, не ветер: воздух. Но идти тяжело - ноги не гнутся, устал очень, одежда тяжёлая, рука болит [618].

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 25

Еле поднялся на ступеньки. Вечером звонил Люсе и маме, и мама мне звонила, передала привет от Гринчук. Лёва приедет завтра.

Выпил от изжоги соду. Читал "Декоративное искусство". Ночью дежурит Люда, не успела придти, как мы с ней поругались. Самую малость, но она говорит иногда довольно жестокие вещи - идеалистка.

С вечера мы уже втроём - Мирончик придёт завтра утром. Радзвичу сын принёс суп от его первой мены, от с которой у них общие дети. Они не живут уже 18 лет. Суп Радевич

вылил в раковину ("вдруг таблеток насыпала"?!).

Сейчас почти одиннадцать, пойду, попрошу Но-Шпу на ночь [619].

Барабанит дождь по окнам. Настроение отвратительное. Отрыжка и сладковатый привкус во рту [620]. Наконец-то сходил желудком, но и это не помогло - не принесло облегчения [621].

Сегодня опять ьходили студенты, но, Слава Богу, ко мне никто не приближался.

12 марта 1990 г.

понедельник

Всю ночь не спал, мучили боли в животе [622]. Под утро пришёл Мирончик. Т в норме; дует сильный ветер; после завтрака ждал Лёву в холле с Витей [623]. Приехал в 10.30. Повзнер Семён Мойсеевич [624], привёз конфеты, ещё кое-что съестное.

Я написал записку Володе-бухгалтеру насчёт договора на снежок [625]. Посидели - поговорили, приехал в 11.00 Лёва. Я его отвёл на

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 26

кафедру. Ему сразу взяли анализ на совместимость костного мозга, правда, искололи обе руки [626]. Потом пробу на такой же анализ взяли и у меня.

Я сегодня перешёл в 827-ю палату (двухместную), на место выписавшегося Бойко [627].

Лёва просидел у меня до 5 часов. Мы с ним говорили в основном о моём

лечении и о его поездке во Францию.

Вчера в Бобруйске он встречался с двумя представителями Госдепартамента США [628]. Один является советником Президента и приехал в СССР на пару дней [629]. Вторая работает в посольстве США в Москве [630].

Лёва из Франции приехал поправившимся [631], а сейчас у него вид уставший [631-б].

У меня сегодня болят ноги [632]. В 14.00 мне поставили мышьяк в зуб [633], так что обед я ел холодным. В 16.00, после ужина, пошёл в кино - "Фанни и Александр..." - не вспомню, просмотрел одну серию с Витей. Вернулись. Его рвало, а я поужинал второй раз.

Душит аллергический кашель [634].

Играл с Олегом \- соседом по палате - в шахматы две партии - и проиграл. Дежурит сегодня Валя.

Лёва помог мне перебрался па новое место [635]. Тут невыносимо холодно и ветрено... Лёва заткнул щели газетами [636]. К вечеру ветер стих.

Сегодня начался 3-й съезд Народных депутатов.

13 Марта I990 г.

вторнник

Сегодня мне плохо. Давление 110 на 50. Сердцебиение сумасшедшее - когда лежу 130 ударов. Если встать - в глазах темнеет, сердце выскакивает из груди, задыхаюсь [637].

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 27

Пролежал целый день [638]. На завтрак и обед ходил, на ужин уже не смог. Мучает изжога, убиваю её содой. Болит селезёнка. С желудком сходил. В палате по-прежнему холодно. Болит голова. Дневник пищу лёжа. Лейкоциты снизились до 35-ти тыс. Гормонов уже меньше... Выписал названия всех лекарств, которые мне сейчас дают: алопуринол, полькартолон, гидреалитомир, децинон. Насморк не проходит,

кашель уменьшился [639].

С утра приехала мама, просидела возле меня целый день. Чувствует себя неважно, сказала, что пенсия мне будет 120 руб. [640]

У дяди Давида, Светиного отца, позавчера был инфаркт. Он сейчас в реанимации. Будем надеяться, что всё обойдётся [641].

Вчера к моему соседу по палате, Олегу, пришёл хирург, зав. отделением, и лечащий

врач; хотели сделать спинномозговую пункцию - и ввести в позвоночный столб цитостатики. Он отказался.

Сегодня врач сказал, что, раз есть отказ от дальнейшего лечения, то в пятницу он Олега выпишет. Олег ходит лечиться к экстрасенсу [642], пьёт мочу, не ест мясо, стоит в стойках йогов па кровати. Он заболел только месяц назад. Очень активно пытается противостоять болезни, чувствует себя неплохо...

Вчера вечером я задыхался от кашля [643], пол-

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 28

ночи не спал, и не спал Олег. Сидел на Первом посту с медсёстрами до полвторого [644]. Взял эофилин - стало лучше на пару часов... [645]

Звонил Фима - сообщил плохую новость про Давида.

Лежу, слушаю по "Маяку" [646] о 3-м Съезде народных депутатов. Разбираются вопросы введения президентства и изменения конституции. Сегодня сутки дежурит Люда Ковзолович.

Приходил "Стрелок"-гомофилик. Он лежал ещё при мне. 8 лет назад работал - и работает здесь лифтёром. Раньше он играл на гитаре, а сейчас женился - 4 месяца назад, ему 29 лет.

22 марта 1990 г.

четверг

Сегодня мама принесла дневник, и я могу более ни менее подробно описать то, что произошло со мной за последние дни.

Всю ночь, с 13-го на 14-е марта, я не спал, мне было очень плохо, я не выключал свет.

Болела голова, селезёнка, я задыхался. Около 7 часов утра я сходил в туалет [647] \- еле прошёл, согнувшись, 3 метра. У меня был обильный чёрный стул. Мне было очень плохо. Заглянула Люда - медсестра, но я прикрыл дверь из туалета. Толком я сделать уже ничего не мог. Выполз из туалета и упал возле кровати. Вызов не работал [648], и мне от кровати пришлось преодолеть 2 метра до двери, собрав последние силы [649]. Я дошёл до

двери и уцепился за косяк. Как раз по коридору шла Люда. Она дотащила меня до кровати и вызвала дежурного врача. Он оказался гастроэнтерологом [650]. Сомнений не оставалось - это желудочное кровотечение [651].

Люда положила мне грелку со льдом на живот, я попросил её позвонить маме. В 8 -

полдевятого утра пришла Старшая сестра,

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 29

зав. отделением Смирнова, мой лечащий врач, хирург Большов [652].

Мне поставили капельницу с аминокапроновой кислотой, сделали укол хлористого кальция, викасол, перелили глюкозу, эритроцитную массу и плазму [653]. Пришла мама [654], неожиданно приехал Лёва [655] (он утром звонил зав. отделением).

Мне было очень плохо. В обед меня повезли на срочную гастрофиброскопию [656]. Диагноз подтвердили, меня перевели в отделение экстренной хирургии, где я пробыл более суток; всё время со мной, не отходя, сидел Лёва. Мама уезжала на ночь.

Я не вставал. До вечера мне перелили ещё 2 флакона крови, плазму, глюкозу и аминокапронку [657]. Я не мог повернуться с бока на бок - резкая боль в селезёнке [658]. Приходилось лежать только на спине. Боли в плече [659] и селезенке были страшные [660]. Меня пересмотрели все хирурги отделения, решили, что резать нельзя. Приходил лечащий мой Виноградов [661] и зав. отделением [662]. Когда она пришла, я заплакал. Наталья Феодосьевна старше меня всего на пару лет, красивая, очень нежные руки, она меня жалеет, человек умнейший и очень добрая.

Я ей был очень благодарен за приход и участие.

Ночь я кое-как переночевал.

Назавтра было опять массивное переливание [663]. Смотрели хирурги. Мама с Лёвой не отходили ни на шаг. Мне тяжело вспоминать, и я устал - так что допишу завтра.

Сегодня ровно месяц, как я нахожусь в больнице: своеобразный юбилей, не дай Б-г никому того, что я

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 30

пережил за этот месяц. И всё время состояние остаётся критическим.

Сегодня Вите очень плохо [664]. Мать его всё время здесь, у него 95% бластных уже 3 недели, и он задыхается. У меня бластных восемнадцать [665].

Вечером смотрела зав. отделением__________, у меня кашель, завтра повезут на рентген.

За это время выбрали Президента - конечно, Горбачёва.

У меня сегодня болит селезёнка, страшная слабость [666]. Из приёмника музыка, в палате уютно. Я скоро полюблю это моё временное пристанище - палату номер 825. Мне знаком здесь каждый угол.

23 марта 1990 г.

пятница

Сегодня, если получится, попытаюсь рассказать о днях, проведенных в реанимации.

На второй вечер в хирургии дежурный врач затеял с Лёвой крупную ссору по поводу его пребывания в палате [667]. Он кричал, что вызовет милицию, чтобы Лёва уходил, чтобы забрал вещи. У меня в это время стояла капельница. Сестра меня успокаивала: "Вам нельзя волноваться". Лёва с врачом вышли на коридор, оттуда доносилась острая перебранка на повышенных тонах. Лёва, как всегда, приплёл коммунистов. Врач так

ничего и не добился, позже вызвал врача-реаниматолога. Это была спокойная, средних лет женщина в очках. Она осмотрела меня и спокойно сказала "мы вас забираем к себе". Боли в селезенке и плече были страшные, мне делали баралгин... [668] Я боялся надолго отпускать маму, просил,

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 31

чтобы она надолго и далеко не уходила. Лежать я мог только на спине. Так вот, возвращаюсь к вечеру: Лева сначала запротестовал против реанимации, но я дал сразу согласие. Лёва стал собирать вещи. За мной пришли сёстры с каталкой. Одна взяла капельницу с эр.массой (в руку), а Лёва с другой сестрой везли каталку. Я оставался в трусах, майке и носках, да часы Лёва одел на руку. Мы и ним попрощались у

дверей реанимации. Он пожелал мне скорейшего выздоровления и держаться. Двери захлопнулись. Меня повезли по коридору. Кто-то воскликнул "ой - какой мальчик". А когда привезли в палату номер 6, то я уже оказался дядечкой. Переливание продолжалось до часу ночи [669]. Сестра пошла спать, и мне пришлось вытаскивать капельницу самому [670]. Это был четверг, 15-е марта, кое-как я переночевал. Ещё, забыл - когда меня привезли, то вокруг кровати поставили загородочку [ширмочку?], назавтра её убрали.

Кровать оказалась довольно удобной, но мне всё болело, и я задыхался [671]. В моём отсеке палаты было 3 кровати, на одной лежал старик - Канонников, на другой плотный мужчина средних лет - Котовский.

Канонников пережил три инфаркта, и у него плохо отходила моча, отекли ноги. Он всю ночь ходил к раковине за водой и причитал слабым голосом "сна - сна бы немного". А когда чуть заснул, шептал в беспамятстве: "Никарагуа, Никарагуа... [672]". Он медленно умирал.

Котовского сбил троллейбус, у него были переломаны рёбра, ключица, смещено сердце, разбита и опухла голова, на груди гематомы. Им обоим давали наркотики, одному - чтобы спал, второму от боли. Над каждой

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 32

кроватью висела изогнутая труба с ручкой, за которую можно взяться, когда садишься. Сюда же подвешивались и капельницы в корзинках.

На утро пришёл лечащий врач - Николай Владимирович - и медсестра Света. Утром постель меняли, больных умывали, и палата кварцевалась [673] после тщательной

уборки. Тут было очень тепло, второй этаж, вид на больничный двор.

Во втором отсеке палаты лежали три женщины. Одна из них по фамилии Булыга - ей удалили печень, и её мучили страшные боли.

В тот день мне прокапали четыре пакета тромбоцитов, аминокапроновую кислоту, глюкозу, плазму, эр. массу, сделали укол викасола (укол делали не в ягодицу, а в верхнюю часть ноги спереди \- я не мог повернуться) [674].

Николай Владимирович оказался очень толковым врачом, а Света - прекрасной

медсестрой.

В палату всё время кто-то входил и выходил - днём и ночью. Приносили и уносили утку,

подавали воду в поильниках. Я почти ничего не ел - мне можно было только холодное, а холодное всё противное. Да и целый день лежишь под капельницей; начали колоть мне и в левую руку.

Мама принесла передачу и записку; прочитав её, я заплакал. Мне было очень плохо, но я чувствовал, что кровотечение поддалось, а, может, просто поверил во врача.

На улице стояла очень тёплая и солнечная погода.

Опять тяжело писать - плохо себя чувствую. Сегодня я решил писать за столом - так удобней. Если бы можно было писать лёжа!

Я отдохнул часик - полежал.

В реанимации часто приходила мысль о смерти - как об облегчении. А вообще полное безразличие - не хотелось жить и никого видеть, опять начались видения [675].

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 33

Думал о том, что, если выживу, то придётся опять пройти ещё один круг ада. При разговоре и когда садился, душил жестокий кашель. Когда лежал с закрытыми глазами, было такое ощущение, что меня какая-то страшная сила вдавливает в кровать - прямо ничем не пошевелить, сейчас раздавит. Сердце колотилось как бешеное, температура поднималась выше 40 С при пульсе 120, давление 110 на 40 и гемоглобин 35. Была жесточайшая анемия - уже второй раз в течение месяца. В основном меня все жалели, особенно нянечки. Вен не было, зато была проблема, как их найти. 2 раза в день измеряли

давление, пульс, один раз в день брали анализ мочи. 1-2 раза в день подсчитывали гемоглобин или лейкоциты, кислотно-щелочной состав. В реанимации все ходят в масках, колпаке, халате и белых штанах.

Лёва уехал домой.

24 марта 1990 г.

суббота

Вчера часов в 10 вечера приехал Лёва. Мы с ним проговорили часов до 12 ночи, я принял реланиум - и легли спать. Хотя свободными были две кровати, Лёва спал на стуле. После двух часов ночи мы услышали с коридора вопли и истошный плач. Радевич сказал - Виталик, наверное, Витя Махницкий умер.

Я вышел на коридор. По нему, рыдая, шла Витина мама. У него последние 3 недели держалась температура 38 – 39 ежедневно, и бластные 95%, критически низкие тромбоциты [676]. Утром он задыхался, Витина мама заходила в нашу палату и плакала.

Вечером Витя потерял сознание. Около трёх зашла в палату Витина мама и принесла гемодез [677]. Она уже не плакала, но кожа

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 34

на руках была влажная. Я дотянулся до её руки, погладил, как мог, и сказал, чтобы она крепилась.

Так не стало моего друга, который, умирая, сам передавал мне привет, когда я лежал в реанимации. Он умер без сознания. В больнице он пробыл два раза по 4 месяца с перерывом в 4 месяца... Болел он всего год.

Проклятая радиация убила человека в возрасте 18 лет - совсем ребёнка. Последний фильм, который мы с ним смотрели вместе - "Фанни и Александр", последний раз мы с ним виделись вечером 13 марта, в холле. Витя чувствовал, что скоро умрёт. Ему постоянно делали цитозар. Но он уже не помогал. У Вити был острый лейкоз (дисплазия кроветворения). До последнего он называл маму на "вы" и был крайне доброжелателен ко всем окружающим, а наедине часто плакал. Из тех, кто лежал со мной в палате, умерли Булыга, Олег Тарасевич, Володя Ломонос и Витя Махницкий. Остались мы вдвоём - я и

Мирончик. У него дела ещё неплохие - часто ездит домой, активный, подвижный. Болезнь не сказалась на внешности. А у меня дела совсем никуда - полная развалина: страшно подойти к зеркалу, да и до зеркала ещё надо дойти. Так что теперь очередь моя.

Сегодня ночью я потерял единственного у меня здесь друга.

Хорошо, что я принял реланиум: всё было в тумане, и день я почти проспал до 18.00. Сильно болит селезёнка и плечо, температура 37.3, иногда кашляю...

Мама с Лёвой пробыли до 16.30. и уехали домой. У меня было плохое настроение, и я на них кричал по любому поводу, кидался. У мамы давление 120 на 100.

Сейчас на "Маяке" радиомарафон на 32 часа на пожертвования для детей "Мать и дитя".

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 35

Впереди ночь, а к ней вопрос - как её пережить.

В реанимации больничный мир не отпускал меня даже в галлюцинациях: только закрою глаза - и надо мной склоняются белые марлевые повязки, белые халаты и колпаки, а то слон стоит на моей кровати, и к нему подключена капельница с кровью, которую переливают мне. Хуже всего мне было в субботу - глаза не открыть, дышать нечем [678], всё болит.

Вечером я просил баралгин в уколах. Родных и знакомых вспоминал - но видеть не хотел. Маминого прихода ждал. Она приносила мне невкусный супчик, который я чаще всего не ел. В воскресенье Лёва передал приёмник, но в реанимации он плохо работал.

Котовскому принесли газеты - приехали с Дальнего Востока сыновья - и я немного почитал.

В понедельник в палате была генеральная: уборка, и нас всех троих - меня, Котовского и крепкого на вид мужичка - сердечника из Вологодской области - перевезли в маленькую палату, где мы пробыли до обеда.

Котовский побрился, и ему наложили гипс на левую руку и ключицу. Врач сделал эту процедуру быстро и красиво. Нас привезли назад.

До вечера мне опять лили [679], правда, сегодня на всё ушло 3 часа; под вечер привезли старушку, она тихо стонала. Сегодня дежурил мой палатный. Ночью привезли молодую женщину с черепномозговой травмой, и врач с медсестрой. Таней спасали её полночи. Когда утром я дошёл до умывальника, то увидел часть её обнажённого плеча и грудь. Эту женщину по фамилии Булыга перевели в отделение.

Это была первая ночь без баралгина. Утром пришла Света - медсестра. Оформила переводной лист [680]. Я поблагодарил врача Николая

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 36

Владимировича (его называли - Коля), попрощался с Котовскам и мужчиной из Вологды, сел в кресло, привезённое Светой, которая заботливо укутала меня одеялом и покатила по длинному коридору реанимации, потом на лифте подняла на восьмой этаж; наконец, двери родного отделения.

Света оставила меня на коридоре, а сама пошла узнавать про палату. Со мной поздоровалась старшая медсестра (она очень улыбалась), вообще - кругом знакомые лица.

Моя палата номер 825, и место, опять у окна - моё.

Света ввезла меня прямо в палату. Ах - не заправлен пододеяльник - и она заботливо всё сделала. Затем я перебрался на кровать, попрощался и поблагодарил Свету. Я опять в своей палате. Радевич и Мирончик остались, Блюмин выписался, а на его месте молодой высокий парень завидного телосложения...

Поначалу со мной никто не разговаривает - похоже, вид у меня страшный... В углу мамины сумки, а вот и она, входит, целует меня в лоб со словами "сыночек мой дорогой".

В 11.00. обход врача, поздоровались с радостью, но с её (радости) странным оттенком - как вода с привкусом. "Сегодня от капельниц отдых, только децинон", - сказал Валерий Алексеевич. Я очень слаб, мучают боли. Сейчас 24-е марта, вечер; у меня температура 38,1 С; не верится, что сейчас субботний вечер, и когда-то я мог сходить в ресторан,

посмотреть "видик", посидеть с друзьями; только одно, что о субботе напоминает \- передача "В субботу вечером".

Пишу то сидя, то лёжа - тяжело и так, и так.

Вчера сестра-хозяйка дала мне второй матрас, и то я мучился на этой кровати. А в реанимации у меня прошёл воспалённый копчик [681].

Сегодня дежурит

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 37

Валя. Звонил Саша Струпинский [682]. Дней через десять уезжают Яша и Света [683]. Саша болеет радикулитом; наверное, поэтому за месяц он не позвонил ни разу (говорит, что звонил) [684]. Обещает через неделю заехать.

Сильно болят руки и левое плечо, селезёнка и спина с левой стороны: вроде, у меня пневмония - ещё одна радость. "Для сердца" принимаю сульфакомфакоин - укол, ещё викасол - кровеостанавливающее, и антибиотик - линкомицин; сегодня ничего не лили[685].

В понедельник повезут на повторную флюорографию и к зубному, и, видимо, проделают курс цитозара-572 подкожно /в руку/.

Жить не хочется. Я думал о том, что не остался в живых ни один человек, которому проделали цитозар.

"Для язвы" пью Альмагель.

На улице +8 С, ветер, с утра был дождь, потом немного солнца, вечер был смурной.

У Радевича прихватила селезёнка, лежим с ним целый день, почти не разговариваем. Он сказал: "мы с тобой инвалиды и не жильцы" и "если бы не хотел детей позорить, взял бы верёвку - и удавился". Такие у нас дела. Скука жуткая. Валя принесла молоко. Жратвы навалом. Сюда бы телевизор, который не смотрел уже месяц [686]. Слушаю по приёмнику какие-то арии. Вены у меня никудышние - на локтевых сгибах уже всё исколото, теперь колят выше от кисти, не разгибаются уже обе руки.

Сегодня ходил по палате кругами, как затравленный по камере. Ноги еле держат, шаркают по полу, в левом плече что-то трещит.

Мама меня массажирует два дня. Намазал плечо бутадионом и погрел грелкой по совету Радевича - отпустило немного.

У Мирончика в моё отсутствие был день рождения,

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 38

и на тумбочке стоит в банке красивый букет из пяти гвоздик.

Лёва обещал привезти локтевой экспандер - руки не работают. Чтобы что-то взять, нужно превозмогать боль. Вчера Валя колола в ягодицу укол - не верила, что так могут торчать кости. Только живот после гормонов немного держится. Руки и ноги нельзя сравнить даже с плетьми - так высохли. Можно изучать весь скелет. Чтобы сделать укол в руку, нужно

долго искать место - совсем нет мышц, глаза ввалились, вокруг всё чёрное, щёк нет, но ничего - более ни менее, нужно постричься. Вчера помыл голову с маминой помощью, затем замотался в полотенце. И как это я умудрился за месяц пережить две глубочайшие анемии, неинфекционный гепатит, бластный криз, падение лейкоцитов до критической отметки, гнойный инфильтрат на левой руке и ягодицах, желудочное кровотечение, жестокую химеотерапию, а напоследок прихватил пневмонию. И это не считая "мелочей" - во рту были целые раны, и я не мог кушать и пить, а на теле страшные кровоточащие язвы.

25 марта 1990 г. - суббота.

Сегодня с утра пасмурный день, на ночь взял радедорм, но спал неважно.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 39

Сегодня дежурит Люда Ковзолович - принесла завтрак такая грустная. Я до обеда валяюсь в кровати - грею грелкой ягодицы, левое плечо, правую руку. Селезёнка болит меньше, а в руках боли невыносимые. Найдёшь положение, в котором боль послабее, и боишься пошевелиться.

С Радевичем за весь вечер сказали всего пару слов.

Крутил Кубик Рубика - разминаю руки.

Звонила мама - мне от всех привет. Трубку в руках держать больно - тяжёлая.

На завтрак была манная каша, сосиска, яйцо, булка с маслом и кофе; слушал приёмник, вернее, под него спал.

К Радевичу пришла гостья. Вчера вечером поел мамины галушки и жиденький супчик.

Сегодня дежурит Виноградов; зашёл, спросил, как самочувствие, был ли стул, и поднимаюсь ли я.

Настроения нет никакого, приснился какой-то эротический сон - впервые за много времени. Небольшая температура и головная боль. Осмотрел себя в зеркало и остался доволен - после двух дней сна лицо опухло и есть видимость благополучия. Во сне

куда-то летал и проваливался. На ягодицах опять компресс, на руках синяки (вернее, всё жёлтое). Тихий час почти весь проспал. Иногда наворачиваются слёзы, но не обиды - бессилия. После тихого часа пришёл Фима с Ириной [687]. Она здорово подросла и вытянулась, но у нас с ней нет темы для разговора.. Олег [688] за всё время приезжал

один раз - ещё когда я первый раз лежал в больнице.

Мы с Фимой немного поговорили. На днях он забирает бабушку к себе... [689] Сделал дома перестановку мебели [690]. Он меня просил держаться, разрабатывать руки, делать дыхательную гимнастику и не падать духом. Сказал, что ему звонила мама.

Вчера на "Маяке", поздно вече-

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 40

ром, была передача о судьбах Русского Зарубежья; транслировали записи, пролежавшие в госфондах радио 30 лет; рассказывали о парижском кладбище, где похоронены Галич, Андрей Тарковский и другие дорогие для России люди, которых подлая мать-родина обрекла на смерть на чужбине. Рассказывали про потомков известнейших русских фамилий - Трубецких, Вишневских, Романовых... Исполняли песню - ''Поручик

Голицын, корнет Оболенский...". Я слушал до конца, хотя хотелось спать. Грустная такая передача о том, как "мы растеряли свои корни" - раздавили, убили и разбазарили богатейшую культуру. И в то же время это передача о тех, кто не сломался в иммиграции, остался Человеком и Художником, не проклял и не забыл свою Родину [691].

27 марта 1990 г.

вторник

Вчера не было настроения писать.

С утра приехал Лёва, а ушел от меня в 20.30.

Время в Белоруссии теперь на час различается с Московским - у нас на час меньше [692].

Днём Лёва ездил снимать копию с выписки моей [693]. Сделал 3 копии - сам перевёл и отпечатал на машинке с латинским шрифтом. За подтверждение и печать с него взяли 5 руб. Лёва привёз мне плеер, но слушать его почти невозможно - поломан регулятор громкости и наушники не оденешь на уши поэтому: орёт как резаный.

Вечером меня бил озноб, и мне вкололи баралгин. Ночью стало плохо. Баралгина хватило до полтретьего. А потом не знал, куда деть свои руки. Мне положили компрессы с мазью Вишневского - может, помогут. Я очень слаб, но уже шевелюсь попроворней.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 41

Сегодня с утра приехала мама, а потом пришли Яша со Светой - попрощаться. Сидели долго до самого обеда. Света оказала, что я сильно высох [694].

У меня сегодня опять разболелась селезёнка, и какие-то нервные боли в кисти правой рука: схватит - хоть караул кричи. С утра водили на рентген лёгких \- пневмонии нет. Я сам дошёл до кабинета, а потом поднялся с пятого этажа на восьмой. Конечно, устал, зато всё сам. На обходе Валерий Алексеевич подтвердил, что мне проделают курс химеотерапии - цитозар, винкристин, рубомицин и ещё два препарата. Но уже начинается вторник, а ничего не делают.

Гемоглобин у меня наверное 120, лейкоциты 8,5. Сегодня было тяжело дышать, болело сердце, в обед взял димедрол, но на тихом часу почти не поспал... А сейчас весь заторможенный. Постоянно сушит во рту. Аппетит нормальный.

Свету и Яшу проводил до лифта, с ними отправил и маму. Распрощались очень тепло и навсегда. Яша и Света - это оказались самые преданные мои друзья [694-б]. Безусловно, мне их будет очень нехватать, но пусть им будет хорошо на новом месте .

День заканчивается. Вчера слушал "Дженесис", "Ю. Кей", "Сагу" [695], сегодня Высоцкого. В палате жарко и душно [696], болит плечо.

28 марта 1990 г.

среда

Хочу пару слов сказать о своём характере. Я сейчас всё больше и больше замыкаюсь в себе. Хочу улыбнуться, но получается гримаса боли. Взгляд стал тяжёлым - из-под бровей, немного безумным [697].

Всё время боль и температура. Сегодня 38,2 С, в горле сушит, язык белый. Второй день, как

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 42

усилились боли в селезёнке и плече. Я очень плохо отношусь к маме, кричу на неё, и бросаюсь. Но это даёт желаемый результат - она меньше сидит возле меня. И меньше пристаёт. Может, совсем поедет домой, и я по ней соскучусь. Так же отношусь и к Лёве.

Сегодня мне начали новую схему лечения - сделали укол циторабина. Когда меня никто не раздражает, то я нахожусь в излишне-спокойном, полудремотном (когда чуть отпускает боль) состоянии. Мысли редко покидают эти стены. Окружающий мир потихоньку перестаёт меня интересовать. События проходят как бы в пелене, за ширмой этих стен. Мне кажется, что если бы мне не принесли обед, то эта было бы для меня намного большим событием, чем какое-либо страшное сообщение извне, из-за пределов больницы.

Иногда очень опасаюсь за маму. Она плохо себя чувствует. Эти мысли меня пугают до холодка в груди. Она говорит, что слепнет.

С памятью у меня стало туго.

Мама сегодня сделала ценную покупку - кипятильник, а вот Лёвин приёмник совсем не работает [698].

Сегодня дежурит медсестра по имени Тереза, а днём вообще никого не было [699].

После ужина добрался до второго этажа - спустился пешком [700] и позвонил Люде [701]. Говорит, что собирается на выходные приехать [702] \- может быть, может быть... Еле выстоял свою очередь к телефону-автомату и с трудом добрался до палаты. Долго вспоминал Людин телефон - вбил себе в голову, что уже никому звонить не

придётся.

Мама сегодня у Лили [703].

Интересно - небольшие боли - уколы, например - совсем не чувствую.

Слушал сегодня "Аквариум" и Игоря Кезлю, Высоцкого.

Зубы лечить опять не пошёл.

Мама

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 43

принесла солёное пюре, бутылку молока, сосиску и берёзовый сок. Сегодня за день выпил наверно литра три. Голова дурная-дурная, болит, следуют какие-то приливы тепла, дышу ртом - воздуха не хватает.

29 марта 1990 г.

четверг

Мой сегодняшний анализ: эритроциты - 3,1; гемоглобин - 95%; ц.п. (цветной показатель?) - 0,9; тромбоциты - 220 тыс.; лейкоциты - 6 тыс.; РОЭ - 40; миелобласты - 18; юные - 1; базофилы - 25; лимфоциты - 20.

Ночь проспал хорошо после укола баралгина - не просыпаясь до полвосьмого; так что с утра чувствовал себя неплохо. Дежурит сегодня Валя.

Мама приехала в двенадцатом часу, после обхода Виноградова.

Оказывается, в схему лечения входит меркаптопурин в таблетках. Я его принимать отказался - не хватало мне нового обострения язвы. Но Виноградов его не отменил.

Сегодня мне делали метотрексат внутривенно, преднизолон внутримышечно. У меня руки были забинтовяны - 2 дня лежали повязки с мазью Вишневского. Когда Валя - процедурная сестра - пришла делать укол, то я сказал, что разбинтую руки, и позову её сам. Разбинтовав руки, я увидел страшную картину - под повязкой руки были красные,

жёлтые, с синими прожилками. Когда Валя пришла колоть, то очень разволновалась - вен нет, и укол - цитостатик - упаси Бог - попадёт под кожу [704]. Она начала с правой руки, нашла вену прямо возле локтя, ввела иглу, но лекарство вводить побоялась. Пришла старшая медсестра Раиса Дмитриевна и виртуозно сделала мне внутривенную инъекцию в кисть руки. Правда, это чуть больнее обычного, и на руке осталось маленькое синее пятнышко.

Мама сегодня пробыла у меня

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 44

с полдвенадцатого до 19.20 вечера. Она принесла мне суп на два раза, 2 банки галушек, булочку, молоко.

Уговаривала постричься, помыть голову и ноги, поправила постель. Навела порядок на стульях, в тумбочке и на подоконнике.

Сегодня с утра у меня была нормальная температура, и я с Мирончиком просидел на подоконнике у лифтов минут двадцать. А потом почти весь день пролежал.

Я, как всегда, ссорился с мамой, и меня донимали несносные боли в плече и селезёнке, а к вечеру температура - пока __________37 и 6. Сегодня мне отменили антибиотик - линкомицин.

Сегодня вечером должен приехать Лёва - жду его. Досадно - его приёмник не хочет работать, а в плеере сели батарейки [705].

Сегодня читал прибалтийскую /Таллин / газету "Двое" - клуба знакомств; основная часть объявлений от минчанок; вообще, в Минске чувствуется в поведении девушек недостаток мужского пола [706]. Тут гораздо легче завести лёгкое знакомство, чем, скажем, в Бобруйске...

К настоящему времени одну упаковку альмогеля я уже высосал, и теперь принялся за ту, которую призёз Лёва [707].

Церукал мне сегодня ещё не понадобился.

Мама сегодня торжественно открыла //руководство по\\\ эксплуатации

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 45

кипятяльняка - сварила мне клюквенный кисель. Вот я смеялся - чуть не выскочила селезёнка - сварила мне клей, чтобы или кишки, или ласты склеить... У мамы всё время болит правый глаз; она всё время жмурится. Её сегодня здесь, в больнице, посмотрел нейрохирург \- прописал какие-то капли. Вид, конечно, у неё не дай Б-г. Тихий час она просидела на коридоре в кресле - может, поспала. Сейчас она у Лили [708], которая на днях уезжает в Москву на операцию вилочковой железы... [709] Фима [710] поехал в Бобруйск - нужно продать бабушкииу квартиру и забрать бабушку в Минск: Толя на днях уезжает [711].

Мама сегодня расскавала, что разбили папин памятник на кладбище [712]: сволочи, фашисты [713]. Мама звонила в милицию, сказали, что будут восстанавливать. У меня сегодня болит внизу слева.

После мытья головы задушил кашель. Сильнейшие рези в кишечнике, а стула нет.

Приехал Лёва, просидел с полдесятого до пол-одиннадцатого. Привез цитозар и экспандер кистевой, новые батарейки для приёмника. Показал и сфотографировал меня китайским фотоаппаратом с японской оптикой, который он привёз из Франции.

Алла в Глуске [714], и Лёва сегодня ещё не ел... Я дал ему, что мог и что мама оставила, и он уехал ночевать к Льву Тевельевичу [715]. После его ухода звонил Яша [716];

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 46

он говорит, что ко мне собирается Саша Струпинский [717]. Наверно, в том и состоит разница между людьми, что одни сильно афишируют свои благие намерения, ещё ничего не сделав, а другие всё делают тихо, спокойно, без помпы, и не расчитывая на вознаграждение в будущем [718].

В висках сегодня стучит довольно сильно, и продолжаются приливы к голове. Половину записанного за этот день написал лёжа. Сейчас сестра должна сделать баралгин и ночь посплю. Завтра Мирончик и новый общительный парень Саша, которого положили пару дней назад (у него гемофилия, и потёк правый коленный сустав), уйдут на выходные [719], и мы с Радевччеч останемся опять вдвоём.

Вчера на тихом часу он так обругал свою бывшую супругу, с которой не живёт 18 лет \- проститутка, дрянь, блядь. Причём, делал это во время еды - так что получалось почти смешно, хотя и тихо (чтобы не разбудить нас).

Не сложились у нас отношения с лечащим врачом - я ему не доверял с первой минуты. Как человек он хороший, а вот врач... [720]

31 марта 1990 г.

суббота

Вчера у меня не было настроения писать...

С утра был обход, а с самого утра приходил Лёва, он приехал вчера вечером. Потом пришли мама с Лёвой вдвоём

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 47

они были в Министерстве [721].

Я с ними поругался (разругался), и они уехали на базар.

Сегодня Валя мне делала винкристин внутривенно. Я нашёл место на левой руке - повыше локтевого сгиба. Когда она вводила жидкость из шприца, то у неё тряслись руки - говорит,

что у неё такое только со мной [722].

На тихом часу опять пришли мама и Лёва, принесли орехи, сосиски.

Потом Лёва приходил ещё раз - принёс трёхлитровую банку берёзового сока.

У меня было весь день плохое настроение. Вечером звонил Семёну Флидеру [723], а потом пошел в кино - 2 серии: "Интердевочка" - фильм неплохой, отвлёкся.

Днём дежурила Валя, а ночью та же Валя - но уже как процедурная медсестра. Когда шёл в кино, встретил врача и лаборанта из реанимации - поздоровался с ними.

Температура, как всегда, 37 с копейками. Попросил __________у Вали 2 таблетки родедорма. Проспал с "24-х" ночи до 17.00 дня, с перерывом на завтрак и на обед. Колят гормоны, аппетит немного прибавился, и стала отпускать боль в руке.

Мама и Лёва, наконец, меня оставили в покое, и уехали в Бобруйск.

Сегодня с утра смотрела Смирнова [724]. Посоветовала меркаптопурин не пить. Нянечка поменяла постель.

Я сегодня побрился, чуть послушал "Маяк" [725], повспоминал со Стасем Радевичем про свои деньки до больницы; в 19.30. пошёл звонить маме.

В палате мы сегодня вдвоём –

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 48

Мирончик и Саша ушли на выходные: я рад - хочется покоя, покоя, покоя, и вообще -

это же элементарное человеческое желание: побыть хотя бы немного одному.

Внизу, в холле, на моём пути вдруг выросла Таня /Тигра/ из Бобруйска [726].

Оказывается, она здесь лежит с четверга в неврологии, в 210-й палате. Познакомила меня со своей мамой; там ещё был парень - ливанец [727].

Я с Таниной мамой проговорил, наверное, час: до полдевятого. Она выглядит очень молодо, энергичная, умная, деловая. А Танин брат лежит тут же [728], в 1-й клинике, у него нелады с кровью. Так что она женщина героическая, если учесть, что мужа у неё уже 6 лет нет.

Позвонил маме, сказала, что продали бабушкину квартиру, мне привет от Оли [Глинской] и Лены (из химтехникума) - она заходила несколько раз. Сегодня доел все галушки, с утра пил кофе, но оно не подействовало \- спал как убитый, чему очень рад - не видел, не ощущал ни себя, ни боли в себе, ни того, что меня окружает.

Днём звонила тётя Люся, сказала, что у внука обнаружили сальмонелёз. А я с таким удовольствием выпил сегодня и вчера по свежему базарному яичку [729].

Стась Радевич говорил, что день сегодня был солнечный, но очень ветреный. Я помню: просил кого-то задёрнуть шторы - солнце светило прямо в глаза.

Сегодня ночью дежурит Таня: низенькая, молодая медсестра в очках. Она никогда не улыбается, зато делает своё дело спокойно и чётко.

На улице, наверно, хорошо - весна, - а у меня железная больничная койка с продавленными матрасами, с просевшими пружинами [730], зато простыни с синими веточками

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 49

и надписями "...Минздрав..." "..Минздрав..." [731] \- и так по всей ширине простыни, и даже там, где лежат мои нынче тощие, а когда-то ягодные места - так что я на него /Минздрав/ давление тоже оказываю: чем больше лежу, тем больше давлю.

Плохо, когда слабость, кашель, но очень плохо, когда температура и боли. А когда спишь, то чувствуешь себя в одинаковом положении с любым человеком, с любым з д о р о в ы м человеком, с любым коммунистом, фашистом, птичкой, зверем, членом политбюро, или даже с Горбачёвым. Я люблю сон - в нём можно забыться, уйти от боли, от навязчивых

мыслей о болезни, от мыслей вообще. Я как будто постигаю философию наркомании. Только там есть ещё кайф - а здесь кайф, - когда тебе ничего не болит. Я бы хотел заснуть, и спать, спать, спать, спать, и, может, никогда не проснуться.

Я в последнее, время стал мало читать, перестал плакать и много пишу. Всё меняется \- к лучшему. А, может, я осознал конечность моего бытия, и спешу оставить след хотя бы

корявыми буквами на дрянной бумаге в клеточку. Пришла медсестра. "Так, Радевич, укольчик вам". Так каждый день. Иногда не Радевич, а Гунин. Вот и вся разница. Больше всего я боюсь проснуться ночью, и потом мучиться до утра - один в темноте, среди мирно спящих людей. Хорошо, у нас никто не храпит.

1 апреля 1990 г.

воскресенье

Сегодня, оказывается, день юмора, а я мало смеялся.

Сегодня дежурит Люда Ковзолович - её не было целую неделю. Уезжала домой [732].

С утра было яркое солнце, и я погрел плечо в коридоре.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 50

Не выспался - от баралгина отказался, а снотворного не было [733]. Ночью помучался. Люда мне делала метотрексат внутривенно. Попала со второго раза - тряслись руки. Немного лекарства попало не туда [734] \- болит, но боль не резка.

Приехал Саша Струпинский - он проездом - едет в Москву в командировку.

Просидел до 15.00. У меня потёк нос [735], и Люда поставила тампон. Саша пытался меня подхрабрить, потом скис сам. Говорит, что я страшно похудел. Моя Люда [736] (если она вообще моя) не приехала – нет у неё в эти выходные времени. Приходил Олег[737], сказал, что Толя [738] им подложил хорошую свинью (с бабушкой) [739].

В тихий час я кое-как поспал.

Вообще мне немного [740] лучше, но болит голова, зубы, плечо. Селезёнка отпустила.

Звонила мама, мы с ней подробно поговорили обо всём. Она себя чувствует плохо - сердце. Вечером пришёл Виктор - Лилин муж [741]. В общем, за день мне натащили столько, что, боюсь, всё испортится. Виктор сказал, что Лиля на днях едет на операцию в Москву по поводу вилочковой железы.

Давиду плохо - он уже дома, но очень слаб - падает, и у него высокий сахар [742]. Вот так и прошёл воскресный день.

Начал читать книгу Германа Вука "Это Б-г мой" [743].

2 апреля 1990 г.

понедельник

+306

Сегодня ночью умерли двое - у нас на посту [744] женщина из 821-й палаты, и мужчина на втором посту.

У Люды утром был невыспавшийся вид. Видно, ночью

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 51

пришлось туго. Днём дежурила Таня. Мне процедур сегодня было мало - только укол преднизолона. До обеда читал книгу. Мирончик и Саша пришли утром.

Радевичу сегодня плохо - у него 50 бластных [745]. После обхода я спал - ночью элениум подействовал плохо, и я не выспался. А днём у меня сон был с какими-то провалами. Давление поднялось: 130 на 90. Ритм сердечных ударов сильный, хорошего наполнения. Утром вытащил из носа тампон [746].

Сегодня размораживали холодильник, и я вытащил всё своё. Обед поел чисто механически, спросонья. Минут двадцать болтал с Мирончиком, полистал книгу, и, опять раздевшись, забывался нервным сном с провалами.

Перед ужином решил пройтись, и внизу встретил Лёву [747]. А до этого я заходил в неврологию к Тане-Тигре [748], но её в палате не оказалось. Пешком с Лёвой я поднялся на восьмой этаж по лестнице, устал немного [749]. Так что гемоглобин хороший [750]. Лёва приехал вместе с Фимой и бабушкой [751].

Квартиру продали, и, видимо, это последнее бабушкино переселение [752]. Лёва едет на день в Москву - в израильское консульство [753] \- поговорить насчет моего лечения.

Я поужинал, дал Лёве блинчики, поезд у него в 22.00. Лёва позвонил Алле и маме, потом мы вдвоём спустились вниз и позвонили маме, но поговорить я не смог - такой автомат, а у Лёвы слух лучше. Мы с ним попрощались, и я не успел дойти до отделения до маминого звонка - теперь будет звонить поздно.

Всё время ко мне заходит одна пожилая еврейка - учительница: Елизавета Иосифовна Гугель [754].

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 52

Вчера принесла творог. Как придёт, станет над моей кроватью и плачет - этот умер, та умерла. А я хочу полного покоя, и чтобы никто не стоял у меня над душой. Правда, я сейчас чувствую себя покрепче, и мне уже становится скучновато.

Сегодня [755] появились какие-то новые явления: встаю - в глазах темнеет, а сижу, лежу, иду - как будто приливы к голове, и на секунды отключаешься; шум в ушах и нечёткое изображение в глазах [756]. И так серии по три толчка. Это мучает. Днём температура была 37,2.

Но сегодня целый день открыта фрамуга, день солнечный, больных на лавочках полно, и в палате у нас воздух свежей...

Сегодня сестра принесла Альмагель А \- такая гадость по сравнению с просто Альмагелем.

Сейчас темно - мы с Радевичем вдвоем - ему полегче. Мирончик смотрел фильм, Саша курил на улице, и сейчас их тоже нет. Я намного покрепче, но болит голова, плечо, исколотые руки.

Сегодня хорошо умылся. Часы пришлось одеть на правую руку - левая исколота и болит. Настроение никакое, но весь напряжён, как сжатая пружина [757]. Если бы кто-то на меня невзначай наехал - за себя не отвечаю. Сейчас температура 37,7 , но я этого особо не ощущаю, хуже мозговые приливы. Сейчас лень даже убрать и помыть банки, ложки, выбросить мусор. Когда читаю, болят глаза.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 53

4 апреля 1990 г.

среда

Вчера ничего не записал, потому что устал, и не было настроения. С утра встал, умылся, побрился, прошёлся, позанимался с эспандером, намазал вены на руках бутадионом - у меня там пожелтела кожа, вместо синяков.

Потом читал статью в "Правде" "Сохранить человека", про лётчика, который летал над Чернобылем [758], и ему сейчас будут делать в США операцию по пересадке костного мозга [759].

Операция стоит 185 тыс. долларов, и донорам ещё по 15 тысяч долларов США [760]. Пересадка и послеоперационное лечение составляет более 100 дней. Подобными операциями с успехом занимается Онкологический центр Фрэда Хатчинсона в Сиетле [761].

Немного подремал, и потом спустился в неврологию к Тане-"Тигре". Он лежала, слушала плеер и не очень хорошо себя чувствовала. Я подождал, пока она оденется, и мы посидели, поболтали на коридоре. Я вспомнил то, что - казалось - ушло из моей жизни навсегда. Потом мы договорились пройтись по улице на тихом часу. Второй раз с тех пор, как я здесь, я вышел на улицу (первый раз с Витей Махницким). С какой радостью и волнением я доставал, казалось, забытые вещи: свитер, рубашку, штаны, туфли.

Сегодня дежурила Люда Ковзолович. Я дождался, пока она пойдёт обедать, и спустился на лифте в холл. Там я встретил сестру из реанимации. Мы с ней тепло поговорили. Встретились, как старые знакомые.

Так как оставалось ещё немного времени, я вышел на улицу, на эстакаду. Был солнечный весенний день, немного

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 54

ветреный. Тут я встретил стрелка-гемофилика - он видел меня в последний раз в день кровотечения. Мы с ним простояли до 15.00. Потом вышла Таня. Она обещала принести куртку, но посчитала, что достаточно тепло [762]... Дул прохладный ветерок [763]. Мы обошли корпус нейрохирургии и реанимации - ветер стих. Дошли до кафедры Патоанатомии [764], и на обратном пути приземлились на скамеечке.

Было хорошо, тепло; зелёная трава, яркое солнце, безоблачное небо, вокруг почти никого. Шутили, смеялись, и над собой тоже (всё-таки над болезнями лучше шутить, чем __________плакать). У Тани здесь [765] друг - Ливанец [766]. Но сегодня он не приехал - заболел /простудил мочевой пузырь/. Мы вспоминали Бобруйск и близких знакомых. В. 16.00. пошли спать.

Вернувшись в отделение, я ещё просидел недолго на посту с Людой. Температура была в норме [767], хотя утром - повышенная. Я немного устал [768]. С Таней договорились сходить в кино [769].

После ужина звонила мама. Мы с ней долго говорили. Она сказала, что плохо себя чувствует, но, может, сегодня приедет на полдня; сказала, что есть покупатель на автобус, но очень дешево [770].

В кабинет зашла Люда с другого поста; сказала, что ей должны сейчас звонить, и чтобы я закруглялся... Потом зашла Люда Ковзолович. Когда я кончил говорить, она вдруг сказала, что дала слово больше не звать меня к телефону. Я довольно грубо и зло ответил, что мне этого говорить не нужно: если не хочет, то пусть не зовёт [771]...

Да, ещё вспомнил - днём, когда я сидел в холле и ждал Таню, мимо прошёл Виноградов; увидев меня в своей одежде [772], он вздрогнул и чуть не свер-

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 55

нул, но, ничего на сказав, прошёл мимо [773].

Сразу после маминого звонка пришла Таня, и мы побежали в кино [774]. Но билетов уже не было, и сеанс начался - опоздали. Тогда решили погулять, хотя были легко одеты (Таня не хотела возвращаться в отделение) [775]... Нашли лавочку у кинозала - с трёх сторон здания - ветра нет... [776] Таня закурила.

Ветер дул в мою сторону, и она пересела на другое место... Вообще она старается бережно ко мне относиться [777]. Потом мы ещё прошлись; было довольно прохладно [778]. Потом сидели в вестибюле [779], потом Таня звонила домой, и после этого поднялись ко мне за кассетами...

Вечером говорили о политике [780], а вообще-то о нас самих - об СССР, об Израиле, США, перестройке, отделении Прибалтики, об экономике. Уснул я после часа ночи - проговорил с Сашей о вопросах открытия видеосалона или видео-кооператива. За день устал и измотался; но, кажется, заснул с улыбкой.

Сегодня с утра чувствовал себя разбитым; погода пасмурная; чуть не проспал рентген плечевого сустава (вчера на ночь принял реланиум). Завтрак мне принесли, а на обед и ужин я пошёл сам.

Дежурила Валя, она сказала, что очень отрадно видеть меня идущим в столовую своими ногами. Я пообещал делать это всегда, с большим удовольствием и большой ложкой.

Вечером дежурила Люда Ковзолович, а на другом посту Тереза. Мы сидели в кабинете врача, шутили, смеялись до полуночи. Дежурил Виноградов, он нас разгонял время от времени.

Легли спать после часа.

Сегодня с утра раскалывается правая половина головы, температура утром 37, в 17.00 - 37,7 [781]. Спал без снотворного, но еле встал на анализ крови [782]. Вчера

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 56

мне делали цитозар подкожно (в руку) [783]. День сегодня в общем-то солнечный, но востренный и прохладный. Ночью просыпался один раз в полчетвертого.

Готов снимок левого плеча; в комментарии говорится, что не исключено, что сломана лопатка /?!/. Сейчас я вспомнил, что я действительно падал в день, когда у меня обнаружили кровотечение - в палате - у кровати, но ушиба, опухоли или посинения не

было; была сильная боль, которая сейчас немного притупилась [784].

В полдвенадцатого спустился к Тане. Она как раз шла с консультации пульмонолога, и ей написали, что не исключена начальная стадия бронхиальной астмы [785]. У меня простудные явления в горле поубавилась, но кашель поддавливает. Хочется кушать, а кушать \- кроме больничного - нечего [786].

Давление плохое - 105 на 45 и 100 на 40 [787]; после тихого часа голова болит так же, как до него...

Таня ко мне зашла около полпервого, вышли, минут 15 - 20 постояли на улице. Она сегодня идёт в кино со своим парнем - ливанцем. Он здесь с ноября, и ещё плохо понимает по-русски, но общий язык они уже нашли [788]. Каждый день он приходит с цветами - и с... шоколадом.

Валя мне сегодня дала новую пачку альмагеля, а одну пачку альмагеля я отдал Радевичу... Видно, у него дела совсом плохи: живот сильно вздут, из носа кровь, на ягодицах гематомы, сильно болят рёбра, отекают руки и ноги, в лёгких воспалительный процесс. Но я завидую его человеколюбию; для каждого он найдёт пару замечательных слов, утешит, поддержит, сто раз за всё поблагодарит, как бы плохо ему ни было.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 57

Часов у него нет, но он - как потомственный крестьянин - очень хорошо ориентируется во времени.

Перед тихим часом звонила мама, оказала, что чувствует себя плохо, но покупателя на автобус уже нашли.

Вчера по телефону разговаривал с бабушкой Буней - она у Фимы. Взял телефон Эдика – хотел попрощаться с Толей, но опоздал - он ушёл [789]. Поговорил с Мариной [790]. Они в мае тоже уезжают.

После тихого часа сильно болела голова, правая половина, просто тошнило. Вечером послушал Гугель Елизавету Иосифовну [791], - выпил два стакана кофе, голова прошла (давление поднялось), и я спал всю ночь. Около 18.00 звонила мама, я ей рассказал, что давление низкое, поговорили ещё немного. Через 5 минут опять мамин звонок - дайте ей дежурного врача - у Виталика очень низкое давление. Я сказал, чтобы она, наконец, успокоилась, а она командует на расстоянии: иди быстренько ложись. Мама мне

передала привет от Палей Рахили Вениаминовны [792] \- она сказала, чтобы я больше химию делать не давал: лейкоциты упали до 3,5 тыс.; вчера - 4,250 [793].

Готов снимок левого плечевого сустава - подозрение на перелом ключицы - это я так падал во время кровотечения [794]. Вечером давил кашель - что-то с бронхами [795].

Ходил вниз, звонить - дозвонился Оле Глинской [796] \- она пару дней как уже на работе, папа и мама болеют. Мы очень обрадовались услышать друг друга, пожалуй, как никого другого. Но говорить было почти не о чём - оба пролежали в больнице [797]. Внизу встретил двух медсестёр из реанимации - узнали ме-

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 58

ня - говорят, что я очень хорошо, выгляжу (по сравнению с реанимацией [798]).

Сегодня сутки дежурила Валя. Приходил гемофилик Свентицкий Витя (мы с ним лежали в декабре); у него был разбит лоб и он был пьян. Валя ему наложила повязку, но он её сорвал, сначала ходил по другим палатам - искал место лечь. Потом "осел" у "нас", выпил литр воды, съел мой хлеб с маслом (я его угостил), сначала кричал и ругался нецензурно на всех, потом вдруг всех "полюбил" и во все полюбили его. Он был в грязных спортивных штанах, таких же кроссовках, засаленном свитере и не очень новой

голубой куртке. На него было противно смотреть, иногда жалко и страшно. Он сказал сам - да, говорит, приехал пьяный, с разбитым лбом - а куда я поеду. То собирался остаться здесь, то ехать в кабак, и я еле уговорил его ехать на такси домой. Вечером болтал с Валей, другими больными, лёг в час ночи.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 59

6 апреля 1990 г.

пятница

Сегодня весь день болит голова, давление низкое, в обед опять еле ходил. На улице переменная облачность, прохладно - градусов 12. Соседа моего Сашу-гемофилика по фамилии Григорик, улыбчатого паренька из села на Брестчине, сегодня выписали. Я взял его адрес - общежития БГУ (?) в Минске - может, пригодится. А на его место перебрался бывший мой сосед по 827-й палате Ложечко [Ноженко] Олег [799]. Прошлый раз я всё горевал, что не взял его адрес, а он уже, глядишь, и сам в больнице. И уже согласен на уколы в позвоночник! Похудел он, но щёки румяные. Сейчас гуляет - как ему сказано – после захода солнца.

Сегодня мне делали последний укол по схеме / винкристин. Лейкоциты со вчерашних 3,5 тыс. "подросли" до 5 тыс. [800] С утра смотрел травматолог, сказал, что в ключице трещина, гипс не надо. После его осмотра у меня хорошо заболело плечо - он парень рослый, давил от души. Виноградов мне выписал бисептол вместо сульфадиметоксина.

С утра дежурила Люда Ковзолович, потом она ушла - как мне кажется, в кино с Виноградовым. [801]

К 15.00. пришёл Лев Тевельевич - Лёвин знакомый, пожилой инженер- изобретатель, хозяин квартиры, где Лёва останавливается в Минске [802]. Человек он необычный, необычайно развитый, начитанный, знающий, интересный__________. Мы проговорили с ним полтора часа. Он принёс облепиховое масло [803]. Говорили в основном о политике, в общем о нас самих - об убогости, глупости, зле и добре. У меня очень болела голова, он это заметил и ушёл в 16.30. [804]

После ужина я проспал до 21 часа. Давление 90 на 60, голова кружится, в глазах темнеет; когда встаю - тошнит, а с утра после кофе давление так и осталось 100 на 60.

8 апреля 1990 г.

воскресенье

Вчера приезжал Лёва, я ходил к Тане за кассетами, чувствовал себя плохо. День прошёл безрадостно, но спокойно.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 60-61

День прошёл безрадостно, но спокойно.

Сегодня с утра сильно болел живот, а вчера я слушал вечером музыку и впервые чувствовал себя как раньше. Я рисовал - нечётко: но мощными, грубыми линиями выражал свои мысли.

9 апреля 1990 г.

понедельник

Вчера вечером моему соседу по палате, Радевичу, было очень плохо. После укола тройчатки он задремал, а проснуться не мог. Ворочался, стонал, потом попросил позвать медсестру. Та вызвала врача - как раз дежурила пожилая врач, которую я прозвал "Врач с единственным диагнозом - больной на койке" [805].

Она назначила уколы баралгин и сульфакамфокаин. Дежурила медсестра Тереза, и пришла девушка со второго поста. Они открыли окно, а Тереза стояла с полотенцем и обмахивала нашего деда. Ему стало лучше, сделали ещё реланиум, и довольно поздно мы легли спать, а днём у меня очень плохо было с кишечником - страшные боли, позывы, а сходить не мог, пока не выпил 2 таблетки сенны...

Приходила Гутель, дала мне ещё сенодуксен и активизированный уголь [806]. После ужина приходила тётя Люся [807]. Принесла компот и вкусный овощной супчик. С утра немного рисовал - сделал 3 листа. Время, Движение /автомобиль/ - и больничные окна.

Весь день тошнило. Вечером много говорили с Олегом. Когда тётя Люся уходила, то мы спустились в приёмный покой, чтобы измерить ей давление - минут десять сестра звонила в милицию - передавала сведения о травмах. Потом позвонили врачу, мы ждали его минут 15, потом какая-то санитарка показала, где он находится - я пошёл в ординаторскую,

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 62

\- врач преспокойно сидел в кресле и смотрел телевизор. Когда я к нему обратился с вопросом, то он очень грубо ответил, что давление в ординаторской не меряют и чтобы его ждали на посту. Всё это он говорил, не отрываясь от телевизора. Мы вернулись на пост, я спросил у медсестры, этому ли врачу она раньше звонила - она ответила, что этому. Я его узнал - это был тот самый врач, который, когда я лежал здесь в прошлый раз, не пускал меня пройти, когда я опоздал на полчаса после отбоя; он не пускал меня даже

тогда, когда я сказал, из какого отделения, фамилию и палату. Просидев полночи на скамейке, я ножом открыл дверь и прошёл в свое отделение [808]. Такого хама, наглеца и грубияна я еще не видел. Всё-таки, наконец, он появился, измерил давление и предложил сделать укол, но тётя Люся отказалась, потому что не было одноразовых шприцов [809].

Сегодня день, как всегда, начался с измерения температуры. Т в норме [810]. Потом мы ещё поспали, так как поздно легли. Пришёл Мирончик, обиделся на Олега за то, что тот лёг на его постель [811]. Олег перебрался на свою.

Я встал около 9 утра. Позавтракал и опять лёг дремать, навёл порядок на тумбочке...

День солнечный, но прохладный, в палате душновато.

Пришёл на обход Виноградов - отменил укол гормонов и дописал таблетки сенаде... С утра сделал анализ крови. Лейкоциты [...] и гемоглобин 82, завтра будет переливание крови. Пришли студенты, хотели меня посмотреть, а меня как раз уже смотрел Виноградов. Он студентов (студенток с преподавателем) переадресовал к Ноженко [Олегу]. Тот очень воодушевлённо, весело и содержательно рассказывал молодым девчонкам в белых халатиках, как он заболел. Я от интервью отказался, не было нас-

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 63

троения. Потом Лена отвела меня к зубному врачу. Там я встретил медсестру из реаниматологии Свету, которая работала там, ухаживала __________за мной и ставила мне капельницы. Мы тепло встретились и поболтали. Она рассказала, как её выгнал зав. реаниматологией - "противный старик" (а мне запомнилось, как он сам возил меня на кровати во время генеральное уборки палаты). Света была одной из самых опытных сестёр в реаниматологии, работала за двоих, и очень профессионально, да и относилась к больным людям с большим сочувствием; пошла в реанимацию по собственному желанию. А заведующий проводил её матами. А другой медсестре, когда она уходила, подарили люстру за сто рублей... Я рассказал про свою жизнь. А Света сейчас работает в зубном кабинете.

Потом у меня ковырялись в зубах: в том, куда уже ставили мышьяк, нашли третий канал, и ещё четвёртый зуб требует ремонта. Врач, хотя и молодая, работала ювелирно, с поправкой на советское оборудование, инструменты и препараты [812].

До обеда я полежал, почитал книжку - это невесть как меня мутило от цемента во рту. После обеда поспал на тихом часу до ужина. Олег взял у меня десятку - обещал достать

женьшень [813]. После ужина, который я подкрепил баночкой мясных консервов, пошёл с Мирончиком в кино, но мы опоздали. Билетов уже не было. Мирончик задыхался - у него низкий гемоглобин, и мы немного посидели в вестибюле. Вахтёр на нас раскричался - разве вы больные! Мы были одеты во всё своё. Туда и назад шли через улицу. Было довольно прохладно. Впервые слышал от деятельного и жизнерадостного Мирончика, чтобы он жаловался - сдал; он сказал, что уже, наверно,

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 64

отсюда не выберется. У него гемоглобин 50, температура 38 и пять, и пошли в рост бластные.

Вернувшись в палату, я почитал "Правду" и "Советскую Белоруссию". Поболтал с Олегом. Он прогулялся по улице, от партии в шахматы отказался - сказал, что плохо себя чувствует.

Днём звонила мама - приедет в среду, дома всё в порядке. Радевичу под вечер плохо, от укола пошла кровь.

Сейчас в палате свежо, но воздух спёртый - Мирончик - как всегда, - наглотался __________активированного угля [814].

Сегодня сутки дежурит Валя на втором посту, Таня в очках, и ещё студентка - санитарка. Сейчас без десяти двенадцать. Ночь морозная и лунная - небо светлое. Вот и весь день.

Зуб с пломбой \- болит, плечо болит; выгляжу неважно. Круги под глазами; кожа бледная, как старый пергамент; на руках и теле кожа обвисла; мышцы болтаются - кисель. Руки как у старика. Не мылся толком семь недель. Сильно лезут волосы - врач говорит, что так

должно быть [815]. Сегодня давление 120, но когда резко встаю, бывает, темнеет в глазах.

С утра поддавливал кашель. Интересно, болит не лопатка, а плечевой сустав спереди.

Олег всё записывает и систематизирует свои знания в области гематологии. Пьёт всякие травы, калий, кальций, магний. Он всё "чувствует" - каждый укол, таблетку. Когда приходил мама, они долго шепчутся. Парень он не очень порядочный [816], но живой, начитанный, подвижный, контактный. Сейчас у него упали тромбоциты - синяки на ногах. А Радевич сегодня спал, стоя на коленях на полу, а живот положил на кровать. Ему очень плохо.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 65

11 апреля 1990 г.

среда

Вчера день был солнечный, но немного ветреный; ветер прохладный. Дежурила сутки Люда Ковзолович.

С утра мне сделали переливание крови. Ночью было полнолуние, небо светлое и луна очень яркая, всё видно как на ладони. Побаливало плечо, и я посидел с часик на кровати, положив подушки на колени и накрывшись одеялом. После переливания крови я пошёл к Тане - отнёс ей кассеты, взял свои. Мы с ней сидели в холле её отделения на диванчике до часу дня. Смеялись так, что у меня заболели мышцы на щеках, а Таня всё время кричала, что у неё будут морщины под глазами.

Пришла её мать. Тане хотели удалить миндалины - они у неё очень большие, но решили, что этого делать нельзя. Танина мама рассказала, как она попала па приём к главврачу и что Тане будет назначен консилиум врачей, что ей назначено лечение у психотерапевта. Оказывается, у Тани отложились соли на стенках артерии, питающей мозг. От этого головные боли, боли в глазах, другие явления.

Перед тихим часом я оделся и спустился ещё раз к Тане. Она как раз уходила к матери. Я вышел на улицу и посидел на лавочке с одним гемофиликом до полчетвёртого. Было солнечно, тепло, но ветрено. Я чуть не заснул. Потом поднялся в отделение и прочёл про мужа и жену, астрологов Глоба. Потом немного поспал, после ужина пришла Таня. Она сегодня проспала своего кавалера. Где-то около 20.00 мы с ней пошли, прошлись по улице. Она покурила. Было довольно прохладно. Мы вернулись в больницу. Как раз

кончился фильм. Посидели часик на восьмом этаже, погрустили. Потом опустились вниз, звонили домой, баловались и смеялись. Потом звонили в общежитие, Таниному кавале-

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 66

леру, тел. 22-68-55, комн. 424, звали его Желам.

Придя в отделение, мы с Олегом пошли на "посиделки" в сестринскую. Дежурила Люда Ковзолович, её соседка по комнате - тоже Люда, и санитарка Наташа, ещё в сестринской сидел Дима. Попили кофе, чай, поели конфеты, торт, варенье, шоколад, посмеялись, примеряли колпаки и около часа разошлась. Стасю Радевичу сегодня опять плохо, ему делали баралгин с реланиумом и сульфакамфокаин. Легли спать поздно... Я не спал всю ночь: то ли от кофе, то ли от яркой луны. Радевич всю ночь бегал в туалет, и один

раз я еле дождался, пока он выйдет [817].

Сегодня (одиннадцатого числа) просыпался долго и упорно, весь день болела голова и зубы, давление вечером - 95 х 60, температура утром в норме, а в обед и вечером 37...

Днём дежурила Валя Козлович [818].

С утра писал дневник, сделал анализ крови на гемоглобин, в обход ел апельсин, потом подремал. Приехал около 12-ти (двенадцати) Лёва, я вымыл голову и обмылся [819], с большим трудом, до пояса. Волосы лезут страшно. Когда намочил их, то стали видны глубокие проплешины из белой, никогда не загоравшей, кожи. Живот значительно подрос и сейчас заметно выступает вперёд, дальше груди, а вот плечи, грудь, руки - на это страшно смотреть - настоящая дистрофия \- ужас - все кости торчат, как на ладони, мышцы

почти полностью атрофировались; кожа белая пергаментная, жировой прослойки нет нигде и в помине.

Когда вымыл голову, то накрыл её полотенцем. Получилось лицо измученного ребёнка с бородой. Глаза ввалились, нос и скулы острые, вокруг глаз тёмные круги, губы тонкие, блеклые и со слезающей шкуркой кожицы, "облезлые". На теле прыщики

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 67

на животе пигментация - белые пятна кожи; все мышцы, как кисель.

Лёва простывший, но выглядит неплохо, привёз мне много всякой всячины. Мы с ним немного поболтали, в конце он меня, как всегда, разозлил [820], уехал около 15.00.

Тихий час я передремал и позвонил Фиме (говорил с Олегом), Льву Тевельевичу и тёте Люсе. Читал "Огонёк", настроение неважное. Звонила мама, мы с ней говорили; кажется, обо всём.

13 апреля 1990 г.

пятница

В реанимации меня поразили нечеловеческие звуки, стоны, вопли - казалось, что люди не могут издавать такой звуковой кошмар. Сегодня утром реанимация переместилась в нашу палату - стоны Радевича смешиваются с нечеловеческим мычанием Ноженко Олега. У него после запора страшный понос, ежеминутная рвота и кошмарные боли в животе. У Радевича опять вся постель в крови - вчера сделали один укол в ягодицу: он весь чудовищно отёк - ноги, ягодицы, живот, руки, а лицо страшно осунулось, пожелтело, из носа течёт кровь, он задыхается. Да, 825-я палата - это саман несчастливая палата.

Несчастливое число сегодня - 13 - чёртова дюжина. Олегу весь день было очень плохо. Около 16.00. его перевели в реанимацию. Вчера мы с его матерью ходили туда узнать его состояние: очень слаб, состояние тяжёлое, пищевое отравление [821], сильное обезвоживание, температура 38,8 [822].

Утром приезжала мама [823]; приезжала жена Олега [824]; мама себя чувствует плохо. Пробыла у меня до 14.30. Привезла вещи, продукты и свои обиды на Лёву с Аллой. Таня - жена Олега Ноженко - как выйдет за дверь - плачет; она делала всё, что могла; из больницы они с мамой ехали в одном такси, и

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 68

Таня проплакала всю дорогу. Мирончик под вечер уехал домой.

Мне сегодня неважно. Мутит, тошнит, капали гемодез. Эр. массы не было[825]. Гемоглобин низкий - 70, бластных -10% [826], лейкоцитов - 4,5, сегментов и лимфоцитов мало, тромбоцитов 90 тыс., РОЭ - 39, эритроцитов - 2,8. Сегодня Т как обычно: 37,3, душит кашель. В палате, как на вокзале: врачи, медсёстры, консультанты, родственники, каталки, кресла-каталки, капельницы - в общем, удалось часик подремать, когда Олега забрали в реанимацию. Голова чугунная, глаза болят.

Вчера у меня с Мирончиком был юбилей - у него 60 дней, лечения в больнице, у меня 50. Отметили тем, что сходили в кино на "Экипаж". Днём мне перелили плазму; после капельницы я проспал до обеда, было плохо... Потом разбудила Таня-"Тигра". После обеда спустился, к ней, а потом посидел на улице... После кино опять встретил Тигру - спешила на свидание с другом. Легли спать после полуночи.

Про нас с Олегом говорят, что мы похожи, как две капли воды [827], а по характеру разные, хотя общее есть - эгоизм, гневливость... [828]

14 апреля 1990 г.

суббота

Всю ночь в палате пробыла и спала мать Олега на его кровати, а с нашим дедом - Радевичем - просидел его сын... Мирончик ночевал дома, а Ноженко в реанимации. Так что ночевали мы вчетвером...

В 6 утра мать Ноженко [829] договорилась с сестрой - её пропустили и реанимацию. Потом она приходила вечером - я вскипятил ей чай для Олега. У него Т уже 38, ему лучше, и ему всё время льют капельницы.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 69

А с дедом дела похуже... ему очень плохо, правда, днём было получше, а сейчас, вечером, он стонет. Почти весь день у него сидели родственники. Сначала, когда ушёл сын, сидела сваха, а после тихого часа старший брат, а сейчас сидит зять. У него неимоверно распухли ноги, живот, страшно налилась мошонка, а он еле дышит и еле ходит, расставив ноги -стонет.

Я сегодня тоже не герой... Видимо, низкий гемоглобин, сильная тошнота. До обеда провалялся, проспал, прочёл 2 номера "А и Ф" [830]. На тихом тоже спал... Сегодня Бойко (председатель ассоциации гемофиликов) и ещё несколько ребят, все нарядные, принесли медсёстрам красивые букеты цветов. Днём дежурила Ковзолович Люда. Вчера она ругала меня за то, что я хожу... В общей сложности она отработала полтора суток.

Настроения никакого. С утра было солнце, потом весь день пасмурно. Приезжал Мирончик, поспал до обеда и уехал домой. Он сегодня на машине; говорит, какое это удовольствие снова сесть за руль после зимнего перерыва и болезни [831].

Не знаю, зачем я пишу дневник, тем более что мне это тяжело даётся. И вообще, вместо 14 апреля 1990 г., суббота, можно было поставить "день любой". И вообще, всё это лечение и моя жизнь не имеют никакого смысла, и уже много раз приходили в голову мысли, как закончить этот затянувшийся кошмар.

После тихого часа приходил Олег, Фимин сын, мы с ним поболтала об искусстве, о жизни, об отъезде в Израиль, я показал свои рисунки. Не хочется думать о том, что без меня мои уедут - и от меня вообще не останется ничего, ни моей комнаты, ни моих вещей.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 70

Хотя знаю что мама со своим "порядком" избавится от всего, что напоминает обо мне, ещё до отъезда. Может, только этот дневник и останется...

Сейчас дежурит Таня [832], у меня Т 37,7, с утра кашлял.

Два раза звонила мама. Дежурит сегодня Павел Максимович Воронцов [833].

Ночь, пустота, стоны, спёртый воздух, гулкий разговор в коридоре, бряцание шприцов в процедурке; убогость: стены, залатанные синей краской, белёный потолок с трещиной, облезлые двери, железные кровати с каменными матрасами, тумбочки-развалюхи, да такие же облезло-жёлтые стулья, застиранное бельё и металлический стол, грязно-зелёная плитка на полу, а в углу умывальник с десятком-другим кафельных плиток и зеркало. Вот моё окружение. Счастье, если бывает горячая вода. Счастье, если хороший обед. В сан. комнату не зайти – холодильник [834]; не мылся толком почти 2 месяца. К женщинам почти не тянет. Когда спрашивают, что принести, то я отвечаю - не знаю... Когда спросили, какой у меня дома "ящик" [835], вспоминал сутки. Не думаю почти ни о ком, не люблю никого. В кино хожу редко. Сегодня починили телевизор - лень пойти посмотреть. На сегодня все мои походы - в столовую, к холодильнику и в туалет. Всё время немеют пальцы на левой руке. Читать и писать тяжело - быстро устают глаза. Теперь я понимаю слова, сказанные мне в военкомате в 18 лет: "Бедный парень".

Моей фантазии на сегодня хватило только на то, чтобы вымыть ноги, переодеть носки.

Днём давали зефир. Стал я покрепче телом, а зачем мне руки, а зачем мне ноги, если у меня нет будущего?..

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 71

15 апреля 1990 г.

воскресенье

И зачем человек мучается, как сейчас мучается Радевич. И кому это нужно? Ведь его уже не спасти, ему не помочь, врачи ничего не могут сделать. Интересно, когда я лежал, не вставая, у меня очень был обострён слух... Я слышал и различал шаги идущих по коридору, слышал гудок в трубке телефона на посту и многие другие звуки.

Часов в десять я спустился вниз к Тане. Она ещё спала. Мы договорились, что она оденется, поднимется за мной - и мы пройдёмся. Я вышел в вестибюль и позвонил Оле... [836] Мы перебросились парой слов.

Потом я поднялся наверх в отделение. Погода стояла пасмурная, но не ветреная. Дежурит днём Ковзолович. Таня поднялась ко мне около одиннадцати. Я оделся и спустился вниз. Таня сказала, что ей очень понравилась медсестра, которая сегодня дежурит.

Сначала мы обошли наш корпус и гуляли по больничному двору, видели лягушек, поминутно смеялись.

Таня, как всегда, резвилась, как ребёнок, много прыгала, двигалась и удивляла своей энергией. Я старался тактично или не очень поддержать наше хорошее настроение. На улице я набрался сил, и мы, выйдя на какую-то дорогу и переступив больничную ограду, дошли до проспекта Правды [837]. Там был Кирмаш [838], кафе - мороженое и кинотеатр. Кирмаш был закрыт, в кафе пускали только с кинобилетами, а в кино мы не пошли - единственный стоящий фильм оказался двухсерийным, и к обеду мы не успевали. Тогда

двинулись к универсаму. В кафетерии купили кофе и лимонный сок - пока выпили, сто раз поморщились, но смеялись, не переставая.

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 72

В продмаге ничего, кроме салфеток, не купили, зато посмеялись над кровяной колбасой [839] и полками, забитыми детолактом [840]. И всякими консервами в стеклянных банках...

Понравился хлеб-булка в целлофане - удобно. Я купил пару коробок спичек вместо зубочисток. Потом ещё зашли в парикмахерскую. Таня хотела сделать маникюр, но всё по записи. Что-то не особенно приветливый этот район Минска - или м ы чужие.

Парикмахерская была на втором этаже, и я устал, пока поднялся. И всё-таки решил такси не брать, прошёлся по свежему воздуху до больницы. Таня звонила маме, я - Люде [841].

Потом Таня ещё поднималась ко мне, я почистил ей головку плеера, поболтали о моих подругах, и она перед обедом пошла к себе.

Немного побаливает живот, весь день тошнит. Температура 37,7, мучает кашель. Читал "Огонёк" и книгу, сделал один рисунок. Поспал на Тихом часу. После ужина смотрел обрывок какого-то фильма по ТВ и программу "Время". Разговаривал с мамой. Сегодня два знаменательных события - впервые вышел за больничную ограду и впервые смотрел ТВ. Воздержание длилось больше 50-ти дней... Ночью дежурит Валя Козлевич. А дежурный врач - наш палатный.

============================================================

НА ЭТОМ ДНЕВНИК ВИТАЛИЯ ОБРЫВАЕТСЯ, хотя объяснить, почему -

невозможно. В ближайшие дни он почувствовал себя намного лучше. По-видимому, он узнал или понял что-то такое, что сделало продолжение ведения Дневника бессмысленным... На последней странице тетради - пропустив много сиротливых пустых страничек - он написал:

В. Гунин - ДНЕВНИК, Тетрадь III - стр. 73

" ... КЛАДБИЩЕ, А ВМЕСТО ПАМЯТНИКОВ

КРОВАТИ БЕЗ МАТРАСОВ С ТАБЛИЧКАМИ"

Рядом - другая запись, перечень вещей, то есть - что захватить. Мы уже никогда не узнаем: перед Минской больницей - или перед отъездом в Бобруйск, на смертный одр, в Городскую Морзоновскую больницу:

"полоскание"

календулу

Берликорт весь

облепиховое масло

фото Люды и Оли

письма от Лёни и мой ответ Мечиславу

2 международных конверта

позвони Люде

спроси у Виктора название мази для вен

пилочку для ногтей /на столе/

журналы по искусству, "Огонёк"

зубную пасту, календулу, земляной орех, чеснок, соль

Ни мама, ни я не смогли вспомнить, кому адресовалась эта запись и кому поручал Виталик собрать эти вещи.

Дальше (в отдельном тексте ПРИЛОЖЕНИЙ) привожу некоторые заметки и письма, различные записи, которые оказались в оригинале Дневника моего брата /Лев Гунин/.

2 июня 1990 г. Виталика не стало. (Через 2 неполных месяца от 15 апреля 1990 года).

[1] В кафе "Алёнушка".

_________________

Когда в конце апреля 1990 года Виталик вернулся в Бобруйск, и его положили в Бобруйскую Морзоновскую больницу, он чувствовал себя и выглядел лучше, разработал обе руки, и они стали разгибаться, нередко день проводил дома, или приходил домой ночевать на выходные (пешком, от больницы до дома), и даже брал уроки вождения. В конце мая ему внезапно снова стало хуже; бластные резко подскочили (потом снова упали, что в его ситуации совершенно невозможно и необъяснимо). Но даже в то время он всё-таки приходил домой, питался дома, мылся, иногда ночевал. И только в последние 2 недели своей короткой жизни он слёг, и больше уже не вставал. Это были самые трагические 14 дней, принесшие ему ещё большие, ни с чем не сравнимые страдания.

## ПРИМЕЧАНИЯ и КОММЕНТАРИИ

КОММЕНТАРИИ СОЧЕТАЮТ ЧАСТЬ

СОХРАНИВШИХСЯ С 1991-1993 г.г. и

НОВЫЕ - ВМЕСТО ТЕХ, ЧТО БЫЛИ УТРАЧЕНЫ

ПРИМЕЧАНИЕ ПО ПОВОДУ ДАТ: В ОРИГИНАЛЕ

(в рукописной тетради Виталия) ВСЕ МЕСЯЦЫ

ПРОПИСАНЫ ЛАТИНСКИМИ ЦИФРАМИ

(в оригинале отображение дат (в отличие от

нашей версии) унифицировано)

ДНЕВНИК ВИТАЛИЯ ГУНИНА БЫЛ ПЕРЕПЕЧАТАН  
НА МАШИНКЕ И СНАБЖЁН 1-й ВЕРСИЕЙ  
КОММЕНТАРИЕВ В 1990-м ГОДУ, НЕЗАДОЛГО  
ДО ФАКТИЧЕСКОЙ ДЕПОРТАЦИИ ИЗ БЕЛАРУСИ,  
И НАЧАВШЕГОСЯ ПОСЛЕ ЭТОГО ПОЖИЗНЕННОГО  
ИЗГНАНИЯ.

ЧАСТЬ ПРИМЕЧАНИЙ И КОММЕНТАРИЕВ БЫЛА СОСТАВЛЕНА В ПРОЦЕССЕ ПЕРЕПЕЧАТЫВАНИЯ И РЕДАКТИРОВАНИЯ (последнее касается исключительно разбивки по абзацам и коррекции описок и очень редких грамматических ошибок), ДРУГАЯ ЧАСТЬ СКОПИРОВАНА ИЗ МОИХ СОБСТВЕННЫХ ЗАПИСЕЙ И ДНЕВНИКОВ, и т.п.

В ПРОЦЕССЕ ПЕРЕПЕЧАТЫВАНИЯ И РЕДАКТИРОВАНИЯ НЕ ИЗМЕНЕНО НИ ЕДИНОГО СЛОВА

[1] Фандок: Бобруйский деревообрабатывающий комплекс (промышленный комбинат) за улицей Минской, западней Спартаковской, в конце улиц Куйбышева и Шмидта (до самой реки Березины). "После" бобруйского Березинского Фортштадта и района железнодорожной станции "Березина", район Фандока считался самым бандитским. Особенностью комбината являлось то, что именно там, задолго до "перестройки", сотрудничество уголовной и партийно-хозяйственной мафии шло уже полным ходом. В

группе, играющей в то время в клубе Фандока (позже: производственное объединение Бобруйскдрев), участвовали, кроме меня (Льва Гунина), братья Борковские (Герэк (Герман) и Юрэк (Юра), Шланг (Юра Мищенко), ударник Коля, Юра-бас-гитарист, и Таня-вокалистка.

[2] Алла Бухштабер - соседка и первая любовь Виталика, разрыв с которой оказался для него никогда не заживающей раной. Сначала работала на фабрике Художественных Изделий (роспись по дереву, художник); позже перешла в торговлю (подлинное призвание?). Мама - Бухштабер Белла Львовна – тоже работала где-то в хозяйственной, финансовой или торговой сфере. Алла не только была родственницей Бориса, с конфликта с которым началась охота на нас с Виталиком в новогоднюю ночь 1980-1981 г. Если бы не ссора с Аллой, Виталика вообще не оказалось бы со мной в клубе Фандока, и не оказалось бы там и Лены с Эммой, а, значит, и не было бы никакого конфликта. И это ещё не все линии связи Аллы Бухштабер с тем, что случилось в новогоднюю ночь. Но и это ещё не всё. Просматриваются линии связи Бухштаберов с заводом им. Ленина и с поликлиникой з-да им. Ленина, и, значит, с началом смертельного заболевания Виталика, о котором Бухштаберы могли знать больше других. Адрес Бухштаберов: ул. Минская, 51, кв. 55

домашний телефон: 7-68-62; рабочий телефон: 7-38-66.

[3] Эмма и Лена: серые лошадки. Как впоследствии оказалось - ни одна, ни другая даже не жительницы Бобруйска. После того, как они объявились в городе, они точно так же исчезли, и никто о них ничего больше не слышал. По выражению самого бывалого для нас тогда и очень информированного авторитета, это была "чистая подстава" /этот оригинальный комментарий базировался на одном-единственном свидетельстве, и его следовало бы перепроверить/ \\\\\\\\\ Комментарий 1987 г. Весной этого года я случайно узнал, что, если Эмма и Лена и покидали Бобруйск после событий 1981 г., то вскоре вернулись. То, что они появились в Бобруйске незадолго до 1981 г. - возможно, только подтверждений этому нет. В базе данных врача, с которым я обмениваюсь собранной информацией о бобруйской номенклатуре, работниках органов и авторитетах криминального мира, обе девушки значатся как "полуеврейки (полукровки)" - и Лена, и Эмма, - и упоминаются в связи с некой "районной" группировкой. Там сказано, что

Лена - профессиональная проститутка, что её основное место работы - производственное объединение "Бобруйсксельмаш", и что её фамилия Симановская. С этими данными в руках я проверил кое-какую информацию: всё сходится. Дальнейшую судьбу Эммы и её местопребывание выяснить не удалось - от этого отвлекли новые драматические события. /////

[4] Ж.Д., или Железнодорожный Клуб: место, где подцепить кого-то, не связанного с уголовной средой, было почти невозможно. Все юные обольстительницы, посещавшие танцы в этом клубе, были собственностью той или иной банды, так что простое "знакомство" оказывалось практически нереальным.

[5] О чём свидетельствует эта фраза Виталика - о моём жлобстве, или о кознях членов группы, в которой я играл (в первую очередь: Мищенко (Шланга) и Борковских) - не знаю (человеческая память не компьютерный жёсткий диск), и уже никогда не узнаю. Если речь идёт о моём жлобстве, то оно сильно тоблегчило организаторам расправы их задачу [этот оригинальный комментарий неточен; в своих собственных записях я отыскал причину: там присутствовало то, что я назвал бы сегодня обоюдным жлобством, хотя в то время ни за что бы не согласился с таким определением]. [Позже я обнаружил в своих записях дополнительный комментарий: я умышленно не заплатил за стол на том вечере потому, что Шланг и братья Барковские уже несколько месяцев не отдавали мне деньги, заработанные в клубе и на "халтурах". Иными словами, я сделал это "назло" им. А потом (когда со мной захотел обязательно пойти Виталик, и ещё пригласил с собой двух девочек) было уже поздно. Единственное, что можно было сделать: взять что-то с собой, что мы и сделали.]

[6] Этим "красавчиком" был не кто иной как уголовный элемент - Борис Б. (или Борис Г.), по слухам: родственник Аллы Бухштабер, и, одновременно, "главного" бобруйского "раввина" (человека, проводившего в домашних условиях религиозную службу на главные еврейские праздники). Крайне странно и подозрительно, что в течение последующих лет никто из тех, кто его хорошо знал, мне так и не назвал мне фамилию Бориса. По косвенным данным, он мог носить такие фамилии, как Брайнер или Горелик.

[7] Как можно предположить, обе стороны сошлись на том, что "по законам Фандока" за обращение в милицию "полагается кончилово". Иными словами, ОБЕ стороны нас с Виталиком приговорили. Разумеется, это был только предлог, и наша участь решалась задолго до Новогоднего Огонька. [комментарий не оригинала (первой моей редакции Дневника брата), но всё же достаточно ранний, не предполагавший альтернативных интерпретаций; через толщу времени представляется, однако, что, если весь конфликт был затеян из-за меня и Виталика, то, как только мы покинули сцену происшествия,

интерес к продолжению конфронтации исчез, и все действительно разошлись; но такая версия не объясняет, почему Коля отказался не только укрыть нас у себя (не позволил пересидеть 2 часа до утра на кухне), но даже помочь нам позвонить в милицию или вызвать такси; не объясняет и многого другого; получается замкнутый круг]

[8] Тут Виталик не уточняет, где это \- "там". Нас поджидали не только в Колином дворе, но и в соседних дворах-подходах.

[9] Чтобы избежать разбирательства с нами, нас не пустили дальше лестничной площадки.

[10] Средняя школа номер 18 (по адресу: Минская 70 / 1 (возможно, угол Спартаковской?). В этом замечании проявилась цепкость и ясность ума, умение замечать детали, стремление к лаконичности и точности, и другие ценные качества Виталика. В своём дневнике я ни словом не обмолвился об этом, и, значит, пропустил такую важную деталь.

[11] Тут замечание "эти же" достаточно условно, что объясняется литературными мотивами, таким образом не противореча пристрастию Виталика к документальной точности. Среди нападавших не было ни самого Бориса, ни двух-трёх из участников первоначальной конфронтации возле клуба Фандока; с другой стороны, в банде нападавших присутствовало как несколько знакомых, так и незнакомых нам

подонков. К тому же, засада через 4 часа после нашего выхода из клуба и за много кварталов от него: явление совсем иного порядка, нежели просто "ловушка". "Эти же" нам устроили засаду ближе к Октябрьской, и "эти же" нас караулили у дома Коли и в соседних дворах, а также у общежития. Таким образом, кроме языковой проблемы изложения (борьбы с многословием), тут присутствует слабая полемика с моей интерпретацией случившегося, стремление тривиализировать моё видение событий.

[12] И здесь чувствуется стремление Виталика банализировать ситуацию, чтобы оценить её крайне трезво. Погоня банды развязных юнцов с колами в руках по середине проезжей части центральной улицы Минской (машины разъезжаются в стороны!) за двумя прилично одетыми, по всем признакам, интеллигентными гражданами; средь бела дня (почти полностью рассвело), на глазах у стоящих на остановках толп и водителей многочисленных такси и милицейских машин (которые не остановились!): это было сюрреалистическое зрелище. С другой стороны, стиль описания, проявившийся у 16-летнего Виталика, отражает незаурядное мужество: способность принять любой поворот судьбы как данность, увидеть его со стороны, здраво рассуждая и не выдвигая "излишних" (бездоказательных) инсинуаций.

[13] И тут у Виталика деловой тон и предельная точность.

[14] В своём дневнике я не нашёл упоминания о том, что те двое были из опорного пункта милиции по Социалистической (угол Гоголя).

[15] ...у милиционера!...

[16] Валера Грайзель: приятель Виталика, знакомый ему ещё по Первому Кооперативу (когда мы все жили на Пролетарской, 25). Валера Грайзель жил тогда во "втором доме" кооператива, что по Октябрьской. Когда Грайзели переехали, они снова оказались по соседству с Виталиком: прежний адрес - Октябрьская, 114, кв. 21; адрес после переезда: Минская, 51, кв. 56, тел. 7-44-29.

[17] Гера Вайнерчук: приятель Виталика, тоже знакомый ему ещё по Первому Кооперативу (не помню: жил по соседству или приходил к кому-то в гости). Домашний адрес: ул. Энгельса, 35, кв. 1; телефон родителей: 7-51-40.

[18] Валера и Гера - из очень состоятельных семей. Их родители были намного богаче наших. Кроме того, семьи Грайзелей и Вайнерчуков сами получали посылки из Германии и Соединённых Штатов. Альтруизм Виталика бросается в глаза в каждой детали.

[19] Маска из серии чёртиков. По этим рисункам позже Виталик вырезал 7 или 10 масок из дерева.

[20] Речь идёт об одной из самых близких подруг мамы - Розе Лерер. Исключительно порядочный человек, она, как и мама, когда-то работала в прокуратуре, потом стала учительницей. Дочь старого большевика, ветерана __________ленинского подполья ещё в царские времена, позже: видного руководителя, ещё позже персонального пенсионера с кучей льгот, она никогда не использовала своё привилегированное положение. В жизни была очень скромной, никогда никого не подводила, сделала много хороших дел. (Адрес после переезда с Пушкинской (рядом с Пролетарской, 25, где мы все жили до переезда родителей с Виталиком на Минскую) - Пушкина, 239, кв. 26, тел. 7-39-77): ул. Интернациональная, 74, кв. 42, тел. 7-75-24 (позже: 2-77-24).

[21] Лёня: сын тёти Розы. Неплохой парень, красавец, не завистливый, незлобивый. Очень умный, о каких говорят: "открытая голова". С другой стороны, в нём есть что-то особенное, какой-то "изъян": как будто он что-то скрывает или стыдится чего-то. Окончил ВУЗ. Работал в кинопрокате.

[22] Симптомы начала заболевания (3 января 1981 г.).

[23] В связи с серьёзной травмой руки.

[24] Фамилия Хони - Литвин. Он был внуком известного раввина.

[25] Речь шла о принуждении Виталика купить у Хони очень дорогие и одновременно не очень хорошие инструменты, которые не удалось никому всучить. Фактически - вымогательство денег, без каких либо гарантий улучшения отношения к Виталику.

[26] /Обстоятельства начала заболевания: руку он порезал по-видимому на день раньше (3 января 1981 г.) / Как водится, Виталик преуменьшает серьёзность травмы. На самом деле с такой травмой ему должны были выдать больничный (бюллетень). По распоряжению его лечащего врача из поликлиники завода им. Ленина, Славы Моисеевны Кустанович (в тот период помышлявшей об отъезде в Израиль), Виталику сделали укол: как объяснили - против инфекции. Нам было известно, что укол "против столбняка" делают под лопатку. Но в тот раз ему ввели что-то в вену. Инъекция сопровождалась болезненными и странными ощущениями; после неё Виталику было нехорошо. Потом в сгибе локтя долго держалось покраснение и боль. Может быть, это совпадение, но именно после этой травмы и укола (буквально на 2-3-й день) проявились основные симптомы последующего хронического недомогания. Впоследствии, когда поликлиническая карточка (история болезни) Виталика попала ко мне в руки, я нашёл в ней запись об этой инъекции (назначенной (начертанной) вроде бы Кустанович, но каким-то странным "вторым"

почерком).

[27] У Аллы Бухштабер (см. комментарий номер 2).

[28] Кто такой Борис Горелик, по прозвищу Цимба, теперь выяснить очень трудно. Первоначальные комментарии, составленные мной, когда мама была ещё жива и - с её незаурядной памятью - подсказывала мне многое, утеряны навсегда (см. Послесловие). Одно ясно: что Борис Цимба - это другой Борис, не тот, который сыграл центральную роль в событиях на Фандоке в новогоднюю ночь 1980-1981.

[29] Виталик имеет в виду вечернюю среднюю школу, и кружок живописи и рисования в Доме Пионеров (ул. Социалистическая, 124, тел. 7-45-84), который вёл профессиональный художник Евгений Иванович Вишневский (или Вишневецкий?). Домашний адрес: ул. Новый Быт, д. 1 (?).

[30] Определённо, речь тут идёт не о Лёне Лазареве, близком друге Виталика, который одно время тоже работал на заводе им. Ленина. [То, что был ещё один Лёня (кроме Лазарева): это факт. С другой стороны, и Лёня Лазарев короткое время работал на машиностроительном заводе им. Ленина. Так что теоретически Виталик мог и его называть "Лёней с работы". В этом случае шансы разобраться, где речь идёт об одном,

а где о другом Лёне, весьма невелики.]

[31] Симптомы начала заболевания (6 января 1981 г.).

[32] Таким вот образом (разве я один его "подкармливал"?) Шланг (Юра Мищенко) собрал себе сносную по тем временам аппаратуру. Виталик прямо не высказался о том, что Шланг с Барковскими меня обирали, с необычной для его возраста этичностью избегая оценок и комментариев, считая, что это сугубо между мной и остальными членами группы. Нередко Шланг с Барковскими просто получали за меня деньги в бухгалтерии, и не отдавали их мне. Женя Одиноков, Шланг и другие виновны в моей незавидной участи, и, если бы не они, вся моя жизнь сложилась бы по-иному. Едва ли не самая большая трагедия моей жизни заключается в том, что у меня никогда не было своего инструмента (синтезатора).

[Этот комментарий не соответствует моей сегодняшней оценке. Если бы не фанатичная преданность документальности ("музейно-архивный комплекс") - я бы его охотно стёр. И это ещё раз доказывает зрелость и порядочность Виталика, избегавшего оценок или поступков, о которых придётся сожалеть. Шланг был сложным человеком, часто - эгоистом, но не подлецом. Его нельзя ставить на одну доску с подонком Женей Одиноковым. У Шланга было много хороших качеств: смелость, решительность, умение

добиваться своих целей. Он человек "трудного" характера, неуживчивый и сложный (как и я сам), авантюрный и рисковый (как и я сам). Он и я, мы вместе: это "гремучая смесь", и в этом заключалась целая трагедия. Но и это не привело бы ко многим необратимым последствиям, если бы против нас не вели коварную и злобную игру. Мне приходится выступать теперь "адвокатом" Шланга (против своей же давней записи) не только потому, что рука не поднимается её стереть. Вдруг первая публикация Дневника Виталика (с комментариями) ещё всплывёт где-нибудь в Сети, вместе с тем комментарием? Досконально зная натуру Шланга (Мищенко Юры), я полагаю, что он "зажимал" деньги в полной и наивной уверенности, что так нужно для общего дела, и что мы четверо (он, Барковские и я) никогда в жизни не "разойдёмся". С его точки зрения не он, а я и Барковские выглядели "предателями", потому что допускали возможность развала группы, тем самым предавая наш союз. Он не мог моими глазами увидеть весь мой

крайне негативный опыт, после которого не могло остаться никакого слепого доверия.]

[33] Мищенко Юре (Шлангу). Именно тогда начался "разбор полётов" между Шлангом и Барковскими.

[34] Миша Куржалов (Моня): мой друг детства (мы жили рядом на углу Чонгарской (я) и

Коммунистической (Куржалов). Сын Веры Тарасовны Куржаловой (преподавательницы цимбал в Бобруйской Детской Музыкальной школе номер 1). В описываемое время Миша: /Куржалов Михаил Владимирович; по отцу - Шнайдман: отец был видным скрипачом, играл в симфоническом оркестре Минской филармонии и минского оперного театра/ - молодой человек яркой артистической натуры (и наружности) и выдающихся способностей; выпускник музыкального училища по классу баяна; преподаватель музыкальных школ и детских музыкальных студий; вокалист, участник рок-группы Карася (Миши Карасёва); талантливый композитор-песенник, поэт и прозаик. В дальнейшем Миша Куржалов: самый известный в своём кругу фарцовщик-спекулянт; звезда бобруйского полусвета. Домашний адрес: Минская, 87, кв. 78, тел. 7-72-15.

[35] Симптомы начала заболевания (8 января 1981 г.).

[36] Симптомы начала заболевания (8 января 1981 г.).

[37] Отец или дядя Лёни (хорошо известный в еврейской среде) работал на заводе Ленина на высоком посту, и даже заместитель начальника цеха опасался связываться с его сыном.

[38] Юру Мищенко (Шланга).

[39] Барковские (Юрэк и Герэк).

[40] Отдали не все 85 заработанных мною рублей, но лишь 25. Тем самым нарушив уговор о том, что не более половины заработка откладывается на аппаратуру. Даже отдавая эти 25 рублей, они стыдили меня и намекали на то, что я будто бы "зарываюсь": как будто я "присваиваю "не положенное".

[41] Имеется в виду Анатолий Симановский, технический директор и администратор Карасей. (Смотрите также комментарии Предисловия).

[42] Вова Хурсан, бас-гитарист.

[43] Симптомы начала заболевания (9 января 1981 г.).

[44] По-видимому, Андрей Амелин: прекрасный парень и талантливый музыкант-любитель.

[45] До конца репетиции.

[46] Ни в моём дневнике, ни в дневнике Виталика не сказано ни слова о том, что тогда случилось с мамой.

[47] Имеется в виду Юра Мищенко (Шланг).

[48] Из дневника Виталика и других записей выясняется, что Борис Горелик (Цимба) жил (или кучковался (или то и другое) в районе Фандока. Известно также, что он был активным фарцовщиком.

[49] Флюорография от военкомата: 12 января 1981 г.

[50] Анализы (по-видимому: крови и мочи) для военкомата.

[51] ...вечера

[52] К Алле Бухштабер (см. выше).

[53] Эти и некоторые другие симптомы могли свидетельствовать о химическом отравлении, облучении (радиоактивными веществами), или о той либо иной форме контакта с отравляющими веществами.

[54] Имеется в виду Изя, муж папиной кузины, Раисы Гуниной, дочери брата папиного отца (работал на должности крупного руководителя; жили на улице Горького). Рая Каран (Гунина) преподавала теоретические дисциплины в Бобруйской Детской Музыкальной школеЉ 1 (окончила музыкальное училище в Москве). Блестящий педагог и музыкант-теоретик, прекрасный (замечательный!) человек, она не раз выручала меня из щекотливых ситуаций и защищала от нападок науськиваемых на меня комиссий из Отдела Культура и Отдела Образования. Умерла от онкологического заболевания, в расцвете сил и лет.

Каран Исаак Лазаревич - начальник производственного отдела п/объединения "Бобруйскдрев", член КПСС; дети: Саша, Гера; жили в элитном доме: ул. Горького, 6, кв. 8, домашний телефон: 7-30-33; рабочие телефоны: 62-4-19, 02-4-19, 7-32-72. Впоследствии Каран Саша - мастер ИВЦ объединения "Бобруйскдрев"; рабочий тел.: 6-25-98.

[55] Симптомы начала заболевания.

[56] Продолжение описание симптомов начала заболевания.

[57] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[58] Не совсем ясно: характеристику не отдали "из вредности, или в "наказание" за не уплаченные взносы.

[59] К Алле Бухштабер (см. предыдущие комментарии).

[60] Продолжение описание симптомов начала заболевания.

[61] Налево с точки зрения водителя: с точки зрения Виталика - направо.

[62] В моей картотеке эта машина (81-00 МГМ) значится как машина милиции (на ней ездили 2 оперуполномоченных УВД).

[63] По описанию - получается, что машина стояла в "не положенном" месте, в проезде между двумя домами, при выезде на Октябрьскую (т.е. в торце дома по Октябрьской), под самыми окнами первого этажа.

[64] ДВП: древесно-стружечная плита; "ситец": технология наклейки узорной ткани на пол, с последующим покрытием толстым слоем лака (этот метод открыл я (или повторил открытие ("открыл Америку через форточку"). Роспись ДВП цветными красками (с последующим покрытием лаком) и наклейку ткани мы с Виталиком опробовали в моей квартире.

[65] Толстая выпуклая древесная плита с вырезанным внутри вогнутой стороны оленем среди ветвей деревьев. Это была первая такая работа Виталика.

[66] Художнику, Мише Кагану (полукровка, отец Миши: еврей, мать - русская). Талантливый живописец и хороший человек, Миша позже переехал в город Новые Дороги. В Бобруйске ему можно было звонить по рабочему телефону 7-28-21 (с 8.00 до 9.00, или с 16.00 до 17.00). Сам он жил на улице Бахарова. После переезда в Старые Дороги - общежитие: ул. Мира, д. 2, 3-й этаж, комн. 2.

[67] Резное панно работы Виталика.

[68] Резьба Виталика на дощечке (резной барельеф).

[69] Маски из дерева: работа Виталика.

[70] От меня.

[71] Миша Элентух: друг детства. Учился с Виталиком в первом классе (может быть, и дальше), приходил к нам в гости.

[72] Зачем Миша взял "пару эскизов" Виталика: неясно.

[73] Фамилию Эллы я не помню. Брюнетка, невысокого роста. Сохранилась фотография, на которой Элла с Виталиком в моей квартире, на фоне книжных полок; Элла, прижавшись к Виталику, стоит рядом с ним.

[74] На почве психического расстройства после подлого и коварного удара, нанесённого мне Аркадием Кавалерчиком (травмы: перелом носа и сотрясение мозга) и визитов участкового и следователей (оперуполномоченных) к нам (ко мне) домой (дедушка жил вместе со мной) - он стал "убегать" из дому: уходил и не возвращался.

[75] Продолжение описание симптомов начала заболевания.

[76] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[77] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[78] Не раньше.

[79] Симптомы начала заболевания.

[80] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[81] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[82] В больнице (городской, имени Морзона) на обследовании. После 11 февраля (возможно, с 12-го) 1981 г.

[83] Продолжение описания симптомов начала заболевания (перечисление анализов и лечения в больницах). Все эти данные (анализов и госпитализаций (типа отчёта) вписаны позже одной записью (в июне-июле 1981 г.). Тогда же, в феврале, о патологии, выявленной анализом крови, ещё ничего не было известно ни Виталику, ни его близким. О том, что может означать 19 тыс. лейкоцитов и чем это чревато: ни один из врачей не сообщил. Никто не стал бить тревогу. Никакого лечения назначено не было. Никакой

консультации со специалистом-гематологом.

[84] Результаты анализов и 2 из нескольких диагнозов. Число лейкоцитов снизилось без лечения с 19 тыс. до 15 тыс. Обратить на это внимание.

[85] Результат анализа крови и ещё один из диагнозов.

[86] К Иле Палей. В то время она работала гематологом в центральной поликлинике и в городской (Морзоновской) больнице. Палей была женой Ефима Гейкера, одноклассника мамы и заместителя главного редактора городской газеты КАМУНIСТ. (Палей Рахиль Вениаминовна - мамина подруга, врач-гематолог, муж - Гейкер Ефим Романович - мамин соученик, зам. главного редактора газеты "Камунiст"; домашний адрес: Интернациональная, 22/186, кв. 2; домашний телефон: 7-75-18).

[87] Иля Палей не зря дала направление в Минск. Она руководствовалась не только медицинскими соображениями. Она также определённо направила Виталика не в Могилёв, а в Минск - по тем же самым соображениям.

[88] Людмила Николаевна: врач 28 минской поликлиники и Минской 9-й клинической больницы (она по-видимому и стала лечащим врачом Виталика, и она же (судя по всему) проводила пункцию костного мозга).

[89] Ещё более грозное увеличение числа лейкоцитов.

[90] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[91] Павел Максимович Воронцов: врач, работавший в Минской 9-й клинической больнице. Консультировал Виталика.

[92] Владимир Владимирович Воеводский: заместитель заведующего гематологическим отделением Минской 9-й клинической больницы; один из ведущих врачей клиники. Заменял тогда находившуюся в отпуске зав. отделением (возможно, и.о. зав. отделением был какое-то __________время и профессор Иванов).

[93] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[94] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[95] Странно и подозрительно то, что Виталику делал эту сложную процедуру не Воеводский.

[96] Удивительное для юноши, почти отрока, понимание сложной и пугающей процедуры, и удивительное мужество. Поражает лаконичность и точность описания.

[97] Вопиющая и подозрительная неисправность шприца свидетельствует не только о злой судьбе (страшном невезении), но, возможно, и о каких-то злонамеренных кознях. Возможно также, что это не шприц был неисправен, а просто лечащая врач (в отличие от Воеводского) не имела соответствующих навыков, и её поставили "учиться" на Виталике. Не исключено и то, что извлечение 2-х кубиков костного мозга (вместо 1-го) нанесло его здоровью дополнительный вред. Также нельзя исключить, что 2 кубика костного мозга могли взять с какой-то дополнительной (преступной) целью: для научных исследований, или для пересадки (если оказалось бы, что костный мозг здоров) реципиенту. Разумеется, что о дополнительных целях этой процедуре не должен был знать никто из ведущих врачей отделения (профессор Иванов, Павел Максимович Воронцов, В. В. Воеводский, или Виноградов), и не мог быть допущен к ней лично. Если подобные подозрения могут иметь хоть какие-то основания, они объяснили бы, почему эту процедуру делал не сам Воеводский. (И, разумеется, этот странный случай мог быть продолжением целой серии подозрительных и даже загадочных обстоятельств, связанных с началом и причиной заболевания моего брата, и с их последующим сокрытием). Позже мне сказала процедурная медсестра гематологического отделения, что она не помнит другого такого случая, чтобы во время взятия пункции шприц оказался неисправен.

[98] Назначенное в Минской 9-й клинической больнице лечение (возможно, до результата анализа костного мозга) не включало до тех пор ничего против миелолейкоза (миелосан), разве что - да и то косвенно -экстракт элеутеракокка. Назначение "сердечной" таблетки (подозрительно, что отказались сообщить Виталику её название), вероятно, говорит о "плохой" кардиограмме. Но-шпа, элеутеракокк и викалин связаны с заболеванием желудочно-кишечного тракта. Б-1 и (также) элеутеракокк: вероятно, как противовоспалительное.

[99] Дополнительная таблетка ("маленькая, белая, сладкая") не входила в круг назначенных препаратов, что уже само по себе подозрительно. "Переназначение" курса лечения (добавление ещё одного препарата) на следующий день после назначения - без осмотра (и даже до обхода) и без каких-либо изменений в состоянии больного: информация к размышлению.

[100] Означают ли слова врача, сказанные ей Виталику, что результат анализа крови из вены не подтвердил диагноза "миелолейкоз", и теперь подтвердить его мог только результат пункции костного мозга?

[101] Эту просьбу Виталик высказал в связи с "загадочной" белой __________таблеткой, не озвучив этого прямо.

[102] Отпроситься с работы на ещё несколько дней тогда не удалось.

[103] Я пытался выяснить тогда у врачей, что это за белая таблетка, но так ничего не добился; неясно, кто её назначал (не лечащая врач - и не Воронцов, и не Воеводский) и кто (и почему) её отменил.

[104] Лиля Пармет, в девичестве Кисина. Мамина троюродная сестра по отцу бабушки. Она жила в Минске почти в самом центре: на Захарова, в маленькой неудобной квартирке, с мужем, Виктором, и сыном, Мишей. Лиля работала в продовольственном магазине напротив железнодорожного вокзала (на Привокзальной площади (одной из трёх центральных площадей города). Муж - Виктор - работал водителем промтоварной базы; сын - Миша. Все трое: прекрасные люди. Домашний адрес: ул. Захарова, 39а, кв. 16

домашний телефон: 36-35-48.

[105] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[106] Лиля Пармет (Кисина) - см. выше (комментарий номер 106).

[107] Назначенное Воеводским лечение и отмена некоторых лекарств. Крайне странно то, что до того времени никакого лечения миелолейкоза так и не начинали.

[108] Имеется в виду определённая диета.

[109] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[110] Предположения врачей по поводу странного "набора" симптомов.

[111]Виталик решил не всем делиться с врачами.

[112] Такой ответ звучит ещё более подозрительно: что значит "пункцию ещё не смотрел"? А как же назначение хоть какого-нибудь лечения? Поведение врачей, их ответы становятся ещё загадочней, ещё необычней.

[113] Странный ответ врача по поводу пункции (если анализ крови был отрицательный (не подтвердил диагноза "миелолейкоз"), означал ли этот ответ, что и результат пункции отрицательный (не подтвердил диагноз)?

[114] Так как лечение заболевания крови (если исходно это было действительно заболевание крови, а не облучение или отравление химическими веществами) до тех пор не назначили, никакого смысла пребывания Виталика в клинике не было. То, что врачи скрывали что-то очень важное, то, что они недопустимо долго не проводили никакого лечения - уже звучало набатом, и они вынуждены были придумывать оправдания. Одно из таких оправданий: лечение заболевания крови, мол, обострит язву. По той же причине врачи ничего не ответили по поводу возможности амбулаторного лечения (какой смысл

оставаться в клинике, если лечения не проводят!).

[115] Симптомы начального периода заболевания.

[116] Лечение.

[117] Осмотр врача: косвенное указание на догадки врачей относительно исходной причины заболевания Виталика.

[118] Диагноз: радикулит (!!!!:?)

[119] Выходит, наши бесконечные требования направления к невропатологу (в поликлинике, в 2-х бобруйских больницах, в Могилёве) не были надуманными, раз в Минской 9-й Клинической больнице врачи, без наших требований, сами направили Виталика на консультацию. А это, в свою очередь, снова ставит вопрос об изначальной природе и причине его заболевания. Ещё более громким набатом звучит то, что, вопреки назначению консультации невропатолога, она так и не была проведена! (Та же история, что и в обеих больницах в Бобруйске, и в бобруйской поликлинике!). ПОЧЕМУ?!!

[120] Электроэнцефалограмму. (Так и не сделали....)

[121] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[122] Новые назначение врачей.

[123] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[124] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[125] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[126] Какая это должна была быть боль, если такой исключительно терпеливый человек, как Виталик, не мог её вытерпеть!

[127] У Лили Пармет (см. выше (примечания (комментарии) номер 106, 108).

[128] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[129] Гемоглобин: 20.8.

[130] Поразительный ответ врача.

[131] Но ведь до сих пор они уже прекрасно выяснили, как "действует" неназначение курса лечения! (Врачи-специалисты меня поймут).

[132] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[133] Лечение.

[134] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[135] Симптомы начального периода заболевания.

[136] Снова те же оправдания: ничего более умного придумать не смогли...

[137] Это говорилось неоднократно. Не только самому Виталику, но и маме и мне. Причём, говорилось в том смысле, что - после того, как вылечат эрозивный гастрит, "пройдёт" сам по себе и миелолейкоз. Не надо думать, что мы их неправильно поняли. Юра Зельдин, в будущем врач высочайшего класса, и Игорь Пучинский, фельдшер уровня врача, и другие знакомые медработники назвали то, что нам заявляли, "чушью". Для их ушей и утверждение, будто бы миелолейкоз может быть вызван эрозивным гастритом,

звучало дико. Не мне судить. Сколько я ни искал в медицинской литературе описание хотя бы одного клинического случая связи между эрозивным гастритом и миелолейкозом: не нашёл ни одного. Палей сказала, что причина, вызывающая миелолейкоз, не известна науке, но что замечена зависимость между случаями миелолейкоза и контактом с бензолом, радиоактивными изотопами, и т.п.

[138] Симптомы начала заболевания.

[139] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[140] Продолжение описания симптомов начала заболевания.

[141] Очевидно, еврейский день поминовения.

[142] Ещё одно подтверждение того, что Лёня с работы: это не Лёня Лазарев (вероятно).

[143] На могиле маминой мамы, бабушки Фаины (урождённой Кисиной (Лешчынской); и на могиле папиного отца, Зимы Гунина.

[144] Поразительно, что Виталик просил не за себя (в виду своей смертельной болезни), но за всех нас!

[145] По-видимому, имеется в виду не Лёня Лазарев, а Лёня "с работы".

[146] Стась: фамилию не помню (поляк); настраивал пианино, работал в объединении "Бытуслуги". Занимался почти исключительно одними халтурами (даже в рабочее время!), и, возможно, таким образом сколотил себе состояние. Был хорошим профессионалом, и по натуре был неплохим человеком (срывал куш только с состоятельных дилетантов; с профессионалов много не брал; мог настроить инструмент вообще бесплатно или за малую сумму).

[147] Владимир Владимирович.

[148] К Лиле Пармет (Эпштейн). (См. также комментарии номер 106, 108, 129 (150).

[149] Савчикам: тестю и тёще Фимы Гунина (папиного брата).

[150] Вечера.

[151] Или Палей (см. другие комментарии). Тут Виталик уже ничего не путает: в отличие от выписки из больницы БШК (когда в справке только порекомендовали диету и наблюдение гематолога), из Минской Клинической больницы его действительно выписали под наблюдение гематолога.

[152] Поликлиника. (Гринчук тоже была по специализации гематологом, только с меньшим опытом, чем у Или Палей. Но и она была хорошим врачом-специалистом и прекрасным человеком. Если кто-то старался не допустить консультации гематолога, зная, что Палей близкая подруга мамы: почему тогда ни в Городскую больницу номер 1 имени Морзона, ни в больницу БШК (когда Виталик находился там на лечении) не позвали Гринчук?)

[153] Юра Зельдин: студент мединститута в Ленинграде (Санкт-Петербурге), будущее светило медицины. Сын Розы (Марголиной), очень знающего врача (см. несколько предыдущих комментариев). В Бобруйске: тел. 7-83-12. Во время учёбы в медицинском институте: Московская область, город Иваново, 153022 почт. отд. номер 22 (до востребования). По возвращении в Бобруйск врачом: Зельдины Юра и Таня - Свердлова, 55, тел. 2-20-35. Родители (позже) Минская, 95, кв. 50, 7-46-46.

[154] Имеется в виду Роза Зельдина (в девичестве Марголина), мать Юры Зельдина, прекрасный врач.

[155] В Центральный парк (городской). Там я играл на главной летней сцене города, вместе с братьями Барковскими, Шлангом (Мищенко Юрой) и Таней.

[156] Врачебной комиссии.

[157] Февраль, 1981.

[158] Направила не Кустанович.

[159] Из Морзоновской (городской) больницы.

[160] Обе консультации были назначены на конкретные дни, которые миновали, но никаких консультаций проведено не было (совершенно исключительный - из ряда вон выходящий - для того времени и ситуации случай). В назначенный час кардиолог и невропатолог просто не явились, и никто не мог объяснить - почему, что произошло.

[161] Почему именно кардиолога?! По поводу вероятного заболевания крови на консультацию СОЗНАТЕЛЬНО пригласили кардиолога, а не гематолога!

[162] Наконец-то (спустя ПОЛГОДА (!) после первого тревожного анализа крови) - под наблюдение гематолога. Но даже этого не было - тут Виталик ошибается; выписали не под наблюдениегематолога, а всего лишь с рекомендацией в справке из больницы БШК: рекомендована диета, консультация гематолога! (см. стр. 20 Предисловия)

[163] Снова лечение заболевания крови по надуманной причине откладывалось.

[164] До ТОГО ВРЕМЕНИ (!!!) никакого лечения "миелолейкоза" (если это был миелолейкоз), или лечения, направленного непосредственно на снижение лейкоцитов, не проводилось.

[165] Писать, или, скорее, дописывать.

[166] В клубе завода КПД я был тогда оформлен руководителем художественной самодеятельности. Там у меня была группа, которая играла мои песни. С этими ребятами я сделал несколько бабинных (магнитофонных) записей своей музыки. Вокалисткой тогда у нас была Маша (стихи которой позже вошли в составленную мной Антологию Бобруйской Поэзии).

[167] Роза Зельдина, в девичестве Марголина, близкая подруга мамы. Прекрасный человек и прекрасный врач-педиатр. Жена Зелика Зельдина (папиного друга), мать Юры Зельдина, одного из близких друзей Виталика.

[168] Рафик Гольдман, по прозвищу Бабаев: пройдоха и карьерист, жёсткий, беспощадный человек, формальный руководитель "Гусляров"; писал музыку для бобруйского драматического театра. По тем временам - сколотил неплохое состояние. О руководстве Рафиком "группой, где Карась" Виталик не уточняет. Гольдман (Бабаев) был руководителем филармонического коллектива "Гусляры" (от Московской Филармонии), где играли все бобруйчане (Вова Ковалёв, Хурсан и другие, и, возможно, Карась). Домашний адрес: Энгельса, 43, домашний телефон: 7-54-52. Возможно, "Гольдман": тоже псевдоним или кличка (как и "Бабаев"), потому что телефон был записан на фамилии Виппер и Зелигер.

[169] Андрей Спивак: барабанщик, который со мной играл в клубе завода им. Ленина (где зав. клубом была Нина Александровна). Отменный ударник, участвовал потом в нескольких моих группах. Играл он и с Маратом, в клубе ЖД. Смотрите о нём в Предисловии (вечера в клубе ЖД), где описывается предыстория того, что произошло в новогоднюю ночь 1980-1981 г. Телефоны: 7-40-31 (старый) /телефон значился за Петровой Л. И., Советская, 138, кв. 32)/, 7-04-63 (новый). Какое-то время находился в

Москве, куда брал с собой записи моих песен (и моих аранжировок), с репетиций в клубе завода им. Ленина. Эти записи попали к Андрею Макаревичу, будущему руководителю группы "Машина Времени". Нетрудно заметить, что стиль "Машины Времени": точный двойник моего тогдашнего стиля (совпадение?).

[170] Симптомы раннего этапа заболевания у Виталика.

[171] К папе на работу (в Центральное фотоателье, на углу Карла Маркса и Социалистической). Фотографию Лёни Лазарева Виталик отдал папе увеличить и отредактировать.

[172] Назначенное лекарство: плантоглюцид.

[173] Софа Шейн, в девичестве Зархина: прекрасный врач-онколог; самый крупный специалист в этой области в городе Бобруйске. Замечательный человек, она отличалась кристальной честностью. Муж её был блестящим математиком, преподавал в школе и в техникуме. Два сына тёти Софы, Лёва и Фима, были моими друзьями детства (как Миша Куржалов, Сёма Гордин, Слава Полянин, Вова Жаночин, Сергей и Дима Макаревичи, и другие). Фима был мастером спорта по шахматам, победителем соревнований и получателем многочисленных призов. Лёва после школы стал инженером. Оба спокойные, сердечные, добропорядочные, честные ребята без хитриков. Домашний адрес и телефон: Шейн С. М., Чонгарская, 18, тел. 7-55-12.

[174] Если могли не делать: с какой же целью делали?!

[175] Больше всех настаивал на поездке в Москву я, надеясь, что случится чудо, и тамошние врачи назовут истинную причину того, что произошло с Виталиком, или его настоящий диагноз. И тогда его смогут вылечить, или назовут панацею, с помощью которой его могли бы вылечить за границей.

[176] Я был противоположного мнения, считая, что Блувал может существенно помочь.

[177] Богдашёва Валя: мамина любимая ученица. Вышла замуж за Валеру, её одноклассника (и, разумеется, ещё одного маминого ученика), который стал позже одной из ключевых фигур в московском КГБ. Сама Валя окончила факультет журналистики МГУ, работала в газете. (Сознательно не привожу домашний адрес и телефон).

[178] Симптом начальной стадии заболевания.

[179] Магазин "Горизонт" находился на углу Минской и Пушкина.

[180] Симптомы начальной стадии заболевания.

[181] Симптомы начальной стадии заболевания.

[182] Сергей Шамало, по прозвищу Киря, играл у Карася на ударных. Положительный человек и продвинутый музыкант. Старый телефон: 79-86-86; новый телефон (Сергей и Наташа): Савицкий Е. Ф., Минская, 63, кв. 83, 7-64-62.

[183] Юрий Терновой, по прозвищу Хмырь: тогда играл у Карася на клавишных. Как и Сергей Шамало: одарённый музыкант и хороший парень.

[184] Симптомы начальной стадии заболевания.

[185] Симптомы начальной стадии заболевания.

[186] Симптомы начальной стадии заболевания.

[187] Симптомы начальной стадии заболевания.

[188] Славик: мальчик лет 14-ти, сын кого-то из соседей.

[189] Виталик вырезал классные палочки для игры на барабанах.

[190] Одна из попыток устроиться на работу; позже выяснилось, что никакого художника не взяли, просто никто не принимал на работу не по блату.

[191] Бессонница (симптомы начального периода заболевания).

[192] Без блата невозможно было ни устроиться на работу, ни купить самые элементарные продукты в магазине, ни приобрести билет на поезд.

[193] Руководителю кружка в Доме Пионеров (см. другие комментарии и Послесловие).

[194] К Юре Зельдину (см. другие комментарии, Предислов. и Послеслов. (Послесл. 1-2).

[195] Симптомы начального периода заболевания.

[196] Симптомы начального периода заболевания.

[197] Единственный человек из начальства машиностроительного завода им. Ленина, который относился к Виталику по-человечески, не издеваясь. Буделков (начальник цеха!) пытался защитить Виталика от всей этой своры голодных псов, готовых разорвать моего брата на части (причина так и не известна), но безуспешно. Необъяснимо - почему эта группа руководящих работников (по отношению к моему брату - законченных подонков-палачей) преследовала Виталика, и, возможно, несёт ответственность (как и врач заводской поликлиники, Слава Моисеевна Кустанович) за развитие его смертельной болезни. В травле Виталика принимали участие Хоня (Литвин Ханон Абрамович (?), мастер з-да Ленина и его непосредственный наставник; Иосиф Абелев, зам. зав. лабораторией з-да Ленина; Ю. И. Абелев (отец Иосифа Абелева), начальник инструментального отдела з-да Ленина; Еренбург, старший мастер; Иосиф Вольфсон, мастер модельного участка завода Ленина; Гершман, мастер завода Ленина; Моисей Абрамович Гор, старший мастер подготовительного участка завода Ленина; Борух Хаимович Дворкин, мастер ОТК завода Ленина; (Израиль?) Зархин (либо Яков Израилевич Зархин), зам. начальника модельного цеха завода им. Ленина, потом начальник цеха; Яков Израилевич Зархин, технолог завода Ленина; Кацнельсон, инженер завода Ленина; Левин, мастер завода Ленина; Либерман, мастер завода Ленина; Самуил Яковлевич Малиновский, зам. парторга завода Ленина; Самуил Лейбович Михелес, зам. главного инженера завода Ленина; Яков Самуилович Михелес (сын С. Л. Михелеса), зам. генерального директора завода Ленина; Абрам Рак, начальник ОТК завода Ленина; Розенберг, старший мастер литейного участка завода Ленина; и другие. Тут неуместно давать развёрнутое объяснение тому, каким образом двое или трое, появившихся на з-де Ленина, когда Виталика уже там не было, могли быть причастными к травле. Короткой строкой: вся эта клановая мафия орудовала как на самом заводе, так и за его пределами.

[198] Симптомы начального периода заболевания.

[199] Евгений Иванович перенёс инсульт.

[200] Один из примеров того, как Виталик, зная, что ему ни в коем случае нельзя подхватить грипп, всё-таки общался с гриппозными больными, и делал многое из того, что ему категорически противопоказано.

[201] Вместо того чтобы отдыхать перед дальней дорогой (в аптеку я мог съездить сам), Виталик весь день на ногах; отговорить его от похода по магазинам или от других мероприятий было невозможно. Иногда хотелось взять его с собой, чтобы он не нагружал себя ещё более утомительными делами.

[202] Утра.

[203] Тётя дяди Мориса (мужа маминой сестры) Маханика - Маша, по мужу Чаруйская. Её дочь звали Галей. Жила тётя Маша по адресу: ул. Маршала Бирюзова, д. 29, кв. 11, т. 194-87-95.

[204] Мамина родная сестра, Маша (Мария, Маня) Маханик, её муж (Морис Маханик), и их дочь (моя двоюродная сестра) Люба (была замужем за рижским партийным руководителем, Владимиром Калбановым).

[205] Декоративная резьба работы Виталика (крошечная туфелька, покрытая лаком). Фраза "с опозданием на полгода" выдаёт горестный вздох... (Виталик не смог отдать Любе "колодочку" (встретиться с ней) из-за болезни)

[206] Билеты тогда приходилось не покупать, а "брать" (т.е. доставать по блату (по знакомству).

[207] Т.е. в Ригу.

[208] Я дважды отдыхал в санатории, в Гусе Железном. Виталик был там 2 недели в лагере (путёвку купил дядя Морис), и несколько раз приезжал с Маней, Морисом, Любой и Ниной из Касимова. Виталик как-то жил у тёти Маши и дяди Мориса несколько месяцев, и даже учился в касимовской школе.

[209] Это была их новая квартира. На старой мы все побывали не раз.

[210] Вынес мусор.

[211] Дядя Морис был хирургом в Касимовской больнице, и. о. зав. хирургическим отделением.

[212] Симптомы начальной стадии заболевания.

[213] Лучший друг дяди Мориса, с которым он сошёлся с момента приезда в Касимов, и не расставался десятилетиями.

[214] Табличку на дверь.

[215] Конечно, в стране дефицита покупка добротных, красивых, качественных товаров: большое дело, и мама героически занималась "магазинажем". Но она к тому же ещё и любила это дело; для неё магазины, товары, новые вещи составляли особый мир; увлёкшись, она забывала, что состояние здоровья Виталика не позволяет ему совершать такие походы по "десяткам" магазинов, а он, как всегда, безропотно следовал за ней. Впрочем, и меня самого можно было упрекнуть в том же.

[216] Не удивительно: с его здоровьем после такого "бесконечного" похода по магазинам. (Симптомы начального периода заболевания).

[217] Облепиховое масло: для заживления язвы; скальпель нужен был Виталику для резьбы.

[218] В дальнейшем мама с Виталиком "пристрастились" к этому крему; он помогал Виталику в самые трагические моменты его жизни: при периодических обострениях и когда дни его были сочтены...

[219] Симптомы начального периода заболевания. Как и в предыдущий день, Виталик, нисколько не жалея себя, через силу ходил с мамой по магазинам, несмотря на холодную погоду и ураганный ветер, и мама не прервала этого похода по магазинам.

[220] Симптомы начального периода заболевания. Результат очередного похода по магазинам оказался для Виталика столь же плачевным, сколь и после предыдущего раза. А ведь в Минске, перед выпиской из клинической больницы, с мамой говорили, объясняли ей, что Виталику ни в коем случае нельзя переутомляться, переохлаждаться, недосыпать, ходить слишком много пешком....

[221] Новая квартира тёти Маши и дяди Мориса находилась недалеко от леса.

[222] Конечно, ни один день рожденья у Мармиловых не мог состояться без дяди Мориса и его семьи. Но Виталика пригласили "не просто так"; если бы он не был симпатичен этим прекрасным, но далеко не простым людям, его бы не пригласили.

[223] Симптомы начального периода заболевания.

[224] Симптомы начального периода заболевания.

[225] Часы: будильник. Эта фраза о многом говорит. Виталик мог спать хоть до обеда, мог валяться в кровати сколько угодно: но он заставляет себя вставать по будильнику, и заниматься полезными делами.

[226] Очередное указание на альтруизм и благородство: Виталик не считается с тем, кому достанется починенный велосипед, кто на нём будет ездить... Это как посаженное престарелым дерево.

[227] Зина Полякова: родная сестра дедушки Йозефа (Иосифа (маминого папы). Жила в Москве с ранней юности. Окончила консерваторию по классу вокала; певица Большого Театра: исполняла ведущие роли (колоратурное сопрано). Дружила с Мстиславом Растроповичем, Дмитрием Шостаковичем, Леонидом Ильичом Брежневым (который когда-то (в Одессе) влюбился в другую сестру дедушки, Риву, хотел жениться).

[228] Это место выделено в оригинале Дневника в особую строку. Этим (помимо чрезвычайно редкого для стиля Виталика восклицательного знака) подчёркивается исключительное смысловое значение. Этот акцент в контексте обстоятельств звучит ликующе (армия представлялась Виталику чем-то вроде Гомеля (см. Послесловие), откуда он еле вернулся живой), и, одновременно, горестно. Военный ("белый билет") билет с пометкой комиссования получен, но какой ценой!.. Ценой жизни... /Символична последовательность событий - носящая открыто эзотерический оттенок /как всё в жизни

Виталика/: получение "белого билета" совпало по датам с уходом в армию Лёни Лазарева, на тот момент его ближайшего друга/ Постредакционная ремарка: Лёня Лазарев вернулся из армии пожизненным инвалидом, но хотя бы остался жить.

[229] См. другие примечания.

[230] Один из ближайших друзей Виталика, прекрасный парень, тело которого впоследствии привезли из армии в цинковом гробу (ещё не было никакого Афганистана), и причину гибели которого так и не объявили близким, родственникам и друзьям.

[231] До того, как папа устроил Виталика художником в Объединение "Бытуслуги" (и вскоре в Трест Столовых и Ресторанов), он работал на нескольких "временных" ставках в разных местах.

[232] Тут, со сдерживаемым горестным вздохом о себе самом, смешавшимся с горестью расставания, Виталик сравнивает Лёнину участь со своей собственной. Подтекст этого пронзительно-трагического места читается так: пусть лучше неизвестность и опасности впереди, лотерейный билет выживания ("вернусь ли живым из армии?"), чем окончательный, не подлежащий обжалованию приговор смертельной болезнью. (То есть: Лёнина участь всё же лучше, чем его собственная (как будто Виталик уже предчувствовал и то, что случится с Лёней в армии, и то, что его друг придёт из армии уже другим

человеком).

[233] В тетради просто не хватает листов. Кто-то (разумеется, не сам Виталик) просто вытащил эти листы из тетради. Оригинальные записи велись по август 1982 г. После этого записей в дневник не было до 1987.

[234] Симптомы среднего и позднего периода заболевания.

[235] Как всегда (все эти годы) Виталик работает на износ, не жалея себя. В таком ритме, с такой интенсивностью трудиться не смог бы и здоровый человек без подрыва ресурсов организма. Но такова была и есть страшная реальность: как и в Средние Века, только члены влиятельных кланов и их прихвостни имеют возможность участвовать в социальной игре (воздействовать на действительность) и вести достойное существование, прохлаждаясь. Все остальные, у кого достатаёт гордости и любви к людям, вынуждены добиваться даже мизера того, что те получают от рождения - лишь изнурительным,

отнимающим жизнь трудом.

[236] 1986 год.

[237] Одно из исключительно редких мест, где Виталик хорошо представляет (сдержанно ропщет) свою трагическую жизнь и судьбу, ясно сознавая всю её несправедливость.

[238] Имеется в виду фильм "Неуловимые мстители". "Товарищ": центральный кинотеатр города Бобруйска (на границе сохранившейся части Старого Города) на углу улиц Советской и Интернациональной.

[239] Толе Гунину, "среднему" папиному брату. Из пяти братьев после войны осталось в живых только трое: старший, Лев, погиб на фронте (под Киевом); младший, Даниэль, совсем ещё ребёнок, умер от голода в эвакуации. Папа был ранен (Ленинградский фронт) в лыжном батальоне, остался на всю жизнь инвалидом. Дедушка Зима отморозил в окопе пальцы ног.

[240] Вряд ли здесь речь идёт о его первой жене (Лене Шаровой), с которой, как я знаю, он не поддерживал после развода близких отношений; скорее всего, это его вторая жена (Лена Шандригось), с которой Виталик продолжал встречаться и после развода, вопреки воле её родителей. Когда в 1986 г. у него случилось очередное обострение, она объявила, что им надо расстаться. Непосредственно до этого заявления (или сразу же после него) она могла сделать аборт. Здесь есть одно очень любопытное обстоятельство. Лена обвинила Виталика в том, что он скрыл от неё свой диагноз (а он не скрывал), но это была лишь преамбула обвинения. Главный же смысл заключался в том, что, по её словам, скрыв свой диагноз (что не было правдой), Виталик утаил, якобы, то, что у них родится больной ребёнок, обречённый на смерть. Расставленные Леной акценты указывают на то, что теоретически (только теоретически; в реальной жизни она оставалась слишком большой эгоисткой) она готова была растить ребёнка без отца (учитывая страшный прогноз) и оставаться с Виталиком до конца (по крайней мере - сознавала глубокую аморальность развода со смертельно больным мужем). Мотивом же развода (надуманным или реальным) объявлялась судьба ребёнка, если он у них родится. Она бросала Виталику в лицо обвинение в том, что их ребёнок унаследует миелолейкоз: так, будто ребёнок уже

родился (больным), и Виталик должен был заранее об этом обязательно знать. На первый взгляд - все разговоры о генетически передаваемом миелолейкозе следует сходу отмести как несусветную чушь (на уровне суеверий). Но не будем торопиться. Сегодня известно не только то, что существует прямая зависимость между облучением и развитием миелолейкоза (что подтвердило научные данные 1970-1980-х годов), но и то, что в значительном числе случаев этот диагноз сопряжён с генетической мутацией одной хромосомы. (Именно поэтому весьма высока вероятность сестёр или братьев заболевших оказаться жертвами той же генетической поломки (мутации). При этом статистика отрицает связанную с явным риском частоту зависимости между миелолейкозом у родителей и развитием его у их детей. Как мне сказали, в те годы об этом ничего не было известно. Все мои источники и консультанты в один голос заявляют, что решающее открытие по поводу специфической хромосомы датируются - самое раннее! - серединой 1990-х годов. Кто же успел поговорить с Леной и сообщить ей такие эксклюзивные

сведения (и, заметим, частично лживые: в той части, что касается вопроса передачи миелолейкоза от родителей к детям)? Даже если неким таинственным образом известное медицинское светило в СССР знало тогда эти факты: кто стал бы с Леной (даже не с её родителями!) делиться эксклюзивными, едва ли не секретными, и особыми сведениями? При том (с поправкой на невероятность) эти факты могли быть известны разве что в Москве и Ленинграде...

Всё это наталкивает на вывод, что кто-то по собственной инициативе провёл с Леной

конфиденциальную беседу, сообщив ей ряд строго научных и вероятно не подлежащих огласке сведений (если они вообще могли быть в те годы известны). Эта беседа если не спровоцировала развод, то в любом случае подтолкнула его.

Этот факт классически ложится в цепочку других загадочных фактов вокруг страшной болезни Виталика.

[241] Лёня к тому времени вернулся из армии, только не в 1984 году, как планировалось (как писал он в 1982 году на недопитой на проводах бутылке водки), а в 1985 или даже в 1986-м. Трудно сказать, сколько времени он провалялся в военных госпиталях. По официальной версии (озвученной им же) он "горел в танке". Было очевидно, что это придуманная история, и что на самом деле случилось что-то совершенно другое. Никаких армейских наград у Лёни не было; никакой связи с армией после демобилизации – тоже (хотя именно в армии он стал пожизненным инвалидом). 2-ю группу инвалидности в Советском Союзе получить было ох как трудно: а он её получил; разумеется, не просто так. Но никогда не рассказывал, что с ним, и Виталик не рассказывал (явно по Лёниной просьбе), хотя по-видимому знал. Следы от ожогов были видны на Лёнином теле, и - еле заметно - некоторая ограниченность в движении. Он вернулся из армии не только инвалидом, но и - как личность - совершенно другим человеком. Что-то в нём оставалось от прежнего Лёни - доброго, смелого, весёлого и преданного, и всё же того Лёни больше не было. Виталик фактически лишился самого близкого друга. Такого друга, как Лёня, у него больше не было никогда.

[242] В Беларуси в начале января 1987 г. не только регулярные войска были приведены в полную боевую готовность (через Бобруйск и по окраине Минска проходили танковые колонны, а по железной дороге к границе перебрасывались военные части), но буквально ночью подняли с постели и призвали всех резервистов.

[243] Симпатичная, умная девушка, фамилию которой не помню.

[244] Юра Шевченко, который пару лет был оператором в группе Карася (Миши Карасёва). Приятный, незлобивый парень, он с большой симпатией относился к Виталику и ко мне. В области звукоинженерии он был большим талантом. Писал стихи, отменно разбирался в музыке. Его уход от Карася в ресторан гостиницы "Юбилейная" объяснялся не погоней за длинным рублём, а был обусловлен кризисом в группе Карася после провала попыток закрепиться в Московской или в Костромской филармонии в качестве членов всесоюзной тусовки звёзд. Пусть работа в Костромской филармонии и не была неудачей, она очертила предел перспектив, а без звёздной мечты ни один творческий коллектив существовать не может.

[245] По-видимому Саша Струпинский, ещё один близкий для Виталика человек (отец Саши был крупным руководителем). Честный, порядочный парень, он мог скрасить жизнь моего брата, если бы между ними завязалась подлинно тесная дружба. К сожалению, таких тесных отношений не завязалось между ними на эмоциональном уровне; Саша был, возможно, слишком холоден с точки зрения Виталика. Ведь дружба как любовь: непредсказуема, нерукотворна. Домашний адрес (из блокнота Виталика): ул. Горького, 37, кв. 21 (зачёркнуто); ул. Пушкина, 186, кв. 89, тел.: 7-64-25.

[246] Яша Каплун, ещё один близкий друг Виталика (Каплун Яша - ул. Рокоссовского, 66а, кв. 42; ул. Рокоссовского, 66а, кв. 24, тел. 7-69-01, 2-33-23 (2-09-72?).

[247] Возможно, это Миша Каган (полукровка): неплохой портретист (предпочитал работы маслом) и неплохой человек. Он жил на Бахарова и долго оставался в близком окружении Виталика. См. также комментарий номер 68.

[248] К Игорю Горелику, который постепенно стал занимать в душе Виталика то место, что __________раньше занимал Лёня Лазарев.

[249] Вероятней всего: Сергей Мельников (художник, дизайнер). Ещё вероятней: Сергей Денисенко - дизайнер, плотник, столяр, менеджер, и т.д. Со временем именно Сергей стал самым близким другом Виталика и его правой рукой в руководстве будущим кооперативом. Одно время, в период сворачивания кооператива, он повёл себя не очень красиво, но с кем не бывает? Зато в самые трагические дни жизни Виталика - в последние месяцы его короткой жизни - он был среди тех немногих, что оставались с Виталиком до конца. Из тех, кого я знал: это Женя Алмаев (навещал Виталика в больнице и дома - хотя и не был его самым близким другом), Иван Макеев, или Маккей (не подвёл в весьма щекотливых делах, оказавшись человеком высоких душевных качеств; резчик по дереву, столяр и плотник высшего разряда, он был также неплохим бас-гитаристом (любителем), и просто хорошим и талантливым человеком, отзывчивым и способным рассмотреть величайшую трагедию там, где другие её "не замечали"), Сергей Денисенко (см. выше; приходил в больницу чуть ли не каждый день); Саша Струпинский (приходил в больницу к Виталику едва ли не ежедневно); Оля Глинская (см. комментарии и текст Дневника); Люда Мартынёнок (см. комментарии и текст Дневника); Наташа Панкратова (см. комментарии и текст Дневника).

[250] Симптомы средней и поздней стадии болезни.

[251] Симптомы средней и поздней стадии болезни.

[252] Все записанные с помощью Виталика мои песни (все кассеты) пропали во время насильственной доставки нас из Варшавы на Ближний Восток. Тогда же пропали медали отца; все фотографии, где я и Виталик с известными людьми (Толкуновой, Львом Лещенко, Ларисой Долиной, Ириной Отиевой, Гуннаром Графом (Грапсом), А. Рабкиным, Марцеллой Лайферовой, Борисом Георгиевичем Миллером, Лёшой Хвостенко, и другими); моя работа "Миф о КГБ" (КГБ глазами простых советских людей) и ещё 4

подобных исследования; машинописные книги "Кто есть Кто в Бобруйске" (список всех бобруйских телефонных абонентов, номенклатурных (руководящих) работников, сотрудников прокуратуры, милиции и КГБ - с адресами, домашними и рабочими телефонами, и многое другое) и "Кто есть Кто в Минске"; и прочие вещи. Эта пропажа словно ещё один трагический знак многоточия...

[253] В 1987 году с прилавков магазинов исчезли уже самые необходимые продукты (которые надо было "доставать" по блату, или выстаивать за ними гигантские очереди): такие, как хлеб, молоко, яйца.

[254] К концу 1980-х в СССР произошло то же, что в Северной Америке (и, частично, в Западной Европе) к середине 1990-х: права потребителей стали игнорироваться, качество товаров резко обрушилось. На рынке товаров (в магазинах, на промтоварных складах, в гарантийных мастерских) царил полный произвол. Однако, в отличие от многих стран Запада, где к концу 1990-х добиться ремонта находящейся на гарантии вещи стало всё трудней и трудней, а починка никогда не производилась на дому, в СССР мастера всё-таки приходили, причём, приходили на дом.

[255] Пенсию по инвалидности.

[256] Тем, кто помнит только страшные ельциновские 1990-е, надо напомнить о горбачёвских 1980-х, когда, кроме своры уголовщины, намеренно выпущенной на народ, всё остальное было как при Ельцине: целые районы оставляли без электричества; в разгар зимы отключали электричество; элементарные продукты нельзя было "достать" без блата или больших денег. Но В БОБРУЙСКЕ и разгул уголовщины уже шёл полным ходом с середины 1980-х, как в других местах с начала 1990-х.

[257] Лёня Перник: имел техническую специальность, но фактически зарабатывал на жизнь игрой в ансамблях. Домашний адрес: ул. Минская, д. 97, кв. 52, тел. 7-69-00 (или: ул. Минская, д. ..., кв. 63, тел. 7-75-70). Ходили слухи о том, что он связан с армией и с МВД. Кафе Берёзка: по-видимому кафе в Бобруйском Доме Офицеров (где я сам долгое время играл на танцах и в кафе).

[258] Корзина (пакет) дефицитных продуктов, выдававшаяся инвалидам и героям войны.

[259] Я по-видимому был на работе.

[260] К Игорю Горелику. Игорь отдал Виталику 3 рубля за пластинку. Как в пословице: отдавать - руками, забирать - ногами. (См. также комментарий 250 (262).

[261] Яша Каплун.

[262] Ради этого Виталик потратил время и силы на ремонт кассетника.

[263] Владимир Сергеевич фон Поссе. Мамин родственник, муж Анны Петровны, маминой троюродной сестры (из Кисиных-Лешчынских). Владимир Сергеевич - известный историк, преподавал в БГУ (Белорусском Государственном Университете) и в Институте Культуры. Внук знаменитого издателя, барона Владимира Александровича фон Поссе, близкого друга Антона Чехова, Максима Горького (Пешкова), и других знаменитых людей. Сын знаменитого историка, Сергея Владимировича фон Поссе, несправедливо обвинённого и погибшего во время сталинских чисток из-за интриг самого Сталина (Иосифа Джугашвили). Приёмный сын прославленного академика Никольского. Доктор исторических наук. Близкий друг легендарного историка Беларуси Анатолия Петровича Грицкевича (моего наставника по истории Великого княжества Литовского и куратора моей монографии Бобруйск, и рецензента моих работ о ВКЛ).

[264] Игорь Гах: инженер-строитель, по должности - прораб, сын фарцовщицы Цили Гах (жены Нёмы Гаха). Хотя по возрасту годился Виталику в отцы, был его достаточно близким приятелем. Самыми знаменитыми из Гахов были две женщины: Зина и Нина Гах.

Зинаида Зеликовна Гах - сводня и сплетница, знала всю подноготную любого из бобруйских евреев не хуже хранителя личных дел из КГБ или из отдела кадров "органов". Тётка Зинаиды до революции была известной личностью, держала харчевню на базаре (в том здании, где после революции был индпошив). Мать Зины - Хася-Миндл Манчик - считалась еврейской колдуньей, за деньги занималась "порчей", наговорами и проклятиями. Её муж - силач Зелик Манчик: балагола (грузовой извозчик) и знатный грубиян. Он регулярно избивал многих, кто попадался ему на глаза, и мог поднять руку на человека лишь за то, что тот на него "косо" посмотрел. О его злобе и бешенстве ходили легенды.

Нина Генриховна Гах (в девичестве Левина (под вопросом) - сводня и живая картотека; за деньги выдавала любую информацию о любом из бобруйских евреев. Бывший врач, она занималась сватовством и сводничеством по собственному почину, пока её талантами (вероятно) не заинтересовался КГБ.

(Клан Гахов в Бобруйске 1970-х-1980-х: Гах Зинаида Зеликовна (мать Нёмы Гах), Гах Абрам М. (отец Нёмы Гах - руководящий работник, член КПСС: домашний адрес - ул. К. Маркса, 162, тел. 7-41-31; Гах Игорь (прораб) - тел. 7-71-40; Гах Вульф (Вэлвл) А. (Абрамович) (покойный) - бывший партиец, заслуженный коммунист, персональный пенсионер, член партии большевиков, член КПСС; Гах Нина Генриховна (жена Вульфа) - известный врач (педиатр, терапевт), мать знаменитого московского кинорежиссёра, создателя фильма "Анна Каренина", еврейская сваха и сводня, с 1982 г. - на крючке у Моссада; домашний адрес: Пушкина, 217, кв. 73, тел. 7-87-11).

[265] Если мне не изменяет память: Лисицына Клавдия Александровна - зав. кафе "Дружба" (Лисицина К. А., Октябрьская, 137, кв. 18, тел. 7-38-69).

[266] Ахмедшин Игорь (правильно: Ахметшин); архитектор, зам. главного архитектора города Бобруйска: А.П.У. Домашний адрес и телефон: Минская, 85, кв. 53, тел. 7-83-31.

[267] Pink Floyd: авангардная рок-группа (США), играли в стиле арт-рок; музыка этой группы сложна для понимания, очень высокого интеллектуально-эмоционального уровня; не все её понимали, но в СССР группа пользовалась огромной популярностью среди интеллектуалов, интеллигенции, работников искусства. В то время качественные записи этой группы были недоступны для рядовых граждан в СССР, считались эксклюзивом, и ценились у меломанов и коллекционеров исключительно высоко.

[268] Ещё одна англоязычная рок-группа, тоже работавшая в стиле, приближённом к арт-року.

[269] Папина мама, Буня Гунина (в девичестве Немец (Niemiec); жила по адресу: ул. Октябрьская, д. 114, кв. 35 тел. (бывший адрес (Зимель Гунин, сын Михаила Ивановича, папин отец, и Буня Гунина (Немец), дочь Виталия (Мстислава, или Иоахима (от "Хаим"), папина мама) и тел.: Октябрьская, 97, тел. 7-56-91). Жила в соседнем с моим доме, в моём же дворе (дома номер 2 Первого кооператива по Октябрьской-Пролетарской).

[270] Соня Купервассер, наша соседка (проживала в соседней с моей квартире (номер 10), мама Вовы Купервассера (см. другие комментарии) и жена Леонида Купевассера (Купервассер Леонид Израилевич - бессменный директор магазина-забегаловки "Пиво-воды" по ул. Шмидта (в районе Фандока), член Первого Жилищного Кооператива (где и проживал по ул. Пролетарская, д. 25, кв. 10), член КПСС.

Подпольный миллионер, имел двух молодых любовниц, был связан с Кешей и Арончиком (постфактум-постмортум: после смерти Леонида и отъезда его супруги в Израиль - новые жильцы нашли при ремонте квартиры чемодан с деньгами). Соня Купервассер - домохозяйка, спекулянтка, фарцовщица. Пролетарская, 25, кв. 10, тел. 7-48-54; новый телефон: 2-48-54.

[271] Ида Тынкова: ещё одна моя соседка. Тынкова Ида Романовна - (ответственный работник); её муж - Тынков Михаил (бессменный зав. складом райпо, народный контроллёр, пропагандист, активист, сталинист по убеждениям, член КПСС); её старшая дочь: Тынкова Лилия (студентка московского университета (МГУ) - я был связан с Лилей близкой дружбой); младший сын - Тынков Яков (студент в Петрозаводске (мореходка). Адрес и телефон: Пролетарская, 25, кв. 2, тел. 7-42-41.

[272] Аня Рейшер: сестра моей жены Аллы; работала диспетчером автостанции "Бобруйск" (рабочий тел.: 7-27-44), жила в районе Шинного комбината.

[273] Лев и Дора: брат моей жены с супругой и детьми (Людой и Таней). Лев работал водителем автопоезда (грузовика и прицепом-трейлером), т.е. дальнобойщиком; Дора - швея. Жили неподалёку от Ани; домашний телефон: 2-32-17.

[274] Двоюродная сестра моей жены Аллы; жила в Глуске, районном центре (фактически __________большом селе) километрах в 40-ка от Бобруйска, училась в бобруйском профтехучилище.

[275] Симптомы болезни - 1987 г.

[276] С Лёней Лазаревым.

[277] Михайлов: Михайлов Юрий - главный художник города Бобруйска (гл. художник

АПУ БССР горисполкома); работал в Архитектурном Управлении. Домашний тел.:

7-74-08, раб. тел. 7-88-60.

Родственник известного в Бобруйске музыканта (ударные) Гены Михайлова и члена одного из самых могущественных в Бобруйске кланов - Михолапа Н. А. (сын Михолапа Александра Ивановича, брат Михолап З. А., племянник Михолапа Владимира Ивановича, кузен Михолапа Л. В. и троюродный брат Михолапов Николая Михайловича, Ольги Михайловны и Анатолия Михайловича (зама генерального директора производственного объединения "Бобруйскферммаш"); депутат, может быть связан с КГБ; позже - работник

горисполкома, член КПСС (Советская, 140, кв. 67, тел. 7-74-08).

[278] Deep Purple: одна из самых популярных рок-групп. Стиль хард-рок.

[279] Грайзель Валера; из записной книжки Виталика: бывший и нынешний сосед,

прежний адрес: Октябрьская, 114, кв. 21 (Первый кооператив, вместе с домом Пролетарская, 25 теперешний адрес: Минская, 51, кв. 56, тел. 7-44-29 (см. также комментарии номер 18, 20).

[280] Матлак Саша - художник; домашний тел.: 7-02-66.

[281] Жарр, Жан-Мишель Андре (Jean-Michele Andre Jarre): французский композитор из Лиона, один из пионеров электронной музыки. Самые известные альбомы: "Кислород" ("Oxygen"), 1979, и "Магнитные поля". Благодаря альбому "Кислород" получил мировую известность.

[282] Дворкин Лёня - хороший музыкант, мульти-инструменталист (баян, аккордеон, бас-гитара), окончил музыкальное училище. Зарабатывать музыкой не смог (толкаться локтями) - подался в настройщики. И тут проявил себя талантливым парнем: был не намного "хуже" Стася (см. соответствующий комментарий). Мягкий, сердечный человек, никогда и никому не отказывал и не делал гадостей, не завидовал и не злословил. Худой, с бородкой, был похож на "испанского графа". Лёня часто болел, хромал на одну ногу. Его ранняя смерть потрясла многих и оставила безутешной его семью.

[283] Белла: мама Аллы Бухштабер (см. другие комментарии).

[284] Заседателева Лена - лучшая подруга первой жены Виталика, Лены Шаровой.

Заседателева выведена в моей "Заводной Кукле". В начале 1980-х у меня с ней

был роман. Заседателева Оля (сестра Лены) - тел. 7-69-82.

[285] Известная американская рок-группа. Играла в стиле хард-рок.

[286] Скорее всего: Мише Куржалову (см. другие комментарии).

[287] Элтон Джон: самый известный английский поп-музыкант, пианист, вокалист.

Он никогда не был в моём вкусе (если не считать песни "YellowBrick Road"). Элтон

Джон: шут, проводник политики властей, обожатель и любимец палачей и тиранов.

[288] Возможно, Виталик неправильно назвал фамилию. Скорее всего -

Зельцерман (Зельцерман Иосиф Моисеевич, врач, домашний адрес:

Октябрьская, 151, кв. 96, тел. 7-78-24; отец Зельцерман Жанны Иосифовны

/медицинский работник/, 1954 г.р., Пролетарская, 5, тел. 7-48-81; кузен

Зельцерман Инессы Борисовны /медицинский работник, зав. отделом

санэпидемстанции, 1944 г.р., домашний адрес: Ульянова, 42, кв. 106,

тел. 3-29-15)/

[289] Опять по-видимому: Мише Куржалову (см. основной комментарий).

[290] С Яшей Каплуном (см. другие комментарии).

[291] Сергей Мельников: дизайнер, плотник, столяр, менеджер, и т.д. Со временем

стал помощником Сергея Денисенко, в свою очередь сделавшимся самым близким

другом Виталика, его правой рукой по руководству кооперативом "ЛИК".

[292] Опорожнил мусорное ведро; люк мусоропровода находился на лестничной площадке, в комнатке рядом с лифтом.

[293] Пункт приёма стеклотары находился через дорогу, на другой стороне ул. Минской.

[294] Саша Струпинский: один из близких друзей Виталика (см. основной комментарий (247).

[295] Саша-официант: давний приятель Виталика, меломан и (по слухам) представитель "секс-меньшинств". Работал официантом в ресторане "Березина".

[296] Почему ни я, ни Виталик не сопровождали маму в магазин "за пайком": сейчас выяснить невозможно. "За пайком": в особый магазин для инвалидов войны на одной из улочек за улицей Октябрьской (в сторону ул. Орджоникидзе), возле площади. В этом магазине "отовариться" можно было лишь по специальным талонам и удостоверениям. Папа никогда не посещал этот пункт и не сопровождал маму. У него не было никакого желания пользоваться привилегированным статусом. Я с неохотой сопровождал маму ("через не-хочу"), потому что стеснялся того же, что и папа, и ещё потому, что приходилось ждать по часу и дольше. Категорически отказаться от походов туда не представлялось возможным: нельзя было позволить, чтобы мама "надорвалась".

[297] К Мише Куржалову (см. другие комментарии).

[298] За 900 рублей (обычно зарплата в СССР составляла тогда около 110 рублей).

[299] Ещё одно свидетельство некого фатума, проклятья, сгущённого облака чего-то враждебного "над нашими головами". За детским питанием я ходил почти каждый день в "домовую кухню", недалеко от дома родителей и Виталика. По дороге сдавал стеклотару в приёмный пункт в подвале жилого дома на ул. Гоголя (угол Гоголя и Октябрьской).

[300] Мама знала про усилитель. Она позвонила мне, просила отговорить Виталика: не доверяла Мише Куржалову. Я уже высказал Виталику своё мнение, и знал, что нет смысла вторично затевать разговор.

[301] Из телефона-автомата.

[302] Лёня Лазарев к тому времени зарабатывал очень неплохо, и был в состоянии нанять такси - или даже машину с грузчиком. К тому же в "Горизонте" в тот период была услуга доставки на дом (за сравнительно небольшую плату). Но - кто знает, каковы были обстоятельства и как всё происходило в действительности? Поэтому моя ремарка не является суждением или оценочной категорией.

[303] Разобрать, что там написано - не удалось.

[304] Как я ни настаивал, чтобы Виталик не приближался к тем, кто болеет: он не слушал. Не в его силах было преодолеть потребность в общении и желание поддержать, приободрить заболевших родственников и друзей.

[305] Столовая номер 18, бухгалтерия \- 7-34-86.

[306] Сын Цили Гах (Игорь); инженер-строитель; по должности - прораб. Меломан и резчик по дереву и столяр (любитель). (см. подробней в комментарии номер 266)

[307] Производственный и организационный отделы Треста Столовых и Ресторанов (зав. Произв. Отделом -Коршунова (дочь майора КГБ), зав. Организ. Отделом - Нартымов (кавказский еврей): совмещённый телефон обоих отделов (в одной комнате): 7-36-29.

[308] Для одной из столовых, оформлением которых (дизайном) занимался Виталик.

[309] Света - соседка родителей и Виталика (из дома номер 51 по ул. Минской); дочь настройщика Стася, поляка по происхождению. Красивая женщина, бескорыстная и добросердечная. Делала много добрых дел нам и Виталику. Была мастерицей на все руки: шила, вязала. Категорически отказывалась от вознаграждения за свои услуги (помощь).

[310] В конце 1980-х советская фирма "Мелодия" и другие предприятия грамзаписи выпустили интересные инструментальные и хоровые обработки идишистских песен ("еврейских" на германском языке). Пластинки, которые взял к себе Яша, были из моей коллекции (которая насчитывала около тысячи пятьсот пластинок).

[311] "На 25 тысяч советских рублей". В связи с растратой, любопытно привести весь список руководства ТСР:

Трест Столовых и Ресторанов (213800, ул. Комсомольская, 25):

\---- Директор (Криштул Наум Ефимович, член КПСС): 7-37-63 (раб. тел.)

домашний телефон и адрес: Интернациональная, 53, кв. 4, 7-87-52

\---- Зам. директора (Виноградов (родственник Криштула, Голубицкого,

Соскина и Минеевой): 7-30-80 (раб. тел.)

\---- Бухгалтерия (Каган Эсфирь Лазаревна (родственница Минеевой,

Соскина и Кагана И. А.; заместитель: Шарец Софья Самуиловна,

родственница Криштула, Каган, Соскина и Минеевой): 7-33-95 (тел.бухг.)

\---- Приёмная (секретарь - Людмила Георгиевна): 7-37-63

\---- Отдел техники и профсоюз: 7-29-96

\---- Партком: 7-49-09

\---- Электрик (Миша (Моисей) Кацнельсон; домашний адрес и телефон:

ул. Островского, д. 54, кв. 10, телефоны: 7-79-32, 2-72-59)

\---- Гараж (начальник - Аронов (сын Абрама Израилевича?

(руководящего работника (в торговле); водитель администрации

ТСР - Валера Горелик): 7-45-31

\---- Производственный и организационный отделы

(Коршунова (дочь майора КГБ) и Нартымов (кавказский еврей): 7-36-29

\---- Плановый отдел (Майзель Сара Иосифовна (вероятно родственница

Майзель Галины Михайловны): 7-30-80 (раб. тел.)

\---- Отдел кадров (Волин Ефим Израилевич, бывший сотрудник КГБ):

7-30-80 (раб. тел.)

\---- База снабжения (Майзель Галина Михайловна

(дочь Михаила Исааковича, торгового работника, члена КПСС): 7-32-24

\---- Склад Љ 1 (Евнин Лев Наумович, член КПСС (дочь училась в Средней

Школе Љ 5), 1948 г.р.): 7-27-96 (раб. тел.); домашний адрес и телефон:

К. Маркса, 147, тел. 7-53-15

\---- Физкультурный организатор: Илья Израилевич

\---- Стройгруппа (начальник: Голубицкий Семён (Израилевич или Моисеевич);

нормировщица: Клекель Лариса Вульфовна (Владимировна): 7-32-01

(телефон стройгруппы); домашний адрес и телефон Клекель:

ул. Островского, 52, кв. 24, 7-74-16

\---- Художественная мастерская (Гунин Виталий Михайлович): 3-63-71

\---- Зам. директора по строительству (Рузин Михаил Абрамович): 7-32-24

\---- Зам. директора БТСиР

(Минеева (Соскина) Янина Григорьевна,

сестра Соскина Иосифа Гиршевича

и племянница Кагана Исаака Абрамовича

(торгового работника на руководящей должности): 7-30-80

\---- Зам. по организации труда и (он же) зав. столовой Љ 16

(Иосиф (Осип) Григорьевич (Гиршевич) Соскин, брат Минеевой): 3-53-34

\---- завхоз Треста Столовых и Ресторанов (Фомиченко,

родственник (по жене) Голубицкого Семёна Израилевича) - тел. 7-45-31

\---- инженеры стройгруппы: Пётр Абрамович, Матвей Исаакович

[312] Симптомы болезни (1987 г.).

[313] Симптомы болезни (1987 г.).

[314] Гораздо ниже их рыночной стоимости. Саша-официант: см. другие комментарии.

[315] Разобрать не удалось.

[316] Руководителю стройгруппы Треста Столовых и Ресторанов. Голубицкий Семён Моисеевич (или Семён Израилевич) - начальник стройгруппы. Адреса и телефоны: Социалистическая, 97, кв. 2, тел. 7-20-53, Социалистическая, 97, кв. 1, 7-50-39; позже: тел. 7-80-08 (адрес не известен, но возможно: Октябрьская, 144, кв. 24 (дом на площади (Октябрьская-Горького).

[317] Симптомы заболевания (1987) и предчувствие нового обострения.

[318] Я был в гостях, где почти ничего не ел (кроме фруктов (яблоки и апельсины). С этим отравлением связана весьма подозрительная история.

[319] От Игоря Горелика.

[320] Из стран "социалистического лагеря". Вероятно, речь идёт о "Вермоне" и других вещах.

[321] В феврале 1987 г. по __________каким-то причинам из Треста Столовых и Ресторанов уволилось примерно 11 человек "низшего звена": все молодые люди не еврейского происхождения (странная история). По слухам: все они уволились из-за систематических нарушений в выплате заработной платы (Криштул, директор Треста, и бухгалтерия регулярно задерживали зарплату, занижали её, мошенничали с начислением и подсчётом рабочих часов, и т.п.).

[322] Пенсию по инвалидности.

[323] Виталик до сих пор не мог забыть Аллу Бухштабер (по-видимому его первую любовь) и то, что он считал её предательством.

[324] Анализ крови (7 февраля 1987).

[325] Этот случай с Виталиком вполне укладывается в историю с массовым уходом из Треста Столовых и Ресторанов всех работников-не-евреев (работников нижнего звена), и подтверждает слухи о том, что они уволились из-за манипуляций администрации Треста ("синагоги в полном составе") с их заработной платой (см. комментарий номер 323). Виталик неоднократно ходил на приём к директору Треста Столовых и Ресторанов, Криштулу Науму Ефимовичу, по поводу невыплат или недоплат, но в итоге вынужден был просто уволиться из Треста, что подтвердило всеобщее мнение ("в этой "синагоге" правды не найдёшь).

[326] Виноградов - заместитель директора Бобруйского Треста Столовых и Ресторанов (Криштула) и родственник других руководителей Треста Столовых и Ресторанов: самого Криштула, Соскина, Минеевой и Голубицкого.

[327] Стенд с напыщенными и формальными "социалистическими обязательствами".

[328] Минеева Таня: зам. директора Бобруйского Треста Столовых и Ресторанов по наглядной работе, и (она же) - зав. детским кафе "Алёнушка". Минеева Таня: дочь Минеевой Янины Григорьевны - зав. одного из отделов Треста Столовых и ресторанов, и позже: зав. Отделом Кадров треста.

[329] Не могу вспомнить: мы с Виталиком или Лёня ездил в Ригу. По фотографиям восстановить события также не представляется возможным: огромная часть фотографий пропала.

[330] В Детское кафе (где сначала техником, потом зав. кафе была дочь Янины Михайловны Минеевой (зав. Отделом Кадров Треста Столовых и Ресторанов - Таня Минеева).

[331] Секретарша Криштула Наума Ефимовича: директора Треста Столовых и Ресторанов.

[332] Мороз Сергей: радиомастер, специалист по электронике тогдашнего времени (телевизоры, приёмники, усилители, звуковые колонки, кассетники, электронные музыкальные инструменты, и т.д.) высшего класса; звукоинженер, меломан, звукооператор; работал в рок-группе Карася (Миши Карасёва) звукооператором; отец Сергея - крупный начальник. Домашний адрес и тел.: ул. Ульянова, д. 74, кв. 44,

тел. 3-02-54.

[333] От меня: По каким-то внутренним причинам Виталик пишет не "от Лёвы", но "от Аллы". (Возможно, меня тогда не было в Бобруйске: я мог отвозить в Минск курсовую работу, или ездить в Институт Культуры в связи с манипуляциями администрации, систематически терявшей мои курсовые работы и регистрацию сдачи экзаменов, и, с помощью этих трюков, провоцировавшей неоплаченную сессию.)

[334] Это мог быть Игорь Иванов, Игорь Гах или Игорь Френкель. Скорей всего это был Игорь Гах.

[335] Симптомы заболевания (1987 г.).

[336] К Игорю Горелику (в армию). Из записной книжки Виталика: Горелик Игорь

ул. Орджоникидзе, 6, кв. 39, тел. 3-10-00; в армии: 692519 РСФСР, Приморский Край,

Уссурийск-19, в/ч 06426; в Минске: Белорусский Государственный Университет,

факультет истории, 1 курс, 1 группа, корпус на площади Ленина, расписание на 5-м этаже;

общежитие: ул. Свердлова, 34, комн. 85, общежитиеЉ 1 университета, исторического факультета, телефон в Минске: 47-93-14.

[337] Это был плохой симптом. Симптом нарастания внутреннего разлада и отчаянья. Возможно, если бы не эта внутренняя опустошённость и тоска по чему-то большому и прекрасному: Виталик мог ещё жить и жить, хотя бы ещё несколько лет. Но возможно, что эта опустошённость и внутренний разлад были следствием не только чудовищной и абсолютной несправедливости, и вынужденности заниматься мелкими и бессмысленными с точки зрения художника делами, но и генетических мутаций в его организме (прогрессирования смертельной болезни). Возможно, то страшное, что происходило в нём на биохимическом, на клеточном уровне: посылало холодящие кровь импульсы в сознание.

С одной стороны зарядку в тот период Виталику делать вроде бы было "незачем" (он целыми днями был на ногах, обходил и объезжал весь город), а - с другой стороны - серия специальных упражнений, разработанная кем-то из врачей, лечивших Виталика в Минске: по-видимому одно из тех ухищрений, которые, по словам мамы, "держали Виталика на этом свете".

[338] Даманский: район, названный в честь уничтоженного во время военного конфликта с Китаем острова на Амуре. Иными словами: район Белорусского Шинного Комбината (производственное объединение Бобруйскшина). Этот район находится по Минскому шоссе, "на другом конце" города: то есть Лёня с Виталиком прошли очень значительное расстояние.

[339] Это одна из причин, по которой Лёня Лазарев так и не смог перевоплотиться снова в "прежнего Лёню" (см. другие комментарии). Полина - сначала "Лёнина девушка", потом невеста, и потом жена - отличалась излишней любовью к денежным знакам, завистливым и сварливым характером, и всем комплексом специфической "бобруйско-жмериновской" ментальности.

[340] Речь идёт, скорее всего, не об Алле Бухштабер, но о длинноногой красавице Алле: будущей жене Игоря Горелика.

[341] Где были все эти "друзья", когда лишь одно - пересадка костного мозга - могло спасти Виталика? Пересадка костного мозга, которую практиковали только за границей.

После того, как средства в Германии и во Франции были обещаны (гарантированы; мне удалось убедить многочисленные организации в исключительной гуманитарной необходимости, и в том, что Виталик исключительно талантливый человек), нужно было только одно: вызов. Все эти "друзья" устраивали визы себе самим, своим приятелям и родственникам - но ни один не позаботился о том, чтобы вызов дошёл до Виталика. И даже после их отъезда на постоянное место жительства в Соединённые Штаты, Канаду, или Израиль: никто из них не постарался добиться выезда для Виталика. Да, некоторые высылали приглашения, но эти документы изымались советской либо израильской стороной, и требовалось всего лишь ударить палец о палец, чтобы передать с курьером вызов, какой я или Виталик могли бы получить из рук в руки в Минске, Москве, Петербурге или Бобруйске. Эти "казённые" вызова, организованные самыми близкими друзьями Виталика через организации, заинтересованные в доставке иммигрантов в Израиль, напоминали сиротское платье или краюху хлеба из Армии Спасения. Неужели Виталик не заслужил "персональной", а не формальной "визы"-"отписки" (приглашения)? Некоторые из этих "друзей", которые до отъезда уже сделались израильскими функционерами на советской территории - "комиссарами" Сохнута, Бейтара, Маккаби, и

других глобальных израильских организаций, - имели огромную власть и эксклюзивное право (возможность) организовывать переправку в Израиль "особо важных" людей (фактически: на их личное усмотрение). На фоне уже этого одного все остальные предательства не стоит перечислять.

После того, как Виталика не стало: кто из них помог с установкой памятника, с ремонтом ограды, кто хоть палец о палец ударил для увековечения его памяти? На фоне моей полнейшей беспомощности в практических, житейских делах, моей нищеты - их безразличие к памяти близкого друга многое говорит об их более потребительском, чем искреннем отношении к моему брату при его жизни.

Я обращался к ним за помощью в организации выставки его творчества (резьбы по дереву, живописи и графики), продажи его работ, и к некоторым (1990-е годы) за помощью в организации посвящённого его творчеству вэб сайта (места на сервере: сами страницы сделаны мной на профессиональном уровне). Никто не помог. И только

такие отзывчивые и сострадательные люди, как Иван Макеев (резчик по дереву и музыкант), Евгений Алмаев (гениальный художник, резчик по дереву, автор потрясающих работ декоративно-прикладного искусства, совсем недавно безвременно ушедший от нас; его гибель во многом напоминает гибель Виталика!), Фёдор, Антон, Валентина (не могу назвать их фамилий), и другие: сделали всё, что было в их силах, и, в отсутствие близких родственников, ухаживали за могилой.

Мой дядя (папин брат), совсем не богатый человек со слабым здоровьем и в пожилом возрасте, неоднократно ездил из Минска, чтобы покрасить ограду на кладбище и убрать вокруг памятников моего отца и брата Виталия.

Пока мама была жива, она - практичный и общительный человек - находила людей в Бобруйске, которым платила за уборку на кладбище.

[342] Имеется в виду горбачёвская перестройка: крупнейшие за всю историю СССР социально-политические и экономические реформы. Горбачёв провозглашал обновление и возрождение Советского Союза, его демократизацию, гуманизацию, ратовал за более справедливое общество: а на деле происходило нарастание несправедливости, коррупции, уничтожение системы образования и медицинской помощи, маргинализация лучших людей, нивелирование национальной идентичности в трёх славянских республиках и в Латвии, и разрушение тысяч памятников истории и культуры. Виталик использует приём каламбура (два значения слова "перестройка"), когда он с горечью пишет о варварском

разрушении исторического центра Бобруйска.

[343] Не ирония ли судьбы и не истинное ли лицо "теневой" стороны горбачёвского режима: то, что именно во второй половине 1980-х был разрушен чуть ли не весь исторический центр старого Бобруйска - всё, что ещё сохранилось после сталинского и хрущёвского культурного геноцидов?

[344] Ремарка редакционная.

[345] Виталик задумывается о своей собственной трагической судьбе: о том, сколько ему самому осталось дней на этом свете - он думает о своей смертельной болезни.

[346] Рубцов - один из самых талантливых художников Бобруйска (если не самый талантливый), автор немного загадочных, метафизических, эзотерических работ.

[347] Инженер-строитель из стройгруппы Треста Столовых и Ресторанов (начальник: Голубицкий Семён Моисеевич (или Израилевич).

[348] Трудно поверить в то, что Виталик, не имея никакого технического образования, и в двадцать с чем-то лет самостоятельно вник во все эти специальные предметы, изучил __________(смог разобраться в них!) такие тонкости, стал экспертом по инженерно-строительным проектам. Он выполнял чертежи строительных элементов (перекрытий, полов, потолков, балок, несущих конструкций, подвесок...) и декоративных элементов в связке со строительными компонентами на уровне хороших стандартов. Это всё (как и

многое другое) показывает, насколько талантливым и добросовестным человеком он был.

[349] Матвей (Матвей Исаакович): ещё один строительный инженер стройгруппы Треста Столовых и Ресторанов.

[350] Мороз Сергей: смотрите другие комментарии (334).

[351] "Нестерка" - кафе-ресторан (ул. Орджоникидзе (в сторону Шинного Комбината), 20, тел. 7-30-92, 7-11-70).

[352] Миша Кацнельсон: инженер, меломан, член бобруйского "полусвета", один из круга "золотой молодёжи". Миша Кацнельсон был почти что соседом Виталика.

[353] Магнитофон Виталик отремонтировал для секретарши Криштула - директора Треста Столовых и Ресторанов - Людмилы Георгиевны.

[354] Кафе "Дружба": ул. Интернациональная, 49, тел. 7-24-86 (находилось недалека от кафе "Юбилейное" (ул. К. Либкнехта, 64, тел. 7-79-46). Такой режим работы и деятельности мог свалить не только смертельно больного человека, как Виталик, но и здоровяка. Виталик взвалил на себя непосильную ношу. Это случилось во-первых из-за его благородства и ответственности, и серьёзнейшего отношения к работе, и во-вторых из-за подсознательного стремления "забыться в работе", боязни остаться один на один со своими трагедиями.

[355] Шевченко Юра: см. другие комментарии (246). Ресторан "Юбилейный": ресторан гостиницы Интурист - "Юбилейная" - стал самым роскошным и эксклюзивным рестораном в городе, потеснив рестораны "Бобруйск" (ресторан гостиницы Бобруйск: Советская, 97 / 25, тел. 7-29-40, директор: 7-27-50), "Березина" (ул. Социалистическая, 65, телефоны: 7-69-46. 7-25-66 (зал); 7-46-10 (директор, бухгалтерия), и рестораны железнодорожных станций Бобруйск (Привокзальная Площадь железнодорожной станции Бобруйск (ул. Интернациональная (конец), телефоны: контора - тел. 7-76-96, 7-76-20; коммутатор 47 (просить кухню) и Березина (Привокзальная Площадь (станция Березина), тел. 7-94-236).

[356] Это была ещё одна невыносимая для Виталика трагедия: то, что у него не было детей.

[357] Леопольд: имя кота из знаменитого мультфильма.

[358] Отец Лены симпатизировал Виталику, но её мать была настроена категорически против.

[359] Часть страшного пути, видимо, была проделана на троллейбусе.

[360] Симптомы заболевания (1987).

[361] Или к Филимонову Коле, радиомастеру; или к Зубрякову Коле, резчику по дереву - на улицу Гастелло.

[362] Вряд ли стоит сомневаться в том, что Марина не случайно оказалась в одном троллейбусе с Виталиком именно тогда, когда он ехал в ЗАГС расторгать брак: именно Марина, которая и познакомила их с Леной. Ещё до знакомства Виталика с Леной у меня возникли серьёзные подозрения. Марина, девушка еврейского происхождения, в течение нескольких лет нашего с ней знакомства оставалась человеком-загадкой. Виталик аккуратно и неизменно записывал в свой телефонный блокнот имена, фамилии и адреса всех, с кем его сводила судьба (отнюдь не потому, что собирал "досье": это было следствием его привычки с юности к ясности, чёткости, дисциплине и порядку). И только фамилию Марины ни он, ни я не знали.

Странно и то, что не только я, но по-видимому и Виталик (приятельствующий с ней) \- не знали ни её адреса, ни домашнего телефона. Телефон, который она сообщила, как я полагаю, был телефоном родственницы, соседки или подруги (её всегда надо было звать

или передавать сообщение). Однако я уверен, что знаю дом, в котором она жила. Это был один из домов на улице Орджоникидзе, которые бобруйские "знатоки" считали домами особого отдела армии. Кого ни возьми из этих домов: человек либо служил в войсках МВД, либо в ВДВ, либо в особом отделе армии, либо это был отставник, до демобилизации бывший политруком или особистом.

Вероятность того, что любой взрослый житель этих домов имеет отношение к зловещим структурам внутри армии была не ниже 60%, а учитывая зашифрованную во многих номерах телефонов персональную информацию: до 90%. Когда же в мои руки попали особые списки, вероятность установить личность связанного с этими зловещими структурами человека стала ещё выше. Не потому ли Марина скрывала свою фамилию и номер телефона?

Странный круг её общения (дети из семей высшей номенклатуры города, полковников и генералов, и, одновременно: взрослые (старше её лет на 10-20) мужчины из оппозиционной советскому режиму интеллигенции, или из религиозных евреев-националистов), её подозрительные намёки, вопросы и провокации, её специфическое поведение и реакции: всё вызывало какую-то неприязнь и даже страх, как будто она была связана с чем-то ещё более зловещим, чем даже КГБ.

Обращают на себя внимание "случайные" появления Марины в дни судьбоносных, ключевых событий в нашей жизни: в день Чернобыльской аварии (катастрофы), когда погиб муж Аллиной сестры (Ани); в день отъезда Виталика с Леной в Ригу; в день, когда в 1986 г. у Виталика началось обострение; в день, когда Лена объявила Виталику, что расстаётся с ним; в день развода Виталика с Леной; в день папиной смерти; в момент нашего с Виталиком возвращения из поездки в Польшу (когда у Виталика началась последняя, терминальная стадия его смертельного заболевания).

Не только Марина жила в одном из "особистских" домов на улице Орджоникидзе, но и сама Лена Шандригось.

И тут обращает на себя внимание находящиеся между собой в связке несколько явлений. Смертельное заболевание крови у Виталика развилось в период трений с военкоматом и на фоне обвинений его в "симуляции" (с целью уклониться от службы в армии) и угроз смертью. При том, врачи и представители военкомата бросали ему в лицо одни и те же обвинения. И вот, Марина, познакомившая Виталика с Леной, и сама Лена: оказывается, живут в "связанных" с армией домов. С одной стороны, тогда логичней было бы больше "подозревать" первую жену Виталика, дочь полковника на генеральской должности, однако, это только на первый взгляд. В Бобруйске, где на 260 тыс. собственного населения приходилось, как говорили, 150 тысяч (по другим подсчётам 200 тысяч) военных, встретить девушку из семьи военного офицера было вполне естественно, и, кроме того, военные военным рознь (политруки и особисты: это как "на гражданке" сотрудники КГБ).

Всё это ни в коем случае не означает однозначно, что вторая Лена (Лена Шандригось) была стукачкой и сотрудничала с какими-то из "органов". Нет, вся цепочка рассматриваемых совпадений и фактов просто серьёзно усиливает вероятность того, что Леной (особенно учитывая её индивидуальность) могли достаточно легко манипулировать, и что её родители (оба, или, возможно, только её мать) могли быть

посвящены в заговор.

Кстати, там же, на улице Орджоникидзе (и в одном из связанных с армией домов) жил Игорь Горелик (см. посвящённые ему комментарии): единственный из окружения Виталика, кто не пострадал за время службы в армии.

[363] Виталик имеет в виду не только очередное обострение заболевания крови, но и тогдашнее его психологическое состояние.

[364] В Москве маме прооперировали глаз по поводу глаукомы.

[365] Приведу здесь ещё раз комментарий из предисловия, где написано о Лене:

Когда в 1986 г. у него случилось очередное обострение, она объявила, что им надо расстаться.

Непосредственно до этого её заявления (или сразу же после него) она могла сделать аборт. Здесь есть одно очень любопытное обстоятельство. Лена обвинила Виталика в том, что он скрыл от неё свой диагноз (а он не скрывал), но это была лишь преамбула обвинения. Главный же смысл его заключался в том, что, по её словам, скрыв свой диагноз (что не было правдой), Виталик утаил, якобы, то, что у них родится больной ребёнок, обречённый на смерть. Расставленные Леной акценты указывают на то, что теоретически (только теоретически; в реальной жизни она оставалась слишком большой эгоисткой) она была готова растить ребёнка без отца (учитывая страшный прогноз) и оставаться с Виталиком до конца (по крайней мере - сознавала глубокую аморальность развода со смертельно больным мужем).

Мотивом же развода (надуманным или реальным) объявлялась судьба ребёнка, если он у них родится.

Она бросала Виталику в лицо обвинение в том, что их ребёнок унаследует миелолейкоз: так, будто ребёнок уже родился (и родился больным), и Виталик должен был об этом обязательно знать.

На первый взгляд - все разговоры о генетически передаваемом миелолейкозе следует сходу отмести как несусветную чушь (на уровне суеверий). Но не будем торопиться.

Сегодня известно не только то, что существует прямая зависимость между облучением и развитием миелолейкоза (что подтвердило научные данные 1970-1980-х годов), но и то, что в значительном числе случаев этот диагноз сопряжён с генетической мутацией одной хромосомы. (Именно поэтому весьма высока вероятноть сестёр или братьев заболевших оказаться жертвами той же генетической поломки (мутации). При этом статистика

отрицает связанную с явным риском частоту зависимости между миелолейкозом у родителей и развитием его у их детей.

Если я не ошибаюсь, в те годы об этом ничего не было известно. Все мои источники и консультанты в один голос заявляют, что решающее открытие по поводу специфической хромосомы датируются - самое раннее! - серединой 1990-х годов. Кто же успел поговорить с Леной и сообщить ей такие эксклюзивные сведения (и, заметим, частично лживые: в той части, что касается вопроса передачи миелолейкоза от родителей к детям)? Даже если каким-то таинственным образом некое медицинское светило в СССР знало

тогда эти факты: кто стал бы с Леной (даже не с её родителями!) делиться эксклюзивными, едва ли не секретными, особыми сведениями? При том (с поправкой на невероятность) эти факты могли быть известны разве что в Москве и Ленинграде...

Всё это наталкивает на вывод, что кто-то по собственной инициативе провёл с Леной

конфиденциальную беседу, сообщив ей ряд строго научных и вероятно не подлежащих огласке сведений (если они вообще могли быть известны в те годы). Эта беседа если не спровоцировала развод, то во всяком случае подтолкнула его.

Этот факт классически ложится в цепочку других загадочных фактов вокруг страшной болезни Виталика.

(Даже если предположить, что Лена просто сама придумала подоплёку всех своих упрёков и претензий, всё равно они слишком точно укладываются в канву более поздних академических открытий и теорий).

[366] Я был тогда категорически против. Когда начались перебои с поступлением миелосана в аптеки и медицинские учреждения, всё ещё существовали другие варианты.

Была, например, возможность "доставать" миелосан через Анну Петровну и Владимира Сергеевича Поссе (в Минске, где я бывал каждую неделю). Доставка миелосана из такого макабрического города, как Могилёв, казалась чудовищным предприятием (самый зловещий город в Беларуси по атмосфере, "замороженному" времени, жуткому консерватизму и архаике ментальности его жителей). Не доверяя "Могилёву" во всём, я,

одновременно, не доверял окружению Лены, её связям (особенно учитывая её "детскость") и бдительности. Я уже не помню, как и каким образом она "доставала" миелосан (или, может быть, просто покупала его в аптеке (в Могилёве, областном городе, снабжение аптек лекарствами могло быть гораздо лучше), но, если, к примеру, та или иная подруга предложила бы ей помощь (сама - вместо Лены – ходила бы за миелосаном): Лена не стала бы возражать.

//ДОПОЛНЕНИЕ (гораздо более позднее замечание): я несколько раз пытался убедить Валентину Толкунову, с которой был хорошо знаком, избегать Могилёва, но она меня не послушала. Возможно, именно Могилёв имеет самое непосредственное отношение к её

ранней смерти.//

[367] Этот случай дополнительно характеризует Лену Шандригось совершенно определённым образом.

Первая жена Виталика, Лена Шарова, никогда не опустилась бы до такого. Обыск был произведён по всем правилам. Даже тайник под днищем тумбочки письменного стола Лена обчистила.

Пропали навсегда не только ценнейшие фотографии и документы Виталика, но и мои фотографии, рукописи и документы. Лишь позже я сообразил, что Лена пошуровала не только в комнате Виталика, но и в спальне моих родителей, в зале: везде. Пропали мои заметки о садизме и крайней жестокости библейских текстов, список машин высших руководителей города Бобруйска, вырезки из газет, и другие материалы.

Единственные фотографии Лены Барановой, Нелли Веразуб, Аллы Басалыги и Софы Подокшик (которые оставались у Виталика не потому, что я не доверял своей Алле (она ни единого раза не подала повода), а потому, что после моей женитьбы всё как-то руки не доходили пересмотреть, перебрать всё и отнести к себе) - исчезли навсегда. Только потом обнаружилась единственная уцелевшая фотография Софы.

[368] К Дню Советской Армии.

[369] С этой куклой Ина (её имя - на польский лад - пишется с одним Н) не расставалась никогда.

[370] Эсфирь Иосифовна (фамилию не помню): близкая подруга мамы; учительница; во время войны была на фронте; очень своеобразная женщина - всегда с сигаретой - миниатюрная, но не низкого роста; она была честным и порядочным человеком.

[371] Речь идёт о Саше Струпинском.

[372] Моя жена Алла.

[373] В кафе "Алёнушка".

[374] В тот период качественные товары и стильная одежда стали таким дефицитом, что даже за ношеные вещи можно было получить в комиссионном магазине хорошие деньги. Когда на "толчке", через доски объявлений или мелкие местные газеты люди начинают продавать старьё по ценам новых товаров: это один из индикаторов неблагополучного (даже катастрофического) состояния общества.

[375] К папе на работу (в фотоателье на втором этаже углового дома на перекрёстке улиц

Социалистической и Карла Маркса, где папа был заведующим и ведущим фотографом).

[376] Трест Столовых и Ресторанов (находился по адресу: ул. Комсомольская, 25 (недалеко от папиной работы).

[377] Из Москвы.

[378] Сосед Виталика; фамилию не помню.

[379] Горчичник на область сердца: может снять сердечный приступ.

[380] Оригинальная пунктуация. Только этим Виталик выразил своё возмущение. Если папу хотели добить: то его добили этими 30 минутами "оформления" ("процедуры"; не зря это слово Виталик в своём Дневнике взял в скобки).

[381] Морзоновская больница буквально напротив моего дома (наискосок, на другой стороне Пролетарской (угол Октябрьской).

[382] Мамин знакомый врач: один из лучших в городе кардиологов.

[383] Рахиль Вениаминовна: Иля Палей (жена Гейкера). См. примечания номе 88, 89, и другие.

[384] Директору Треста Столовых и Ресторанов.

[385] Тут пропущено какое-то слово. К производственному объединению "Бытуслуги" относилась фотография, ведущим фотографом и заведующим которой был отец. Он был заслуженный фотограф, ударник труда, имел грамоты и награды. Из фронтовых наград у него была медаль "За Отвагу!", орден Славы II Степени, орден Победы, и другие ордена и медали.

[386] Председатель Местного Комитета (месткома). Чуть выше среднего роста; ответственный; искренне сочувствовал, сопереживал.

[387] В Ригу: Любе Калбановой (Маханик), нашей двоюродной сестре (см. другие комментарии). В Минск: Фиме, папиному младшему брату и нашему дяде. Толя, средний брат, жил в Бобруйске и пришёл к нам в тот же вечер.

[388] Трудно сказать, включала ли она меня в это горестное "Мы" ... ...? ...Мама иногда говорила, имея в виду папу, "есть с кем "повернуться". Виталик один пошёл в этом отношении в родителей. Тем тяжелей должно было быть у них на сердце.

[389] Гена Лак: мой одноклассник и близкий друг (по школе (Средняя Школа номер 5 (бывшая дореволюционная Гимназия номер 1), сильный физически парень; Валера Шумский: мой одноклассник и близкий друг (по школе (Средняя Школа номер 5), поклонник моей двоюродной сестры Любы Калбановой (Маханик), чемпион

Европы по плаванию (3-е место) среди юниоров, атлет; Киря: Сергей Шамало, техник (химик) и музыкант (ударные инструменты), очень приятный и добрый парень (см. также другие комментарии), "качок" (атлет); Саша Матлак: художник, приятель Виталика; Яша и Лёня: Яша Каплун и Лёня Лазарев - друзья Виталика (см. другие комментарии).

[390] Деревянную тумбу с табличкой, именем покойного: на первые недели или месяцы, пока не поставлен каменный (гранитный или мраморный) памятник.

[391] Годин Аркадий Григорьевич, по прозвищу Сипик. Фотограф, работал вместе с папой; немного подленивался, вынуждая папу (с его больным сердцем) выкладываться, пахать "за троих". Жил по адресу: Пушкина, 69, тел. 7-58-54; позже переехал в микрорайон, ближе к Шинному Комбинату, номер телефона изменился: 3-74-01.

[392] Табличку с надписью для надгробной тумбы.

[393] Чьей-то рукой (моей?..) приписано: "лицо того, что было папой".

[394] Он был кем-то вроде главы похоронного братства.

[395] Рядом с папиным отцом и моим дедушкой, Зимой Михайловичем Гуниным.

[396] Рослик: приятель Виталика.

[397] Сиротин Модест Вульфович - шеф-повар ресторана "Бобруйск", связан с высшей номенклатурой города и с уголовной средой; имеет влияние на местных воров в законе и на всю партийную элиту; по слухам: кроме ресторана "Бобруйск", заправляет делами ресторана в Титовке (окраина города, или, точнее, пригород за пределами города Бобруйска - за рекой Березиной (на другой стороне реки), где в основном живут оседлые цыгане); по слухам же: у Модеста есть шикарный дом в Титовке (кроме элитной квартиры

в городе), записанный как "дача".

[398] В ресторан "Бобруйск": по-видимому, с запиской от Модеста.

[399] Абрамича: сводный (по семейной легенде) брат дедушки Зимы, уже очень престарелый человек. Он в то время еле ходил.

[400] Тётя моей жены, Аллы.

[401] Ещё одна тётя моей жены.

[402] Моя жена, Алла, и её сестра, Аня.

[403] Пожилая соседка, очень сочувствующая маме.

[404] Алла: моя жена.

[405] Новые художники: после того, как группа молодых художников демонстративно уволилась из Треста Столовых и Ресторанов (см. предыдущие комментарии и разъяснения), набрали новых.

[406] Костюковичи: село Бобруйского района.

[407] Виталик не знал тогда, что делает эскиз ограды на свою собственную могилу.

[408] В Минском Институте Культуры или в минской консерватории (где я тоже параллельно сдавал экзамены \- экстерно, - но диплома не получил).

[409] На время моей сессии моя жена Алла уехала с Инночкой к родственникам в Глуск (районный центр в 35 км от Бобруйска, окружённый густыми лесами и реками). Я приезжал туда в конце каждой недели, а потом сразу же отправлялся в Бобруйск (не хотел оставлять квартиру без присмотра надолго (в будние дни Виталик присматривал за ней), проводя в дороге (ездил на перекладных - на местных автобусах и дизелях), бывало, по 12 часов.

[410] Ещё одна ремарка к вопросу о друзьях Виталика. Юра Зельдин (сын Розы Марголиной) был вроде одним из самых порядочных и приятных ребят в окружении моего брата. Но, получив от Виталика огромную по тем временам сумму на кассеты (Виталик выделил Юре известную часть "за услуги"), Юра примерно полгода не присылал ни денег назад, ни кассет. Часть той суммы Виталик получил от третьей стороны, и, таким образом, взял на себя огромный риск и переживания. И то, что Юра "зажал" деньги, лежало огромным грузом на плечах Виталика (помимо всех остальных трагедий и несчастий).

[411] "Нина родила мальчика". Нина: моя двоюродная сестра. Иван, сын Нины и Коли, родился в феврале 1987 года.

[412] Симптомы заболевания 1987 г.

[413] Кто такие Яша и Павел: не помню. Возможно, Павлик Пресман и Яша Лившиц.

[414] Света и Яша: Яша Каплун и его невеста, Света.

[415] Карась: Миша Карасёв (см. другие комментарии (170, и т.д.). Карасев (Карась) Миша (жена: Вера). Талантливый бас-гитарист, аранжировщик и композитор-песенник; руководитель рок-группы "Солнечная Сторона" ("Караси"), в которой в разное время участвовали он сам (руководитель группы, бас-гитара, композитор, поэт, аранжировщик); Сергей Шамало - Киря (ударные); Саша Ротань (гитара, вокал); Володя Голуб (клавишные); Юрий Терновой (по прозвищу Хмырь; вокал, клавишные); Ольга Петрыкина (вокал); Толик Симановский (организатор, коммерческий и художественный директор); Вадик Сажин (саксофон, клавишные); Лев Гунин (клавишные, композиция, аранжировка); Гена Михайлов - Пельмень (ударные); Саша Буслович (клавишные); Миша Куржалов - Моня (вокалист); и другие. Автор множества песен в стилях рок, поп, фьюжьн, арт-рок, джаз-рок, и др. \- самого высокого уровня, сравнимого с уровнем

Гребенщикова, Виктора Цоя, Чернавского, и других лучших музыкантов этого жанра.

Домашний адрес и телефон: (Карасёва Т. Я.), 50 лет ВЛКСМ, 27, кв. 10, тел. 3-46-10

[416] Волнение и беспокойство за здоровье мамы было уже "за пределом" того, что Виталик мог перенести.

[417] Алла Бухштабер: смотрите другие комментарии (примечания) - 4, 8, 29, 54, 61, 285, 325, а также Предисловие (теперь: Послесловие-1) и комментарии к нему. Виталик по-видимому продолжал испытывать к ней какие-то чувства, и её замужество сразу же после его развода с Леной Шандригось и смерти отца стало (в той ситуации) ещё одним страшным ударом в спину.

Все эти годы я считал Аллу Бухштабер гораздо более жестоким человеком, чем Лена Шандригось. В отличие от Лены, Алла была ещё к тому же властолюбива, злобна, мстительна, меркантильна - и наслаждалась унижением других, если ей это удавалось.

Кроме того, я всегда подозревал, что она имела некое косвенное отношение к тому, что случилось в новогоднюю ночь 1980-1981 г.г., а также, что она могла быть связана с теми, кто что-то конкретное знал об истоках болезни Виталика (если действительно имело место намеренное облучение). Остракизм и травля Виталика со стороны окружения Аллы Бухштабер были несомненно инспирированы ею самой, имевшей большое влияние на "её шайку", но, помимо того, отражали неуклонно растущее отчуждение между Виталиком и

всей еврейской средой города. За редким исключением, представители этой среды всё более явно относились к Виталику пренебрежительно-высокомерно и злобно, хотя истоки этой злобы представляются совершенно загадочными.

(Частично можно (предположительно) объяснить это следующим. Наш отец - заведующий центральным фотоателье на углу ул. Социалистической (с 1989 года ул. Победы) и ул. Карла Маркса, ведущий фотограф города, талантливый портретист, и организатор фотографического обслуживания населения в труднодоступных уголках Беларуси, - зарабатывал большие, по тем временам, деньги, "построил" (купил) 2 кооперативных квартиры (одна из которых осталась мне, деду и моему брату, когда родители переехали в новый кооператив по Минской), но он был честным и порядочным человеком, и у него не было никаких "левых" доходов. Поэтому даже его большая, по советским меркам, зарплата - не могла сравниться с доходами тех, кто раскрадывал "народные" (государственные, общественные) средства, участвовал в криминальных схемах, и т.п., а таких в еврейской среде Бобруйска было большинство. Они ненавидели нашу семью именно за нашу чистоплотность и нежелание марать руки воровством и махинациями-аферами. Особую ненависть вызывало то, что, как наш отец, так и Виталий были инвалидами, и, тем не менее, отказались от нечистоплотных методов добывания денег.

Вокруг Аллы Бухштабер собрались такие представители "золотой молодёжи" еврейской среды Бобруйска, у которых уже в 18-19 лет были "собственные" (родительские) автомобили, и они (имея в несколько раз больший семейный доход, и при этом не перетруждаясь, тогда как папа с Виталиком надрывались на работе за свою зарплату) свысока смотрели на Виталика и на его отца. Особенно, в их глазах, ставило нас "ниже" их рангом то, что у нас не было машины.

В этой превдо-этнической корпоративной среде царила корпоративная солидарность, и Виталику не могли простить того, что он приглашал в неё своих русских друзей и русских девочек.)

[418] Эта ненависть к Виталику, как я уже заметил в предыдущем комментарии (419), исходила не только от окружения Аллы Бухштабер, но отражала совершенно ьнеобъяснимую вражду к нему всей еврейской среды города. Я абсолютно уверен, что она не имела никакого отношения ко мне. Из-за разницы в возрасте и разного круга знакомых большинство даже не ведало, что Виталик мой брат. Более того, многие представители этой среды (особенно музыканты), которые ко мне относились весьма дружески и с уважением, к Виталику относились (не зная, что он мой брат) подчёркнуто брезгливо и

враждебно. И при этом, без зазрения совести пользовались его услугами и помощью. Что (или кто) генерировало это отчуждение: одна из многих загадок.

[419] Инна Гершкович: одна из представительниц "золотой молодёжи", бобруйского "полусвета". Отец Инны был каким-то начальником. Если не изменяет память: имели родственников в Израиле. Домашний адрес (на тот момент): Гершкович Р. М., Лынькова, 59, кв. 72, тел. 3-41-52.

[420] Насчёт ограды на кладбище (на могилу папы).

[421] Вся эта цепь трагических событий кардинально подорвала здоровье Виталика. Но самый страшный удар по его здоровью нанесли сверхусилия по переноске, установке и покраске ограды на кладбище. Кто знает - возможно, если бы не это, ему суждено было бы пожить хотя бы ещё несколько лет. Началось же всё это именно в тот самый день: 18 апреля 1987 г. В день свадьбы Аллы Бухштабер. Я всё ещё был на сессии, и не мог помочь разгрузить ограду. Хорошо зная характер Виталика, я уверен, что он никому не позвонил и никого не позвал именно из-за того, что произошло во дворе. Он должен был физически

ощущать эту, направленную на него, ненависть, и потому не обратился за помощью ни к Лёне, ни к Саше, ни кому-либо другому, потому что все его друзья-приятели были частью той же самой среды. Таким образом, Алла Бухштабер и её компания (те, что присутствовали в день её свадьбы во дворе) в известном смысле сыграли роковую роль в развитии терминальной стадии заболевания Виталика.

Началась почти безостановочная цепь простудных заболеваний (как в 1981 г., когда Виталик заболел). Через несколько дней после того, как Виталик потаскал трубы для ограды, он почувствовал себя плохо (возникло обострение в виде хронической простуды (головная боль, насморк, кашель); простуда не проходила месяц или больше - с неё всё и началось), а в последующие дни и недели он "добавил" переутомлением, работой на износ.

Как я писал уже выше, группа молодых художников-неевреев не случайно демонстративно уволилась из Треста Столовых и Ресторанов. Они подвергались в Тресте нещадной, изуверской эксплуатации, при частых задержках, а то и невыплатах зарплаты, занижении расценок и прочих аферах бухгалтерии (дирекции). Из всех членов прежнего коллектива только Виталик остался, продолжая пахать за троих. Администрация Треста бессовестно пользовалась его талантом и невероятным трудолюбием, прекрасно зная, чем он болен, и отдавая себе отчёт в том, что Виталик: инвалид Второй группы.

[422] Возможно, речь идёт о субботнике во дворе (соседи вероятно собрались для уборки территории вокруг дома), или о субботнике на работе (в Тресте Столовых и Ресторанов), а, может быть, Виталик участвовал и в одном субботнике, и во втором (что на него похоже).

[423] Рита: двоюродная сестра моей жены Алла, которая жила в Глуске. В период своей учёбы в бобруйских профтехучилищах Рита и Поля часто жили у нас месяцами.

[424] Сестра Риты (см. предыдущий комментарий (425).

[425] От Юры Зельдина (см. предыдущие комментарии (139, 155, 156, 169, 196, 412). Это была "капля в море".

[426] Саша Струпинский? Или другой Саша?

[427] Маккей: Иван Макеев (см. комментарий 343).

[428] В ресторане.

[429] Множество фактов говорило о том, что Лена сожалеет о содеянном, что у неё временами просыпается совесть, и что она не безнадежно испорчена. Только она могла бы рассказать, кто с ней беседовал по поводу Виталика, кто провёл с ней "воспитательную работу".

[430] В отличие от меня, некомсомольца, Виталик состоял членом ВЛКСМ, но, разумеется, не числился в рядах "лучших комсомольцев".

[431] Водокачка: водонапорная башня по ул. Пролетарской (угол Пролетарской и Пушкинской), в двух шагах от моего дома (Пролетарская, 25). Эта водонапорная башня сохранилась с начала XIX века.

[432] Шланг: Мищенко Юра (см. другие комментарии: 3, 7, 34, 35, 40, 49, 157; а также Предисловие (теперь \- Послесловие).

[433] Юру Шевченко: см. другие комментарии (номер 246, 357).

[434] Паян: гитарист; играл в ресторане "Березина" и в других местах. Немного избалованный ресторанами и парнасом (чаевыми), но в принципе неплохой парень. Молва приписывает ему такое качество, как не делать особых подлостей другим. Я с ним играл несколько раз, и он всегда относился ко мне по-человечески.

[435] К гостинице "Бобруйск" на Круглой Площади (угол Пролетарской и Советской).
[436] Гена Трейвус: заметный парень, чуть нагловатый (если ни с кем не путаю). Не помню, где он работал и чем занимался. В блокноте Виталика есть его телефон: 7-36-74.

[437] Полина Болотникова: почти соседка Виталика (жила на одной из соседних улиц, потом переехала). Родственница Иры Болотниковой из моего дома (из Первого Кооператива по ул. Пролетарской, 25). Домашний адрес Полины и телефон: Орджоникидзе, 14, кв. 52, тел.: 3-18-35.

[438] Полина Болотникова.

[439] Яша Каплун со своей невестой.

[440] У Фимы Гунина (см. другие комментарии 151, 389). Фима Гунин: папин младший брат, которого мы обожали. Мама, я и Виталик: мы все его очень любили. Он окончил в Бобруйске техникум; в институт поступить не успел: забрали в армию. В Минске работал на Шарикоподшипниковом заводе на должности инженера-конструктора. Играл в народном театре. Писал картины маслом. Очень обаятельный, мягкий, добрый, интеллигентный и талантливый человек.

[441] Олег: Фимин сын, Олег Гунин, наш двоюродный брат.

[442] Иринка: Фимина дочь, Ирина Гунина, наша двоюродная сестра.

[443] После их приезда из Минска.

[444] Яша Каплун, Саша Струпинский, и (по-видимому) Яша Ливщиц.

[445] Панкратова Наташа (парикмахер), которая позже станет близкой подругой Виталика. Она жила по соседству с Виталиком: ул. Красноармейская, д. ... , кв. 12; телефоны: 3-33-33, 2-85-95. Наташа была замечательная девушка, она жалела Виталика; у неё было доброе сердце, прирождённая порядочность, и хорошие манеры. Она обладала немалой эрудицией и массой талантов, но при этом не кичилась ни своими знаниями, ни способностью понимать людей и с ходу видеть их натуру.

[446] Невестой Яши Каплуна.

[447] Кузиной моей жены Аллы.

[448] Панкратову Нашашу (см. также выше (комментарий номер 445 и 447).

[449] Анатолий (Толя) Гунин: папин средний брат (см. другие комментарии (381, 389).

[450] Из Треста Столовых и Ресторанов.

[451] Шарец Софья Самуиловна: по-видимому, зам. главного бухгалтера Треста Столовых и Ресторанов. Домашний адрес и телефон: Шарец С. С., Ульянова, 24, кв. 2, тел. 3-09-74.

[452] Пенсию по инвалидности.

[453] Речь идёт о "зелёном уголке" в детском кафе "Алёнушка" возле Центрального парка; прежде это кафе, когда я в нём играл, называлось "Юбилейное".

[454] Клекель: нормировщица стройгруппы; иными словами: помощница главного бухгалтера Треста Столовых и Ресторанов. От неё зависело, оплатят ли художникам, дизайнерам-оформителям, архитекторам и строителям уже сделанную ими работу (в этой сфере, вопреки строгой таблице расценок, творился полный произвол: заработанные деньги приходилось "выбивать". Именно поэтому Виталику приходилось "задабривать" бухгалтеров и нормировщиц подношениями (цветами, конфетами, и прочим). Домашний адрес и телефон Клекель Ларисы Владимировны - ул. Островского, 52, кв. 24, тел. 7-74-16.

[455] Мэра: соседка; см. также другие комментарии.

[456] С Наташей Панкратовой.

[457] Ещё одна деталь мутирующей реальности: Лёнино порождение кусает его за щёку зубами пираньи. Твари из бездны женят на себе человечных и праведников, героев и гениев. Всё остановилось на грани мягкого мира 1978-го, за которой реальность стала разваливаться, как в кошмарном сне. И личности людей стали размываться, как стираемая тряпкой вечности память...

[458] Мою жену, её сестру и отца.

[459] Ушёл из зала кинотеатра, до окончания фильма.

[460] Гена Михайлов, по прозвищу Пельмень, музыкант (ударные инструменты). См. другие комментарии (417).

[461] Я купил всю энциклопедию, все 32 тома, или 38 (не помню) - "с рук", и принёс на хранение к маме с Виталиком.

[462] Игорь Горелик: см. другие комментарии (250, 262, 321, 338, 364).

[463] К Криштулу, директору Треста Столовых и Ресторанов.

[464] Возможно: для кладбища.

[465] Имеется в виду Наташа Панкратова.

[466] Трагические события гомельской эпопеи Виталика описаны в Предисловии и в Послесловии. (А также в комментариях к ним). Не исключена вероятность, что те события сыграли известную роль в его судьбе. Стресс, который он пережил в Гомеле, возможно, и убил его: вместе с другими страшными событиями и происшествиями.

[467] Виталик создал несколько афиш к театральным спектаклям, а также участвовал (как художник-дизайнер) в создании декораций.

[468] Симптомы заболевания 1987 г.

[469] Первоначальные комментарии безвозвратно утеряны, и сейчас я не знаю и не помню, кто это.

[470] Симптомы заболевания 1987 г.

[471] Перник Лёня (техник, музыкант): см. другие комментарии (259).

[472] Чернякова Ольга Петровна, после замужества Сущинская: художник, работала в Тресте Столовых и Ресторанов, потом перешла в другое место. Сама из Гомеля. Я её знал ещё до Виталика, и ей "симпатизировал". Позже Виталик как будто пытался за ней ухаживать. Сначала она жила в общежитии: ул. Минская, остановка Кожкомбинат, троллейбус номер 1, 8-е общежитие БШК, комната 11. Потом поселилась в стороне Шинного комбината, где-то на Ульянова или на Рокоссовского. Домашний адрес

родителей в Гомеле: Западный район, ул. Владимирова, д. 14, кв. 22, 2-й подъезд, 3-й этаж.

[473] В 1987 г. буквально все вокруг болели. Практически у каждого кто-то из близких лежал в больнице. Возможно, это давали о себе знать последствия Чернобыльской катастрофы. (Безусловно, этот фактор был одним из главных). Однако некоторые странные паттерны сформировались ещё до Чернобыля. У самого Виталика, у Игоря Горелика, Саши Фиша (которого убили в армии), Лёни Лазарева, и ещё нескольких

ровесников Виталика из его окружения - был затяжной фурункулёз. Всем делали в связи с этим переливание крови. Правда, у Игоря Горелика фурункулёз по-моему начался уже после армии. Что касается Чернобыля, то и в 1987 г. я продолжал соблюдать все меры предосторожности, о которых вычитал или слышал по "вражеским голосам". Мы с моей женой покупали только местное молоко (у тех, кто держал корову), а не магазинное, не употребляли грибы, выходили на улицу всегда с покрытой головой и максимально закрывали кожу одеждой, и т.д. Первые месяцев 8 Виталик и мама (на фоне папиного

скептицизма) особо не сопротивлялись моей "чернобыльской тирании" (режиму предосторожностей), но уже тогда на этой почве возникали конфликты.

Недели через 2-3 после Чернобыльской катастрофы Виталика послали в командировку в деревню Осово (хотя всё руководство объединения "Бытуслуги" знало о том, что, при его страшном диагнозе, ему строго противопоказана пыльная дорога, длительное пребывание на солнце, и т.п (не говоря уже о том, что, хоть официально ничего об этом не сообщалось, все прекрасно знали о радиации, и не могли не отдавать себе отчёта в том, что такое при заболевании Виталика, наглотаться радиоактивной пыли). Стояли сухие, тёплые дни, и в Осово, где я работал в филиале, открытом нашей Глушанской детской музыкальной школой, повсюду на грунтовых дорогах за машинами вился столб пыли. От Бобруйска Осово отстояло километров на 50, и примерно 15 (а то и больше) последних километров автобус шёл от шоссе Бобруйск-Минск по грунтовой дороге, через леса и поля. Как водится - пассажиры, как один, открывали окна, и вся пыль снаружи попадала в салон.

Виталик наглотался этой пыли не только пока ехал в автобусе, но и уже потом, на месте, когда провёл целый день на открытом воздухе, в осовской пылище. Я настаивал, чтобы он не ехал в ту командировку; дело дошло до размолвки, но он всё равно поехал (хотел быть, "как все", и мои аргументы (что он не "как все" потому что болен, и наглотаться радиоактивной пыли для него в тысячи раз страшнее, чем "всем") не подействовали).

Такие конфликты, всё более острые, случались ещё несколько раз.

После того, как весной 1987 г. мы с Виталиком, с помощью наших друзей, поставили ограду на папину могилу, я, уезжая в Минск, взял с него "слово", что без меня он не будет зачищать и красить ограду, но разве он послушал бы?

С другой стороны: даже при том, что в основном мои требования "антирадиационной профилактики" выполнялись, и на полтора месяца того страшного лета Виталик с Леной уезжали в Ригу - разве могло это гарантировать человеку с таким страшным диагнозом, как у Виталика, полную защиту от последствий Чернобыльской катастрофы?

[474] Симптомы заболевания 1987 г.

[475] Возможно, это Пресман Павел - неплохой парнишка.

[476] Макеев Ваня: см. другие комментарии (329, 343).

[477] Миша Кацнельсон: электрик Треста Столовых и Ресторанов, неплохой парень. Миша хорошо разбирался в поп и рок-музыке, хотя и не был настоящим меломаном. Домашний адрес и телефон: ул. Островского, д. 54, кв. 10, телефоны: 7-79-32, 2-72-59.

[478] Симптомы заболевания 1987 г.

[479] Вайнер Лена Р.: симпатичная девочка невысокого роста; почти соседка Виталика (жила на соседней улице); по-моему сестра или родственница одного из его приятелей; отец Лены (Роберт Иосифович (по-моему) был руководящим работником; домашний телефон и адрес: Красноармейская, 34, кв. 115, 7-20-97. Таня Минеева: зам. директора Бобруйского Треста Столовых и Ресторанов по наглядной работе, и (она же) - зав. детским кафе "Алёнушка"; дочь Минеевой Янины Григорьевны - зав. одного из отделов Треста

Столовых и ресторанов, и позже: зав. Отделом Кадров треста.

[480] По-видимому, Сергей Денисенко: его будущий партнёр по кооперативу "ЛИК".

[481] У Игоря Горелика.

[482] Симптомы заболевания 1987 г.

[483] Речь идёт о моей жене.

[484] Симптомы обострения заболевания 1987 г.

[485] Сверхусилиями по установке ограды на папину могилу Виталик окончательно подорвал своё здоровье и отнял у себя годы жизни: начиная разгрузкой труб для ограды в день свадьбы Аллы Бухштабер.

Это была такая нечеловеческая тяжесть, что даже если бы пришло ещё 6 человек, каждому из них досталась бы доля усилий, адекватная лишь для атлета. Игорь Горелик и Яша Каплун и были атлетами. Они занимались спортом, ходили в физкультурный зал и накачивали бицепсы, и, если даже они падали от усталости, то что уж говорить о Виталике!..

По трагическому стечению обстоятельств, я не мог в тот день не поехать в Минск; правда, моё участие вряд бы кардинально что-то решило. Другое дело, что я не мог - в

своё отсутствие - пригласить на подмогу своих друзей-атлетов: в этом как раз и заключалась трагедия.

Я уговаривал Виталика перенести это мероприятие на другой день, а, если не получится, то отложить на неделю: но он не хотел даже слушать об этом.

Чтобы со мной не спорить, Виталик (зная, что я не могу не поехать в Минск) так и не сказал мне окончательно, что именно в среду, 24 июня, точно запланировал ставить ограду, а - за моей спиной - договорился с Лёней, Игорем и Семёном.

Как я ни спешил из Минска - поставленный перед фактом происходящего, - прибыл слишком поздно, и, по иронии судьбы, вошёл в троллейбус уже вместе с Виталиком.

В начале июня мы привезли плоские трубы в мастерскую на кладбище, где из них сварили секции, которые мы отнесли на руках к могиле (прежде, чем погрузить в машину Семёна Львовича); я привёл с собой Кирю (Сергея Шамало), Стёпу Сидарука и Серого: здоровенных ребят-культуристов (не последних в городе).

С Виталиком пришли Лёня Лазарев и Яша Каплун, или Игорь Горелик. Мы носили тогда секции втроём, если не вчетвером. И всё же, когда доставляли их к могиле отца, я настолько выбился из сил, что пару последних десятков метров уже тащить не мог. Потом ещё долго дрожали колени, и болело всё тело - не только руки и ноги. А ведь тогда ещё не были наварены наконечники и профили, что намного утяжелили ограду. При этом я не считаю себя физически слабым человеком.

А 24 июня Виталик и 2 других парня носили всё это втроём!

Ко всему прочему, в среду, 24 июня, был жаркий день, а для Виталика провести несколько часов под палящим солнцем было смертельно. И это ещё не всё! К тому

моменту у Виталика и без того уже началось обострение (после другого рокового дня - 18 апреля 1987 г. (когда компания Аллы Бухштабер глумилась над ним) - иммунные и другие проблемы постоянно нарастали, вылившись в обострение его основной болезни (приблизительно к 10-му июня у него было уже 80 тыс. лейкоцитов).

Самое трагическое: после развода, после дедушкиной и папиной смерти, и после

того случая глумления над ним компании Аллы Бухштабер (18 апреля 1987 г.) Виталик просто не хотел жить...

Назавтра - после такой чудовищной нагрузки! - Виталик снова был целый день на ногах; съездил на базар, ходил несколько часов по солнцу; поехал со мной красить ограду и цементировать столбы.

[486] Яша Каплун.

[487] Симптомы обострения болезни Виталика: середина июня 1987 г.

[488] Каран Изя и Каран Саша: муж и сын двоюродной сестры нашего отца, Раисы Гуниной, которая скоропостижно умерла от злокачественного новообразования в самом расцвете сил и лет.

Гунина Раиса - сестра Бориса Гунина и Даниила Гунина; в замужестве - Каран. Окончила музыкальное училище при Московской консерватории; преподавала теоретические дисциплины в Бобруйской Городской Детской музыкальной школе номер 1 (сольфеджио, теорию музыки и музыкальную литературу); считалась умелым и знающим педагогом, имела незапятнанную репутацию и слыла честнейшим и порядочнейшим человеком.

Бесплатно возилась с одарёнными учениками; самоотверженно выгораживала коллег и помогала методической литературой, пособиями, рекомендациями. Была настоящим "спасательным кругом" для молодых педагогов, которые к ней обращались буквально за всем. Не раз выручала их из беды.

Многократно защищала меня самого, буквально закрывая собой (своим авторитетом и методической помощью) от гонений и преследований со стороны Министерства и Отдела Культуры.

Оставила сиротами двоих детей, Сашу и Геру; без неё музыкальная школа как будто осиротела...

Муж страшно любил её, в ней души не чаял, и по ней убивался, но кого её смерть действительно подкосила: это её отца, который совсем мало прожил после того, как её не стало.

Муж Раисы - Каран Израиль Лазаревич – работал начальником производственного отдела Объединения "Бобруйскдрев", состоял в партии (член КПСС).

Саша Каран стал позже работать в ИВЦ (информационно-вычислительном центре) производственного объединения "Бобруйскдрев" (тёща Рита - тел. 7-66-17).

Как многие представителя самой привилегированной элиты города, Караны жили на улице Горького (бульвар площади им. В. И. Ленина): ул. Горького, 6, кв. 8;

домашний телефон: 7-30-33 (телефон позже был изменён на 7-32-72); рабочие телефоны: 62-4-19, 02-4-19.

[489] С этого момента начинается безостановочная цепь желудочных инфекций у моих дочерей у старшей, а потом у младшей (которая появилась на свет в сентябре 1987 г.). До нашего вынужденного отъезда из СССР дети 6 раз лежали в больницах, дважды обе одновременно, и 2 раза в инфекционной больнице.

Пища у нас всегда была самая свежая, и, если даже такой человек, как мама, не уставала повторять, что Алла "помешана__________" на санитарии и качественной еде, это уже о чём-то говорит. К тому же точный диагноз так никогда и не был поставлен. После отъезда из СССР ничего подобного никогда больше не повторялось.

[490] В Центральный (Городской) парк между улицами Интернациональной и Карла Маркса. Там собирались несметные толпы молодёжи, особенно в выходные дни. На площади (2 квартала от дома Виталика) собирались в основном его соседи, приятели и знакомые. [491] Одна из немаловажных причин конфликтов и разногласий: нежелание Виталика щадить себя. По этому поводу происходили жаркие дискуссии и споры.

В 1987 году я неоднократно уговаривал Виталика больше не возиться с моими песнями, подождать "до лучших времён", но он как будто чувствовал, что ему уже почти не отпущено времени, и хотел оставить после себя значительный и значимый след в моей судьбе и в моём творчестве. Мои попытки остановить его бурную деятельность, категорически противопоказанную при его заболевании, лишь вызывали у него взрывы раздражения и чувство вины у меня (что я так и не смог его убедить).

[492] Переписывал с пластинок на аудиокассеты.

[493] Игорь Пучинский (см. другие комментарии, а также Послесловие).

[494] Ограду на кладбище (на папиной могиле).

[495] Виталик задумал купить себе лучшую аудио аппаратуру (деку-двухкассетник (магнитофон), и усилитель с колонками), а также видеоплеер.

[496] Яшу Каплуна и Сашу Струпинского.

[497] Удар молота "оживлял" соединённый с пружиной механизм, и пружина подбрасывала вверх (по желобу "столба") грузик, который, если достигал вершины, поддевал и опрокидывал фигурку медведя из жести. Чтобы "выбить медведя", требовалась недюжинная сила.

[498] Этот цикл Виталик создал в основном в 1981 году, когда второй раз достаточно долго оставался в Касимове.

[499] В Риге Виталик побывал с Леной после Чернобыльской катастрофы (чтобы меньше находиться в задетом радиационным облаком Бобруйске).

[500] Тот самый Голубицкий, который был начальником стройгруппы в Тресте Столовых и Ресторанов. Каждый, кто работал в Тресте главой хотя бы какого-нибудь отдела: набрался (как тогда говорили) выше крыши (жестом показывали выше головы). Несколько из этих "работников" на похищенные у государства деньги открыли свои собственные предприятия: кооперативы.

[501] Брат дедушки Зимы (см. другие примечания (401).

[502] Сыновья Абрамичи, братья недавно умершей Раисы Гуниной.

[503] Симптомы заболевания Виталика \- 1987 г.

[504] Как это произошло: уму непостижимо. Мы ни на секунду не оставляли её одну. Она была на редкость спокойным и покладистым ребёнком; не баловалась, не делала "назло". Беспрекословно слушалась родителей, ни разу в жизни не повысивших на неё голоса и никогда её не "наказывавших". Возможно, ребёнок чувствовал семейные беды и неурядицы, несчастья, болезни и смерти близких родственников, и это каким-то образом сказалось.

[505] Не буду ничего говорить в своё оправдание, дабы не нарушать драматичности и глубокого трагизма повествования.

[506] Речь определённо идёт о Наташе Панкратовой.

[507] Виталик - без диагностики, без врачей и анализов - уже чувствовал происходящие в его организме необратимые изменения; эта запись, появившаяся через пару недель после эпопеи с установкой ограды на могилу отца, возможно, подтверждает, что он именно тогда "надорвался" - взвалив на себя непосильный груз, убил себя. Но, помимо ледяного дыхания предчувствия приближающегося конца, в этих строках разлита непередаваемая горечь. Вселенская, абсолютная несправедливость к нему, не сделавшему никому ничего плохого, не обидевшего ни одного живого существа. Чудовищная несправедливость судьбы и людей, распявших его за любовь к людям.

[508] Это говорит он себе: человек с железной волей и самодисциплиной.

[509] Единственное (и самое большое) "зло", которое он совершил: лишил близких его самого, безграничной любовью к людям и безмерным чувством ответственности загнав себя - как скаковую лошадь - до преждевременной кончины, отняв у себя (по меньшей мере) несколько лет итак обречённой страшной болезнью быть короткой жизни. (Если бы ему удалось "потянуть" хотя бы ещё год-два, то, возможно, удалось бы сделать пересадку костного мозга за границей, что давало хоть какую-то надежду).

[510] В этих словах также сквозит предчувствие близкого конца.

[511] И это пишет исключительно талантливый человек! Разумеется, в мире, где приняты завышенные самооценки, где скромность и самобичевание считаются пороком, где самыми нужными качествами являются наглость и умение толкаться локтями, Виталику не было места.

[512] Имеются другие летописи, косвенно или даже прямо указывающие более ранние даты.

[513] Маня Айзенштадт: учительница (по-моему, русской литературы); с изобретательным, едким умом, всегда готовая к словесной дуэли и афоризму, она была вечной старой девой. Бывший фронтовик, Маня никогда не расставалась с сигаретами. Она была способна на весьма наблюдательные оценки и на тонкую иронию. При всех прочих качествах, она всегда оставалась очень порядочным человеком.

[514] В мой двор: бабушка жила в соседнем с моим доме.

[515] Саше Струпинскому.

[516] На первый взгляд странно, что Виталик не попросил меня помочь отнести работы. И мерещится моя вина. И всё-таки могло быть и так, что он просто хотел встретиться с Сашей и погулять с ним, или он знал, что по каким-то причинам я не мог тогда с ним пойти.

[517] Улица Октябрьская ближе к реке сужалась.

[518] Территория санатория им. Ленина (источник минеральной воды, грязевые ванны) находилась рядом с пляжем, с другой стороны от дороги-спуска (если стоять лицом к городу: то слева).

[519] В те две недели именно во дворе, у дома, рассекли бровь Игорю Горелику; во дворе, у дома, нападали на Сашу Струпинского; во дворе, у дома Игоря Пучинского, какие-то "пацаны" поджидали Игоря, которому чудом удалось избежать стычки. Похоже на то, что Виталик был в тот момент в большой опасности.

[520] Абрамича Гунин: брат Зимы Гунина, моего и Виталика дедушки (папы отца). См. другие комментарии (номер 401, 504)

[521] Это место не совсем понятно. Ича (Абрам-Ича) не был верующим. Если он был укрыт с головой: откуда тогда было известно, что он лежал, как живой?.. Фраза он ушёл из жизни стоит особняком, и не ясно, к какому предложению относится...

[522] Доня (Даниил): двоюродный брат Миши Гунина (папы), Анатолия и Фимы Гуниных. У него были 2 дочери, младше нас с Виталиком. Работал инженером. См. также комментарии номер 56 и 490.

[523] Боря: сын Ичи; родной брат Раисы Гуниной. Инженер-строитель, прораб стройтреста по Октябрьской. Пользовался уважением простых рабочих за ответственность, принципиальность, честность и отзывчивость. Боря Гунин также считался хорошим саксофонистом; хоть и не выбрал музыку в качестве профессии. См. комментарии номер 56 и 490.

[524] Рая Гунина (в замужестве Каран): преподавала сольфеджио, теорию музыки и музыкальную литературу в Бобруйской Городской Детской Музыкальной школе номер 1; считалась хорошим педагогом. См. комментарии номер 56, 490.

[525] Балагола (или балагула): грузовой извозчик.

[526] Виталик умалчивает о том, что Абрамича "недолюбливал" не только маму, но и своего брата, деда Зиму, с которым однажды поссорился так, что некоторое время не разговаривал. У меня с Ичей - при его жизни - не было практически никаких контактов, или я о них не помню. После его смерти, размышляя о внутрисемейных отношениях, я часто думал о том, что Абрамича не мог быть "плохим" человеком хотя бы уже потому, что вырастил трёх замечательных людей. Возможно, истоки обоюдного "недолюбливания" надо искать на "нашей" стороне. Дедушка Зима, папа и Толя были очень талантливыми людьми, но со сложным характером, крайние индивидуалисты. Папа совершенно изменился лишь ближе к концу жизни, ближе к пятидесяти. А вот Фима (папин самый младший брат) и Виталик оказались "другой породы". [Другое дело: семейная легенда, по которой деду Зиму однажды схватили, и посадили в камеру с водой по колено, чтобы он сказал, где закапал золото. Палачи утверждали, что знают: этот бобруйский "Робин-Гуд", якобы, не все деньги, которые добывал (когда – до революции – останавливал и грабил подводы и экипажи богачей), раздал бедным, но что-то припрятал и для себя. Абрамича, якобы, то ли выдал место, где действительно было закопано "золото", то ли это его схватили первого, и стали трясти, а он, будто бы, указал на брата. Между этими двумя версиями – огромная разница. Если Абрамича выдал место тайника: он мог сделать это, чтобы спасти брата. Вторая же версия выставляет его в очень негативном свете. Но надо знать и деда Зиму, который мог бы не простить своему брату того, что тот выдал тайник, даже если тем самым спас Зиму от верной смерти.]

[527] Которого все называли Абрамича.

[528] Очевидно, Виталик имеет в виду то, что я обрисовал в комментарии номер 528. Но, скорей всего, тут есть ещё один нюанс. Доня, Рая и Боря с юных лет обладали массой талантов, и всё же в своём жизненном пути выбрали "нормальный" стиль жизни, делали всё, "как надо" и "что надо", с адекватностью и в согласии с участью ординарных людей. Со своей стороны, дед Зима, папа, Толя, Фима, я и Виталик не мыслили себе жизни без творчества или предпринимательства, не находили покоя и удовлетворения. Эта неудовлетворённость, стремление стать чем-то (или кем-то) большим, достичь неких идеальных вершин: вот что отличало нас от семьи дедушкиного брата.

[529] Даманский: один из микрорайонов Бобруйска в районе гигантского Белорусского Шинного Комбината (БШК, производственное __________объединение "Бобруйскшина"). Этот микрорайон назвали в честь острова Даманский на реке Амур, который, во время военного конфликта с Китаем (конец 1980-х), был полностью уничтожен, и с тех пор находится под водой.

[530] Не исключено, что этот столб был сделан из некачественного материала, похожего на железобетон. Возможно, именно после того самого случая "железобетонные" столбы вдоль троллейбусных линий стали заменять цельными металлическими.

[531] Далёкий, новый тогда книжный магазин, в районе Бобруйской крепости; в только что построенном многоэтажном доме.

[532] Саша Струпинский: в тот период едва ли не самый близкий из друзей Виталика; действительно очень порядочный парень.

[533] Продовольственный магазин.

[534] Имеется в виду ресторан "Березина".

[535] Один из лучших отечественных (изготовленных в СССР) магнитофонов, практически не уступавший таким же по классу импортным.

[536] Симптомы заболевания Виталика: конец 1987 г.

[537] Юра Шапиро: меломан, учился с Виталиком в школе (если мне не изменяет память). Заканчивал технический ВУЗ в Ленинграде (Санкт-Петербурге), женился там.

[538] Родов никогда не принимал участия ни в защите Старого Бобруйска, ни в сохранении местной идишистской культуры. Более того, он надсмехался над нами, фотографировавшими Старый Город, за что и подвергались приводам в милицию. Во время дискуссии о Старом Центре (возможно, решившей многое) с Нечкасовым, Ахмедшиным, Левиным, Михайловым, Арешиным, и в присутствии кого-то из

местных партийных бонз, он, Родов, оспаривая мою позицию, заявил, что главное: сохранить "несколько" "самых красивых" зданий, тогда как весь архитектурный ансамбль старого Бобруйска в целом "не имеет уникального значения".

Была ли его статья о спасении старого центра, или о возрождении идишистской культуры: он не имел права говорить от имени активистов. Когда защитники дореволюционной архитектуры рисковали собой, его не было с нами; когда нам дали слово, он выступил против нас; когда же пришло время "снимать сливки", он, воспользовавшись своим привилегированным положением (обласканностью партийной

властью и доступом к публикациям в местной газете) - не преминул это сделать.

[539] Как всегда и во всём, свою жизнь и судьбу Виталик ставит на последнее место. Эгоист назвал бы самым трагическим событием свою собственную предсмертную ситуацию, из которой почти нет шансов выкарабкаться.

[540] Коля (фамилию не помним) был совсем свежим учеником, т.е. не имел ни опыта работы, ни адекватных навыков. Сконфуженный тем и неуверенный в себе, он компенсировал это мелкой тиранией, нападками, командным тоном. Конечно, Коля оказался не героем и не принципиальным человеком, но не был и чудовищем; всю ответственность за то, что происходило, несло руководство объединения "Бытуслуги", связанное с ним руководство Треста Столовых и Ресторанов, а также партийно-советское

руководство города. Тем не менее, сам Коля, конечно же, был подлецом.

[541] Тут Виталик имел в виду Аркадия Година и Мотика Раппопорта. Он упускает из виду то, что все годы папа фактически горбатил на этих двоих. Аркадий Годин вообще подленивался; в рабочее время отлучался из фотоателье, бегал домой (жил буквально в двух шагах), уходил раньше окончания рабочего дня, появлялся не всегда вовремя. Очень неровно фотографировал: некоторые снимки ему удавались, некоторые нет. Иногда просто портачил. А разбираться (расхлёбывать) приходилось папе. В самые далёкие командировки, в деревни на Полесье, в Витебскую, Брестскую и Гомельскую область: папа ездил сам, или, в крайнем случае, с Мотиком Раппопортом, тогда как Аркадий отсиживался в фотоателье, срываясь с работы как правило раньше времени. Мотик был более дисциплинирован, но ещё менее талантлив, чем Годин. Он не портачил, но его снимки выходили тусклые, без искры жизни. Ему самое место было в лаборатории, но Годин и Раппопорт и тут "запрягли" папу, который колдовал в лаборатории всё свободное от съёмки клиентов время, имея дело с достаточно токсичными химикатами (объединение

"Бытуслуги" открыло специализированную фотолабораторию (в том же здании), и часть снимков обрабатывалась именно там; но большую часть фотографий по разным причинам фотомастерам приходилось обрабатывать самим). Именно из-за этого папа иногда приходил на работу на час раньше, а уходил на час, а то и на три позже окончания рабочего дня. Но ведь на него ложились ещё и административные обязанности! Он делал все отчёты, заполнял бумаги, и некоторую работу по отчётности вынужден был даже брать домой. Если Мотика по тем или иным причинам не было, Годин паниковал перед подвыпившими клиентами, группами, начальством, или мамашами с детьми, и сразу

ставил вместо себя папу.

Эти два эгоиста, прекрасно зная, что папа высококлассный талантливый фотограф, ради которого большая часть клиентов приходит именно в их фотографию, должны были всё остальное взять на себя. Они прекрасно отдавали себе отчёт в том, что на папу, как на

заведующего, дополнительно ложился огромный груз. Финансовая, статистическая, профессиональная и прочая отчётность требовала большой сосредоточенности, обязательности, и дополнительного времени.

Но всё познаётся в сравнении. На фоне Пружинина, Айзенбурга, Когана и других Годин и Раппопорт выглядят просто ангелами. В этой сфере (как и в сфере торговли) в Бобруйске царили такие нравы (с "подсидками", "разборками" (вплоть до физической расправы), что на все "грешки" Мотика и Аркадия папе приходилось закрывать глаза.

[542] Сначала я решил оставить эту фразу без комментария: чтобы не прерывать глубокой драматичности и трагизма повествования. И всё же стоит обратить внимание на то, что этот мотив называется в самую последнюю очередь, к тому же с помощью сложноподчинённого предложения. Тут есть и целый ряд нюансов, оставшихся "за кадром". Не то, чтобы папа хотел помочь, но \- мама "хотела помочь" его руками... Так как "старший брат" категорически отказывался принимать помощь, эта помощь передавалась

через Аллу в виде части дефицитных продуктов из магазина ("кормушки") для инвалидов войны. Бывало, что мама дарила мне или Алле достаточно дорогие вещи.

[543] Симптомы и анализы последней стадии заболевания.

[544] Симптомы последней стадии заболевания.

[545] Вероятно, приходил Олег Гунин, наш с Виталиком двоюродный брат, сын Фимы Гунина (папиного брата).

[546] Люда: Люда Мартынёнок - подруга Виталика, упоминаемая в его Дневнике раньше. Она работала и училась заочно то ли на педагога, то ли на медсестру. У неё был ребёнок (девочка).

[547] Симптомы последней стадии заболевания.

[548] Это значит, что остальные - минчане. Виталик пишет об этом без зависти или раздражения. Невозможность уйти домой на выходные (как другие) должна была удручающе действовать на больных в положении Виталика.

[549] Симптомы последней стадии заболевания.

[550] С уверенностью можно сказать, что приходила не Лиля Пармет (Эпштейн), которую иногда называют Люсей, мама Миши Пармета и жена добряка Виктора, и не Люся Кацнельсон (Кисина: сестра Анны (Амы) фон Поссе (Кисиной), но Люся Пикус (Кисина), которая живёт в районе Зелёного Луга и у которой я часто бывал один и с Ларой Медведевой.

[551] Симптомы последней стадии заболевания.

[552] Симптомы последней стадии заболевания.

[553] Весь этот абзац: симптомы последней стадии заболевания.

[554] Симптомы последней стадии заболевания.

[555] Симптом последней стадии заболевания.

[556] Одно из лекарств 1989 г. - 6-меркаптопурин.

[557] Савчики: тёща и тесть папиного брата - Фимы Гунина (см. другие комментарии (Љ 51).

[558] Симптомы последней стадии заболевания (1989).

[559] Моника: дочь Веслава Кравчика, моего старшего друга из Варшавы (который был старше меня примерно на 20 лет). Фотомодель, она позже открыла своё агентство. Она вышла замуж за Грегожа примерно в 1987 г.

[560] 4 марта у Виталика был день рождения. Ему исполнилось 26 лет...

[561] Я в это время (с декабря, когда у Виталика началась ремиссия) находился во Франции, где надеялся договориться насчёт пересадки Виталику костного мозга, и "выбивал" деньги на лечение. Моё отсутствие рядом с любимым братом во время его неописуемых мук будет оставаться до конца моей жизни бесконечным кошмаром.

[562] Весь этот абзац: симптомы последней стадии заболевания (конец 1989 - начало 1990).

[563] Симптомы последней стадии заболевания (конец 1989 - начало 1990).

[564] Весь этот абзац: симптомы последней стадии заболевания (конец 1989 - начало 1990).

[565] Отчёт о проведенном лечении, и симптомы последней стадии заболевания (февраль 1990).

[566] Гринчук: прекрасный врач и человек, хороший специалист-гематолог, почему-то "разжалованная" в участковые.

[567] Исключительно редкий пример героизма, железной стойкости и любви.

[568] С 1987 г. Виталик: председатель многопрофильного кооператива "ЛИК" (дизайнерско-оформительская и ремонтная группа, антреприза, прокат фильмов, видео-кафе с танцорами, и т.д.). Автобус, который он упоминает, был автобусом кооператива (этот автобус Виталик покупал сам), а водитель (Семён): шофёром кооператива. Может быть, это был мой тесть, тёзка водителя кооператива, и тоже шофёр.

[569] Лишь многоточием Виталик выражает свою иронию, своё отношение. За час неоказания медицинской помощи он мог умереть.

[570] Ещё один невиданный пример героизма и человечности, нежелания пользоваться чужим трудом (помощью медсестёр). И мне в Париж Виталик ничего не сообщал; он знал, что я сорвусь и приеду на первом же поезде.

[571] 8 Марта, женский день.

[572] Отчёт о проводимом лечении и симптомы (март 1990).

[573] Весь абзац: отчёт о проводимом лечении, симптомы и явления (март 1990).

[574] Весь абзац: отчёт о проводимом лечении, симптомы и явления (март 1990).

[575] Весь абзац: симптомы и осложнения (март 1990).

[576] Невероятно, что на фоне таких мук Виталик ставит способность "себя обслуживать" на один уровень с уменьшением болей и заживлением страшных ран.

[577] Фима Гунин (см. другие комментарии), Люся Пикус (см. другие комментарии), и Виктор Пармет (см. другие комментарии).

[578] "Перед __________отъездом в Израиль". Как Игорь Горелик, так и Яша Каплун - себе самим устроили отъезд в Израиль (где у Виталика была бы хоть слабая надежда на пересадку костного мозга), а вот Виталику - своему лучшему другу - не помогли. Так же и после его смерти: они совершенно не интересовались, в каком состоянии его могила и кто за ней ухаживает; в каком состоянии его работы и как их спасти; можно ли - в память о Виталике - устроить выставку его работ.

[579] Возможно, причина заболевания Валеры Ломоноса как раз в том и заключалась, что он работал шофёром в ИНСТИТУТЕ ЯДЕРНОЙ ФИЗИКИ!

[580] В таком тяжелейшем состоянии Виталик не забыл поздравить родственников: Лилю Пармет (Кисину), Люсю Пикус (Кисину), и Свету с Ириной (жену и дочь Фимы Гунина).

[581] Страшные строки. Останки женщины вывозят наравне (вместе) с грязной постелью.

[582] Симптомы марта 1990 г.

[583] Отчёт о проводимом лечении и дополнительные симптомы марта 1990 г.

[584] У Лили Пармет (Кисиной), на Захарова.

[585] Анализ крови (март 1990).

[586] Отчёт о проводимом лечении (март 1990).

[587] У Лили, Виктора и Миши Парметов, на Захарова.

[588] 2 этих предложения: симптомы марта 1990.

[589] Симптомы марта 1990.

[590] Я приходил к маме на Минскую, 51.

[591] Симптомы марта 1990.

[592] Симптомы марта 1990.

[593] Симптомы марта 1990.

[594] Виталик знает, о чём говорит: он привозил в Бобруйск и Минск Льва Лещенко, Валентину Толкунову, Ирину Отиеву, Гуннара Графа (Грапса), Ларису Долину, и других звёзд советской и зарубежной эстрады.

[595] Речь идёт о вызове на выезд за границу на постоянное место жительства. Тётя Маня: мамина родная сестра - Мария Маханик, жена дяди Мориса. (См. другие комментарии: номер 205, 206, 210, 213, 215, 233,

234).

[596] Мороз: Сергей Мороз радиомастер, электронщик, звукоинженер, работал с Карасём. См. другие комментарии (334, 352).

[597] Привезённый из Парижа; купленный в магазине, где я подрабатывал (помимо работы музыкантом в ресторане "Анастасия").

[598] Симптомы марта 1990 г. (2 предложения).

[598-б] Радиоактивный снег, проникающий в процедурный кабинет и падающий на "на маленький столик на колесиках, на вату, спирт, шприцы, ампулы, коробочки от препаратов и банки для капельниц" – это очень сильный образ. Что означали последствия такой грубой халатности для людей с заболеванием крови, среди которых было в те годы немало тех, кто (в связи с Чернобылем, или в связи с их работой в Институте Ядерной Физики, или в связи со службой на ядерной подводной лодке) уже итак получил дозу радиоактивного облучения: можно только догадываться.

[599] Симптомы марта 1980 г.

[600] Возможно, не Люсе Пикус, а Люсе Кацнельсон (Кисиной), которая жила на Ленинском проспекте, за площадью Победы от центра.

[601] Моей жене.

[602] Был у мамы, в Бобруйске, на Минской, 51.

[603] Люде Мартынёнок (см. другие комментарии (Љ 548).

[604] Возможно: Учаевой Оле, с которой Виталик дружил в последние годы. Но скорее всего - это Глинская Оля. Она есть на серии фотографий, который Виталик сделал в последний год своей короткой жизни.

[605] По коротковолновому приёмничку, который я привёз из Парижа (тоже куплен в магазине, где я подрабатывал).

[606] На день рождения Виталика. Возможно, не 4 марта, но на неделю-полторы позже (сомневаюсь, что 4 марта я уже вернулся из Франции).

[607] Трогательное и душераздирающее признание: Виталик заботился не только о людях, но и о животных и растениях, которых тоже жалел.

[608] Отчёт о принимаемых лечебных препаратах.

[609] В Глуске жила семья сестры моей тёщи; они и привезли голубику. (См. также комментарии номер 276,

411, 425).

[610] Отчёт об употребляемых лечебных продуктах.

[611] Симптомы и процедуры: март 1990 г.

[612] Галлюцинации впервые появились ещё в 1981 г., сопутствуя началу заболевания. Вся жутковатая пространственно-фантастическая графика Виталика (космическая) основана на мотивах и образах этих видений. Если галлюцинации подтверждают имевший место первоначально отёк мозга: тогда он, в свою очередь, подтверждает облучение, с которого всё и началось.

[613] Симптомы марта 1990 г.

[614] Люся Пикус (см. другие комментарии).

[615] Запись в моём дневнике под датой 11 марта объясняет, что произошло. В контексте неописуемой трагедии Виталика это не имеет значения. 12 марта Виталик сам объясняет этот случай.

[616] Симптомы марта 1990 г.

[617] Симптомы марта 1990 г. (2 предложения)

[618] Симптомы марта 1990 г.

[619] Симптомы и лекарства, март 1990.

[620] Симптомы, март 1990.

[621] Симптомы, март 1990.

[622] Симптомы, март 1990.

[623] С Витей Махницким, товарищем по несчастью.

[624] Повзнер Семён Моисеевич: зав. хозяйственной частью или начальник стройгруппы кооператива ЛИК, возглавлявшегося Виталиком. У него был какой-то знаменитый родственник в Москве.

[625] Тут почерк Виталика изменяется; его рука дрожит, выдавая нахлынувшие эмоции: страшную тяжесть потери из-за болезни огромного дела - вложенного в него ума, смекалки, каторжного труда и таланта. У Виталика не было украденных у государства, или добытых спекуляцией и уголовной деятельностью капиталов, и всё, чего он достиг, став председателем кооператива ЛИК, он добился исключительно за счёт своих личных качеств.

[626] Такой же анализ на совместимость костного мозга мне уже делали перед отъездом во Францию. Какая нужда была в повторном исследовании?

[627] Олег Ноженко (о котором Виталик пишет выше; занимался шоу-бизнесом (антрепризой), устраивал концерты) уговорил его перейти вместе с ним в палату на двоих (в "номер люкс").

У меня с самого начала не было доверия к этому человеку. Если какие-то силы были причастны к началу заболевания Виталика, у них вряд ли была в 1990-м году возможность поместить своего человека среди врачей и медсестёр, и они должны были действовать через родственников больных или самих больных.

Если кто-то стремился ни в коем случае не допустить, чтобы Виталик живой выехал за границу и прошёл там обследование, то такой неискренний, хитрый и вёрткий человек, как Олег, мог оказаться для них настоящей находкой.

[628] Главная (подсознательная) надежда на эту встречу связывалась с хотя бы мизерным шансом тем или иным образом помочь Виталику. 11 марта я должен был приехать к нему в Минск, в больницу, но встреча с двумя высокопоставленными американскими представителями неожиданно оказалась (или была перенесена? не помню) во второй половине дня.

[629] Николай Петро.

[630] Дарья Артуровна Фейн.

[631] По-видимому, тут уместней было бы выражение "посвежевшим". Что касается веса: то я во Франции похудел (что обычно освежает).

[631-б] Мои мытарства во Франции (частые поиски ночлега; переезды с одного места на другое; вначале я вообще несколько дней ночевал на вокзалах, оставив свои вещи в камерах хранения; постоянная неуверенность, будет ли завтра крыша над головой; ежедневное недоедание (иногда я просто голодал); только в последние 3 недели, когда я играл (работал музыкантом) в ресторане "Анастисия" повар-поляк, который меня жалел и подкармливал, как смог, я немного "откормился") и душевные муки от того, что я нахожусь вдали от умирающего брата, были, всё же, ничто в сравнении с тем, что я пережил, когда увидел Виталика, приехав из Парижа. Моя "усталость", о которой пишет Виталик: это была не физическая усталость, а глубокие переживания за брата, которые чуть было меня самого не подкосили. За 2 месяца после Парижа я сразу же поседел, осунулся, и сам выглядел ходячим мертвецом. Перед кончиной Виталика я уже еле передвигал ноги, и, несмотря на это, практически не отходил от его постели. Если бы не дети - два ангелочка, - ответственность за которых я чувствовал, и которых беззаветно любил, я, возможно, не пережил бы кончину горячо любимого брата.

[632] Симптомы, март 1990.

[633] "Поставили мышьяк в зуб": лечение этого зуба сопровождал ряд подозрительных обстоятельств.

[634] Симптомы, март 1990.

[635] Я вяло отговаривал Виталика, но понял, что его переубедить, и не хотел настаивать, чтобы зря не травмировать его. Хоть Олег (Ноженко) был больной и несчастный человек, у меня сформировалось к нему растущее раздражение.

[636] Я сразу понял, что с этой палатой что-то не так, и дело, как говорится - дрянь. Я предчувствовал, что сразу после перехода в эту палату у Виталика начнётся ухудшение. Если бы кто-то очень не желал, чтобы он выкарабкался - самое удобное было убрать его подальше от глаз врачей, персонала, посетителей и больных, а где могло быть самое удобное для этого место, как не в такой изолированной палате. Олег вызывал у меня всё больше и больше подозрений. К вечеру я попытался ещё раз уговорить Виталика вернуться назад (были желающие придти на его место в двухместную палату), но он оставался непреклонен. (И это можно понять: после ада общей палаты с теснотой, криками и стонами умирающих тихая палата на двоих могла показаться раем).

[637] Весь абзац: симптомы нового обострения.

[638] Я снова пытался отговорить Виталика оставаться в этой палате; к тому же в большой палате пусть плохо и скучено, но зато всегда есть, кому позвать врача, есть свидетели, и, кроме того, Олег (Ноженко) мне нравился всё меньше и меньше.

[639] Симптомы нового обострения и перечисление медикаментов: почти весь абзац (март 1990).

[640] Тут, когда Виталик пишет о пенсии, видно, как рука его дрожит, особенно на цифрах суммы пенсии; это напоминает ему о его страшном положении, о том, что он, молодой, в расцвете лет, так же, как отец-инвалид получил пенсию...

[641] Инфаркт у Давида Савчика стал для всех нас новой трагедией: не только потому, что он был хорошим человеком, и мы все его очень жалели и ему сочувствовали. Для Виталика, в его положении, любой стресс и расстройство были противопоказаны. Кроме того, Савчики его очень поддерживали, и, как никто другой, вселяли надежду. Кроме того, визиты родных имели для Виталика огромное значение, а тут сразу шесть человек (Савчики и Фима со Светой, Иринкой и Олегом) не могли теперь к нему приходить.

И вообще, именно в тот момент со всеми родными происходило что-то странное, как будто настигла эпидемия бед и несчастий. Виктор Пармет, Лилин муж, оступился (или его кто-то толкнул), и подвернул ногу; с Лилей тоже что-то приключилось; и даже их сын, Миша, то ли с кем-то подрался, то ли где-то упал. Люся болела; Ама, её сестра (жена Сергея Владимировича Поссе), тоже. Меня самого ни за что не отпускали в работы, хотя до 13 марта с этим не было никаких проблем. Политика по отношению ко мне резко изменилась, и, хотя я написал заявление с просьбой предоставить мне отпуск за свой счёт (в связи с болезнью брата), его просто проигнорировали.

[642] Его вполне могли "кодировать".

[643] Симптомы нового обострения (март, 1990).

[644] Это значит, что Виталик, в его состоянии оставался в палате совершенно один, и, случись что: рядом никого не было.

[645] Одно из лекарств (март, 1990).

[646] Самая популярная в СССР в те годы радиостанция.

[647] Туалет находился не на коридоре, как в некоторых отделениях провинциальных больниц, а прямо в палате.

[648] Потом, когда проверяли, почему вызов не работал, оказалось, что провод был перерезан острым ножом или бритвой.

[649] Любопытно, что Олега (Ноженко) не было не с вечера (если бы он ушёл ночевать домой), но он куда-то запропастился примерно после 3-х-4-х утра, и Виталик остался в палате один.

[650] Повезло хотя бы с этим: не будь гастроэнтеролога, неизвестно ещё, сколько времени выясняли бы диагноз.

[651] Симптомы и диагноз нового осложнения (14 марта 1990).

[652] Этот случай ещё раз показал, что отношение к больным, и в особенности к Виталику, было в те годы и в том отделении ответственное и человечное. Несмотря на то, что сами условия и материальная база больницы продолжали ухудшаться.

[653] Применённые медикаментозные средства в связи с желудочным кровотечением.

[654] Хорошо, что мама всё ещё оставалась в Минске.

[655] У меня получился прогул. Позже, когда сравнительно незадолго до фактической депортации из СССР меня уволили с очередной работы, не в последнюю очередь это сделали под предлогом того единственного прогула.

[656] Гастрофиброскопия: 14 марта 1990.

[657] Перелили ещё 2 флакона крови, плазму, глюкозу и аминокапроновый раствор.

[658] Симптомы и осложнения: 14-15 марта __________1990.

[659] До 14 марта никаких болей в плече у Виталика не было.

[660] Симптомы и осложнения: 14-15 марта 1990.

[661] Виноградов был лечащим врачом Виталика и в 1981 г., когда он чего-то недоговаривал и что-то скрывал. Теперь он относился к Виталику намного лучше, чем в 1981 году, и очень жалел его. Если в 1981 г. Виноградов как будто чего-то боялся, то теперь он как человек возмужал, стал выше своей боязни.

Другое дело, что как врач он как был, так и остался "недоучкой": делал всё механически, "от "а" до "я", строго по правилам и руководствам, а Виталика мог спасти только творческий подход.

Была ещё одна линия недоверия к нему, более деликатная и непростая. Сам Виноградов был русским, но имел дальние еврейские корни, и ходили слухи, что он дальний родственник Виноградова из Бобруйского Треста Столовых и Ресторанов (где Виталик работал несколько лет художником-оформителем), заместителя директора Треста, Криштула. Виноградов из Треста был тёмной фигурой ("серой лошадкой"), и, учитывая все наши подозрения относительно исходной причины заболевания Виталика и все загадочные обстоятельства 1981 года, можно понять, почему у нас был повод для беспокойства.

[662] Смирнова.

[663] Массивное переливание 15 марта 1990.

[664] Переживая ужасные муки, Виталик всё равно не может не думать о других и сострадать.

[665] Симптомы и состояния: 18 бластных (15 марта 1990).

[666] Симптомы (15 марта 1990).

[667] Никогда ни до того, ни после никому из посетителей не приказывали (к тому же в грубой форме) убраться из палаты и больше не показываться в больнице. В этом отделении близкие сутками сидели у кроватей тяжёлых и не очень тяжёлых больных, выздоравливающих и умирающих: и ни одному никогда не сказали ни единого слова. (Если необходимо: давали инструкции о том, как соблюдать "усиленную" санитарию, и всё). Имеются вполне обоснованные подозрения, что этот тип: тот же самый врач, что не

пустил Виталика в больницу ещё в первый раз его пребывания тут, а также грубо и нагло вёл себя в истории с измерением давления у тёти Люси (см.: Дневник, Тетрадь Третья, стр. 62, и примечание (комментарий) номер 810). Мои опасения и тревоги, и резкое нежелание оставлять брата одного были полностью обоснованны. Дальше он сам описывает, как лежал совершенно один, и к нему не подходили ни врачи, ни медсёстры, и как ему пришлось самому вытаскивать иглу капельницы из вены.

[668] Симптомы во время кризисного состояния (15-16 марта 1990).

[669] Переливание продолжалось до часу ночи.

[670] Показатель того, что отношение изменилось (кто-то "дал сигнал")? Конфликт с дежурным хирургом (я так и не выяснил тогда его фамилию) и ещё несколько фактов наталкивают на такой вывод.

[671] Симптомы кризисного состояния (15-16 марта 1990).

[672] Неужели служил в советском военном контингенте, отправленном в Никарагуа?

[673] Не сомнительная ли это была процедура в палате с больными?

[674] О проводимом в реанимации лечении (перечисление лечебных препаратов).

[675] Галлюцинации сопутствуют, судя по Дневнику, каждому обострению.

[676] На этом прекращаю отмечать в сносках симптомы и медикаменты.

[677] Какие сильные и человечные люди! Гемодеза не хватало. Витина мама где-то его "доставала". Если могла: приносила Виталику, не требуя ничего взамен. Какое нужно иметь мужество, сострадание, человечность, чтобы в день смерти сына думать и заботиться о чужом парне, которого едва знает! Умирая, перед тем, как потерял сознание, Витя через медсестру передавал Виталику в реанимацию привет и желал держаться.

[678] На фоне человечного отношения врачей и медперсонала: отсутствие поддержки дыхания с помощью "кислорода"; и кондиционера хотя бы в одной-двух палатах. Неужели нельзя было хотя бы чуть-чуть облегчить страдания несчастных людей?

[679] Вливали, возможно, эритроцитную массу, или аминокапроновую кислоту.

[680] Переводной лист из реанимации назад, в отделение.

[681] Как не хватало в этом страшном отделении специальных кроватей! (Таких, как в реанимации). На сколько мучений было бы меньше!

[682] Друг Виталика; звонил из Бобруйска. См. другие комментарии (Љ 247, 296, 373, 428, 446, 498, 517, 521, 534).

[683] Яша Каплун и его жена Света (см. другие комментарии).

[684] И это ещё самый порядочный из всех его друзей. В тоне Виталика чувствуется недоверие, и его интуиции можно верить.

[685] Не переливали кровь и не ставили капельницы.

[686] Неужели нельзя было принести в отделение хотя какой-нибудь старый телевизор! Но что говорить про СССР? На "хвалёном" Западе за телевизор в палате или в отделении дерут огромные деньги. Нет у людей совести. Нет её, и всё.

[687] Фима Гунин, наш дядя, папин брат, с дочерью Ириной (см. также комментарии (Љ 151, 389, 422, 442, 443, 444, 524, 528, 530, 547, 559, 579, 582, 643).

[688] Олег Гунин, Фимин сын. Когда в 1981-м году Виталик лежат в той же клинике, в том же отделении: Олег приходил регулярно. Трудно поверить в то, что Олег изменился. То ли он переживал трудный период в своей жизни, то ли учёба ''доконала'', то ли временно недоставало мужества. См. другие комментарии (номер 151, 389, 422, 442, 443, 444, 524, 528, 530, 547, 559, 579, 582, 643).

[689] На фоне наших приготовлений к отъезду из-за Виталика (если бы у него наступила ремиссия, и мы бы вывезли его за границу (другой возможности спасти его, кроме пересадки костного мозга (которую не делали в СССР), не существовало) Фима принял такое решение. Папа был на редкость преданным сыном, и, пока был жив, приходил к матери каждый день! (И это при его плачевном состоянии здоровья и невероятной загруженности! (См. комментарий номер 543). Виталик бывал у бабушки 2-3 раза в неделю: несмотря на его страшную болезнь, многочисленные заботы и каторжный труд. О себе не могу сказать, что был достоин в этом отношении папы и Виталика, и всё же пытался, по мере сил и возможностей, заботиться о бабушке. Эти усилия предпринимались мной в условиях постоянной борьбы с самим собой.

Я был одержим творчеством (что сродни наркомании), и всё моё время поглощала писанина. Кроме того, я работал, как все, занимался общественной деятельностью, был связан семейными заботами (у меня было двое маленьких детей) и домашними делами, и каждый день ходил к маме с Виталиком. Однако несмотря ни на что, я себя никогда и ничем не оправдывал, и, если не бывал у бабушки более двух дней (хотя мы жили в одном дворе!), чувствовал такие угрызения совести, что меня начинали одолевать кошмары, и

какое-то время мне удавалось, "схватив себя за шиворот", бывать у неё ежедневно. Потом снова наступал "срыв", и неделю или две я заходил к ней через день-два. (Правда, она, бывало, появлялась у нас сама, или мы брали её к себе на полдня).

В двух небольших кварталах от нас с бабушкой жил её средний сын (папин и Фимин брат, и наш с Виталиком дядя) - Толя. Хотя дорога от его дома до бабушкиного занимала (пешком) где-то пять минут, он бывал у неё не чаще одного раза в неделю, а то и реже. Его детей (своих двоюродных брата и сестру), Эдика и Лилю, я практически никогда у неё не видел. Теперь Толя и его семья усиленно готовились к отъезду на постоянное место жительство за границу, и на них в любом случае нельзя было рассчитывать. И всё же я полагаю, что главные мотивы, заставившие Фиму перевезти бабушку к себе, в Минск, были другие. Это 1) вера в то, что в Минске (столице Беларуси) медицина "сильнее", и за счёт этого удастся продлить бабушке жизнь; 2) желание "скомпенсировать" своеобразную

разлуку с мамой (то, что Фима ещё в юности переехал в Минск, и с тех пор жил в другом городе) соединением с ней хотя бы в конце её жизни. Я также убеждён, что, несмотря на то, что Фима и его семья жили в материальном отношении очень скромно, деньги, вырученные от продажи бабушкиной квартиры, и её пенсия не сыграли никакой значительной роли в его решении. Мы знали, что бабушке у Фимы будет

хорошо: может быть, даже лучше, чем у себя. Но всё равно переживали, особенно Виталик. Оказалось: не зря переживали. В разлуке с Бобруйском, с привычной средой бабушка быстро завяла, и вскоре умерла.

[690] Фима сделал перестановку мебели перед приездом бабушки.

[691] Я не уверен, знал ли Виталик (а если знал: то помнил ли?) о наших аристократических польских и немецких (помимо еврейских) корнях, но уверен, что всё равно в этом отступлении говорит его интуиция ("голос крови"). Тут нечто большее, чем тоска об утерянной преемственности в культуре, к которой принадлежишь; чем вздох о тех, кто пострадал от несправедливостей и гонений. Тут ощущается проекция на своё "я", на то, как страна бросила облучённых (ею - её режимом!) радиацией молодых людей подыхать, как собак. Чувствуется предвидение собственного изгнания (если бы Виталик выжил и у него началась хотя бы кратковременная ремиссия), и, главное, моего изгнания и моей жизни на чужбине, под Дамокловым мечом преследований и несправедливости.

[692] Уже началось поедание ещё более свирепыми хищниками советской (российской) империи, её распад на удельные княжества по худшему сценарию. Раньше время в Беларуси равнялось московскому. Никакой особой необходимости в изменении временного пояса не было. И прежнее устройство было несправедливым, и новое устройство предвещало стать ещё более гротескным и несправедливым.

[693] Выписки из истории болезни (для потенциального лечения за границей, надежды на которое становилось всё меньше и меньше).

[694] Это были Яша Каплун и его жена, Света. С одной стороны, то, что они пришли попрощаться с Виталиком, показывает их с положительной стороны. Только тот, кто готовился к отъезду навсегда, поймёт, что значит в предотъездном бедламе найти возможность и время приехать в другой город и навестить в больнице друга, посвятив ему целых полдня. С другой стороны, это была слабая компенсация того, что Яша, Игорь и другие не помогли Виталику с выездом, тем самым обрекая его на смерть (как мы

тогда думали; спас ли бы отъезд жизнь моего брата: это уже другой вопрос). Сказать больному, умирающему другу "ты сильно высох": для этого надо быть очень жестоким человеком.

[694-б] Виталик называет Яшу со Светой "самыми преданными друзьями": теперь уже не Игоря Горелика, и не Лёню Лазарева. Горелики и Лазаревы - из династий воротил и дельцов (Лазаревы - из ещё дореволюционных), а Яша Каплун - из "обычной семьи". Виталик разочаровался в Горелике и Лазареве ещё раньше, ещё до своего развода и до смерти нашего отца. Но в самую тяжёлую для нас минуту, когда нас всех троих - маму, меня и Виталика - сломило страшное горе: смерть мужа и отца, Лёня, Игорь и Яша проявили свои лучшие человеческие качества, поддерживали нас, как могли, и очень помогали во всём. Такое нельзя забыть. Но в жизни существуют более тонкие вещи и более сложные ситуации, когда требуется нечто ещё большее, когда необходимо душевное мужество, жертвенность, неординарное человеколюбие и пламенное сердце. Всё это было у Виталика. Но его друзья были достаточно приземлёнными людьми и умеренными эгоистами, которые не были готовы на жертвы ради своего друга. Но здесь Виталий имеет в виду не всех своих друзей и приятелей, но друзей **определённого круга** , которые имели отношение к одному и тому же окружению. Пусть ребята из ДРУГОГО его окружения и не были его самыми близкими друзьями, но В НИХ он не разочаровался, и они не предавали его, не причиняли ему пыточную душевную боль, как, например, Алла Бухштабер и её компания. Это такие люди, как, например, Женя Алмаев, Юра Шевченко, Иван Макеев, или Гена Михайлов.

Саша Струпинский, казалось, положительно отличался от всех других из ТОГО круга, но, тем не менее, ни разу не навестил Виталика в Минской Клинической больнице, и даже не позвонил. Виталик очень переживал по этому поводу. Лишь ПОСЛЕ нареканий Виталика Саша всё-таки приехал. Но я не хочу осуждать его за это. Психика разных людей имеет разный предел выносливости. Может быть, кто-то из приезжавших к Виталику в больницу просто был более толстокожим, и не принимал всё так близко к сердцу, а Саша Струпинский был человеком более тонкой душевной конституции, и шоковые впечатления могли нанести непоправимый удар по его психике.

Единственный из ТОГО круга, кто отличался безупречной честностью и душевностью, и вообще был исключительно порядочным человеком: это Марат Курцер - старший приятель Виталика и один моих близких друзей (инженер по профессии; поэт; автор песен и гитарист). Возможно, мне просто изменяет память, но я не могу вспомнить никого, даже близко похожего на Марата.

[695] Группы авангардистского направления, работавшие в так называемом арт-роке.

[696] При чтении этой записи снова возмущают условия содержания самых несчастных больных.

[697] Поразительно, что - как профессиональный художник и врождённый физиономист и психолог - Виталик в такой страшной ситуации продолжает наблюдать за собой как бы со стороны, анализировать, изучать.

[698] Привет из стран капитала! Именно в те годы качество изготовленных в Западной Европе товаров начало резко снижаться.

[699] Это в отделении самых тяжёлых больных!

[700] Сила воли и присутствие духа по-прежнему не оставляют Виталика.

[701] Даже на краю пропасти, из которой не возвращаются, Виталик остаётся джентльменом и ощущает необходимость в романтических чувствах.

[702] Люда Мартынёнок умела сочувствовать и сопереживать, но встреча с человеком в таком состоянии, как у Виталика: это всегда шок. Чтобы приезжать к Виталику в больницу, нужны были два качества: не только доброта, но и отвага. С другой стороны - Виталик очень много для неё сделал. Он всегда был обаятельным и ласковым. Всегда был внимательным, заботливым, старался сделать что-то приятное и неожиданное. Даже его звонки по телефону стоили ему невероятных усилий, превозмогания боли и немощи. Каждый его поход к телефону-автомату (никаких сотовых - мобильных - телефонов тогда не было): это настоящий подвиг.

[703] У Лили Пармет (см. другие комментарии).

[704] Всех этих мук могло не быть, если бы в СССР распространили методику и технологию, уже давно принятую на Западе. Однако у руководства страны и руководителей всех уровней, включая функционеров от медицины, была задача поважнее: нахапать побольше в предчувствии развала страны.

[705] В очередной раз моя непрактичность и "неприспособленность" рикошетом бьёт по близким: будь на моём месте Виталик, он бы моментально починил приёмник и плеер, нашёл бы батарейки (тогда был дефицит всего, и "просто в магазине" батареек нельзя было сыскать "днём с огнём").

[706] Скрытый геноцид и вымирание славянского населения можно было уже видеть, как говорится, "невооружённым глазом". В Бобруйске, с его чуть ли не 30-40 процентами еврейского населения - такой проблемы не отмечалось.

[707] "Доставать" медицинские препараты мне пока удавалось. В медицинских кругах у меня было достаточно связей.

[708] У Лили Пармет (см. другие комментарии).

[709] Я уже писал о том, что на всю нашу родню обрушилась словно какая-то напасть. Один за другим, наши родственники болели, скоропостижно умирали, или с ними происходили несчастные случаи.

[710] Фима Гунин: см. другие комментарии (номер 151, 389, 422, 442, 443, 444, 524, 528, 530, 547, 559, 579, 582, 643, 690).

[711] Толя Гунин (см. другие комментарии: номер 381, 389, 451, 528, 530, 691) и его семья уже получили визы, отправили багаж, купили билеты, и "сидели на чемоданах".

[712] Я не хотел говорить об этом Виталику, чтобы не причинять ему (в дополнение к физическим) ещё и душевных мук. Мама советовалась со мной, и я донёс до неё своё мнение, но с ремаркой, что не стану её укорять, если она расскажет (т.е. на её усмотрение). Я считал, что не вправе ей "запретить". Так что полностью разделяю ответственность за этот поступок.

[713] По реакции Виталика становится ясно, что он воспринял погром на кладбище как еврейский погром, и виновными считает "черносотенцев"-"антисемитов" (фашистов). Такая же была и моя первоначальная реакция. Кладбище, на котором мы похоронили отца: это в основном еврейское кладбище, лишь в одной части имевшее христианские захоронения (надгробия с крестами).

На памятнике на могиле отца не было выгравировано ни шестиконечной звезды, ни надписи на арамейском языке, ни другого "еврейского" признака; могила находится у самой ограды, и невозможно объяснить, по какому признаку "антисемиты" разбили именно этот, а не любой другой (вокруг полно памятников с полным набором еврейской

символики). На том же кладбище было уже в то время немало христианских захоронений, особенно в дальних концах, ближе к ограде, и погромщикам (по логике вещей) не было смысла отклоняться с центральных аллей к периферийным дорожкам, тем более что чисто физически доступ туда был затруднён.

Постепенно я склонился к мнению, что погром на кладбище устроили спецслужбы одного иностранного (ближневосточного) государства, чтобы спровоцировать массовый отъезд евреев, и заодно наказать тех активистов, что находились в оппозиции к деятельности и целям иностранных агентов и организаций в Бобруйске. Конечно, я могу ошибаться, но после тщательного расследования, совместно с членами НТС, православной христианской группы "За Веру", католических активистов и членов Маккаби из Риги, я только укрепился в своих подозрениях.

Опять же, я могу ошибаться, но полагаю, что погромщики действовали с помощью руководителя местной сионистской организации Ильи Родова (который, как я считаю, снабдил их точными инструкциями, какие именно могилы разорять).

К погрому на кладбище могли быть причастны помощники Родова - Вова Фридбург и Вова Казинец. Без подсказки из еврейской среды погромщики (группа которых из 8-23 человек, по железной дороге следовавшая от города к городу (из Прибалтики на Украину), по пути разоряя еврейские кладбища (для правоохранительных органов не составляло труда просчитать, где состоится следующий погром и схватить подонков), никак не могли знать тончайших деталей о "разборках" среди еврейских активистов, и громить могилы близких из числа активистов одной (антисионистской) группы в угоду другой (сионистов).

Использовавшуюся при погромах технику (джипы и трактора) бандиты не могли "возить" с собой в пассажирских поездах, и, значит, в каждом городе (в том числе и в Бобруйске) у них были соучастники.

Вандалы не только валили ограды, но и разбивали памятники. Трос, соединённый с машиной или трактором, закрепляли на верхней части надгробия, и опрокидывали его; при этом памятник чаще всего раскалывался надвое. (В 2-3-х случаях, чтобы повредить надгробие: пользовались молотами).

В СССР не было частных тракторов, грузовиков и такого рода джипов, как тот, что использовали погромщики (в любом случае: их не было в частных руках в Бобруйске). Вся подобная техника состояла на строгом учёте. Таким образом, погромы не могли осуществляться без поддержки местных руководителей достаточно высокого уровня. Подробней это трагическое происшествие описано в некоторых редакциях моего капитального труда "ГУЛАГ Палестины", в книге "Свидетель", и в других моих статьях и работах.

[714] Моя жена. О Глуске - см. другие комментарии.

[715] Кто ещё в таком состоянии стал бы заботиться о брате?! Для описания редчайших душевных качеств Виталика просто не находится слов. Насколько эта очередная деталь показывает Виталика как ослепительно-светлую личность, настолько же она выставляет меня самого в негативном свете... Лев Тевельевич Лейзеров: хозяин "моей" квартиры, в которой я в основном и жил в Минске, и, одновременно, мой старший друг. Лев Тевельевич был замечательным человеком, выдающейся личностью. Ему посвящены многие страницы моих мемуаров и дневников.

[716] Яша Каплун. Он ещё не уехал, но уже "сидел на чемоданах".

[717] Саша Струпинский: см. другие комментарии (247, 296, 373, 428, 446, 498, 517, 521, 534).

[718] Возможно, Виталик думал в этом момент не о Яше Каплуне (как может на первый взгляд показаться), но о себе самом.

[719] Уйдут домой; они минчане и - к тому же - в состоянии доехать.

[720] Виноградов Валерий Алексеевич: лечащий врач Виталика в 1981 и в 1989-1990. См. комментарий 663. Интуиции Виталика можно полностью доверять (опять же: см. комментарий 663).

[721] Пока Виталик был жив, я корил себя за то, что с подозрением отношусь к Виноградову, и что мне кажется, будто он что-то скрывает и недоговаривает. Я подозревал, что, из-за своего малодушия, Валерий Алексеевич не посмел полностью отказаться выполнять распоряжения каких-то высоких инстанций, которые - с момента самого начала смертельного заболевания моего брата - делали всё для сокрытия того, что на самом деле произошло (к примеру, возможно: радиоактивное облучение, или что-нибудь в том же роде; или влияние канцерогенных веществ; отравление токсическими веществами; или что-то другое), и поэтому саботировали верный диагноз и, тем самым: единственное правильное лечение, которое давало моему брату шанс на выживание. В 1987-1989 годах к этому прибавилось ещё негативное влияние приоритетного направления основных сил и средств на лечение тех, кто принимал участие в ликвидации последствий Чернобыльской катастрофы, на судьбу всех остальных пациентов с заболеванием крови. Возможно, другой курс лечения, вместо цитозара, лучше помог бы добиться устойчивой ремиссии у Виталика, и тогда появился бы шанс на пересадку костного мозга, но, возможно, какие-то инструкции, или приказы, или распоряжения сделали это неосуществимым. Когда я увидел в Дневнике моего брата, что он сам с недоверием относился к Виноградову, я понял, что моё собственное недоверие не было лишено оснований.

В Министерстве Здравоохранения. Предпринимались лихорадочные усилия ради лечения Виталика за границей (пересадки костного мозга). В этом направлении удалось осуществить позитивные сдвиги. Надежда, пусть и небольшая, забрезжила. Если бы у Виталика наступила хотя бы кратковременная ремиссия, он, возможно, был бы спасён.

Примерно за полтора года до окончательного, терминального обострения у Виталика мы умоляли Цилю Ильиничну Нисман, мою бывшую преподавательницу по фортепиано, узнать насчёт возможности приезда в Канаду: возможно, по какой-нибудь гуманитарной

программе. Мы надеялись, что она, сама потерявшая 17-летнюю дочь - красавицу и умницу Софочку - поймёт нас и поможет. Обидней всего было то, что она даже не ответила нам и не стала ничего узнавать (мы и не надеялись на то, что она пришлёт визу; главным, самым ценным, была информация). Что ж, жизнь тяжела, и Циля с Кимом (её мужем) в тот период вели неравную борьбу за существование (то есть за определённый

социальный статус). А с другой стороны: ну, был бы не такой дом, а поменьше; или вообще не было бы собственного дома, двух машин, и всего остального в придачу. Эта честная, и потому непосильная борьба "за денежные знаки" подорвала здоровье их обоих. Ради чего? Ради того, чтобы однажды приехать в родной город и посмотреть сверху вниз на своих бывших врагов и недоброжелателей, и заставить выпрыгивать из груди злобные и завистливые сердца бобруйчан?

Конечно, даже в случае ремиссии Виталика было бы ещё немало подводных камней. И один из них: то, что АВИР (отделение МВД: отдел заграничных виз и паспортов) мог запросто положить визу под сукно. В принципе, именно это и случилось, но, если бы Виталик был жив: мы могли бороться и выиграть.

[722] Смертные муки Виталика и его уход из жизни сопровождали необъяснимые, иногда пугающие, эзотерические явления. Атипичные реакции врачей и медсестёр: из того же ряда явлений.

[723] Помню, что это бизнесмен, но не помню, кто именно.

[724] Зав. отделением.

[725] Общими усилиями - моими и Виталика - удалось реанимировать приёмничек.

[726] Таня слыла стукачкой. Среди провокаторов и стукачей (таких, как Марина, Саша Шейн и другие) она фигурировала, как "и то, и другое". Конечно, мы (активисты, борцы с режимом) могли и ошибиться.

Самое страшное: это оклеветать невинного человека. Но в ситуации Виталика лучше было перестраховаться и пойти на временный компромисс, чем... Я советовал ему избегать её, больше с ней не разговаривать, не встречаться, но Виталик не слушал моих советов... Предвидя мою реакцию, он поначалу мне ничего о ней не сообщал. Когда я в первый раз увидел Таню-"Тигру" внизу, в вестибюле клиники, сердце моё сжалось, и беспокойство за брата усилилось во много раз, как будто я увидел пришедшую за ним смерть. Не знаю (и не хочу об этом думать), что могла Таня ему "сделать", но я буквально кожей чувствовал, что отныне Виталик находится в ещё большей опасности. Телефон Тани-Тигры: 3-02-06.

[727] Дружба Тани с иностранцем только подтверждала мои подозрения. Не хотелось даже думать о том, что она могла появиться в клинике "не случайно".

[728] В Минске.

[729] Чего только мы не пробовали... Говорили, что сырое яйцо "помогает". Виталик был такой измученный, измотанный болезнью, что не хотел знать ни о каких предостережениях. То же действовало и в отношении людей. Подозрительное "явление" Володи, теперь вот Тани: не настораживало его. //Эта ремарка из числа старых комментариев, и теперь я не помню, о каком Володе идёт речь.\\\

[730] Можно представить себе, во сколько раз такое ложе усиливало муки несчастных, которым и без того чудовищно болело всё тело, каждый нерв, каждая мышца, каждая косточка и участок кожи, каждая клеточка организма. Положить такого страдальца на такую кровать: то же самое, что пытать посажением на кол!

[731] Министерство Здравоохранения.

[732] В деревню.

[733] Снотворного не было! Даже для таких больных-мучеников!

[734] Один из подобных случаев мог привести к смерти больного.

[735] Открылось носовое кровотечение.

[736] Люда Мартынёнок.

[737] Олег Гунин, Фимин сын (см. другие комментарии: (номер 151, 389, 422, 442, 443, 444, 524, 528, 530, 547, 559, 579, 582, 643, 69).

[738] Толя Гунин, брат папы и Фимы, наш с Виталиком дядя (см. другие комментарии - Љ 381, 389, 451, 528, 530, 691).

[739] С бабушкиной квартирой, её имуществом, документами (оформленными на Толю и на бабушку), опекунством (Фиме стоило много здоровья добиться возобновления получения ею пенсии), и т.д.

[740] В рукописи: может быть, "намного лучше"; трудно разобрать.

[741] Муж Лили Пармет (Кисиной). См. другие комментарии.

[742] Сахарный диабет.

[743] Баптисты, сионисты, свидетели Иеговы, адвентисты, хасиды: каждый на свой лад, пользуясь послаблением в контроле над литературой, спешил заманить как можно больше "свежих" людей в свой лагерь.

[744] В "отсеке" отделения, обслуживавшемся 1-м постом медсестёр.

[745] Самое страшное. 100 бластных: это конец.

[746] Значит, кровотечение длилось целые сутки. Можно ли было нормально спать с тампоном в носу?

[747] Не всегда удавалось сразу подняться наверх, в отделение. Иногда приходилось сначала выстаивать внизу, в вестибюле (в холле): если, к примеру, так получилось, что приехал, когда ещё тихий час. Именно тогда я в первый раз увидел Таню-Тигру.

[748] См. примечания номер 728, 729, 749.

[749] Этот случай упоминается в моих собственных записях. Я уговаривал Виталика ехать на лифте, но и там (не только к телефону-автомату) стояла очередь. Каждый пройденный этаж усиливал моё беспокойство за Виталика, но он не останавливался и не переводил дух. Наверху я обратил внимание на то, что запыхался гораздо сильней, чем он. Когда я с радостью рассказал об этом Смирновой, надеясь услышать от неё, что у Виталика наступила ремиссия, она покачала головой, и со вздохом объяснила, что в ситуации Виталика подняться на 8-й этаж физически невозможно. И, в ответ на моё недоверия, сочла нужным добавить, что никакая силы воли, никакое желание тут ни при чём. Она сказала, что ещё вниз он сойти, возможно, в состоянии, и что я вероятно это и имел в виду. Я не стал её разубеждать. И позже, когда я рассказывал об этом и других подобных случаях толковым врачам-гематологам, и показывал результаты анализов, хронологически соответствовавшие примерам, они с недоверием пожимали плечами, и по-видимому сомневались. В таком случае, тут что-то загадочное или даже чудовищное: или

это какая-то эзотерика, или анализы, диагноз, всё было неверным. И в том, и в другом случае это лежит за пределами объяснимого.

[750] Результат анализа, который у Виталика взяли в тот самый день (результат стал известен позже), показал, что гемоглобин был далеко ниже нормы.

[751] Я помог привести (на поезде) бабушку в Минск.

[752] Виталик как в воду смотрел.

[753] О том, что происходило вокруг выезда с Виталиком в Израиль, подробно сказано у моих биографов (во всех пяти известных мне биографиях (их может быть и больше); в автобиографиях, и, в частности, в книге "Свидетель" (оригинал: английский); некоторых версиях "ГУЛАГа Палестины", и в других текстах.

Поэтому, с одной стороны, нет необходимости пересказывать всю эту историю в деталях. С другой стороны, необходимость собрать воедино все подробности, окончательно решившие трагическую участь моего брата, заставляют меня в очередной раз ворошить бередящее душевную боль прошлое.

Сначала на годы Иля Палей (см. комментарии номер 88, 89, 139, 153, 154, 385, а также соответствующие страницы Предисловия (33, 38) (в данной редакции: Послесловие-1) и Дневника (Тетрадь 1-я - стр. 57, 71, 76; Тетрадь 2-я - стр. 30, 31) убедила нас в том, что пересадка костного мозга: "красивая легенда", "не гарантирует полного излечения" и "мало кому помогает", и что риск "исключительно велик".

Что касается отъезда из СССР: Беларусь была для меня, папы и Виталика Родиной с большой буквы (папа никогда не смог бы оставить бабушку (свою маму) и Родину, за которую проливал кровь в годы Великой Отечественной (Второй Мировой) войны).

Второй вопрос: стали бы делать Виталику за границей пересадку костного мозга на общих основаниях - или для этого потребовался бы особый статус, миллионы долларов, и т.д. Так что я, вероятно, напрасно выстаивал очереди в американское консульство; это было вдвойне напрасным ещё и потому, что к тому времени Израиль "закрыл Америку" (вынуждая советских граждан ехать не в США, но в Палестину, израильтяне добились от правительства Соединённых Штатов пересмотра их иммиграционной политики).

Постепенно мы узнавали, что иммиграционные законы многих стран исключают страдающих серьёзными недугами, и для получения вида на жительство надо пройти медкомиссию. Нам стало известно, что только две страны дают гарантию на своё гражданство без всяких предварительных условий, на основании одного лишь происхождения: Германия и Израиль.

После папиной кончины до последнего, смертельного, обострения у Виталика оставалось ещё целых 2 года. Сделавшись главой кооператива ЛИК и выйдя на всесоюзную арену, Виталик получил гораздо больший доступ к информации о своей болезни и шансах на излечение в случае пересадки донорского костного мозга. Зная о том, что в Израиле такую операцию делают, мы, принципиально не желавшие никуда ехать, всё же вынуждены были обратиться в израильское консульство. (Специфика эмиграции из

СССР: власти выдавали "визу [разрешение] на выезд" - только для воссоединения с семьёй, и потому порядок оформления документов предполагал в первую очередь наличие вызова "от родственников"; но это была мелочь, чистая формальность). Даже те, что не обращались в консульство (не знали, как это делается, не имели "доступа"), а вносили свои имена в списки, составлявшиеся активистами-курьерами, получали вызов (официальный документ) максимум в течение месяца, и начинали заполнять анкеты

(оформлять документы на выезд).

Между Бобруйском и Москвой курсировал Игорь Горелик, Вова Казинец, Гена Шульман, и другие бобруйские сионисты, связанные с посольством Израиля и регулярно

доставлявшие туда списки лиц, желающих "репатриироваться" на свою "историческую родину". Те же возможности были у Вовы Фридбурга. Илья Родов (глава местной молодёжной сионистской организации) был фигурой такого уровня, что ему и ездить в Москву не требовалось; у него с израильским атташе была "прямая линия" (телефонная). Шульман бессовестно брал за каждую внесённую в свои списки фамилию и почтовый адрес немалые деньги (и всё же ниже, чем "на рынке", и по сравнению с Казинцом или Родовым Шульман был просто сама совесть). В отличие от других проходимцев, Шульман и человеком считался обязательным: за всю историю его деятельности НИ РАЗУ не случилось, чтобы кто-нибудь из его клиентов не получил вызова. Видя, что проходят месяцы, а из консульства Израиля нет никакого ответа, мы заплатили Гене за то, чтобы он устроил нам выезд. Однако и это не принесло результата.

Третий, и последний способ получить вызов состоял в обращении за помощью к тем, кто уже обосновался в Израиле и приобрёл израильское гражданство. Они без труда (наоборот, им только оказывали всяческое содействие) оформляли и высылали вызов либо 1) на израильское консульство, либо 2) на адрес получателя. Десятки людей, по их утверждению, отправили нам приглашения - кто тем, кто другим образом, - но ни одного мы так и не получили.

Не стоит думать, что я так и сидел, сложа руки. Я решил узнать, кто и почему "закрыл для нас Израиль" (как сам Израиль "закрыл Америку") - из первоисточника.

(Книга "Свидетель" - перевод с английского оригинала).

"Я отправился в Москву, в консульский отдел израильского посольства, где меня знали как одного из активистов и куда я "имел доступ"; говорил с импозантным, крупным седым человеком, главным ответственным за иммиграцию, имени которого сейчас не помню (он, кстати, честно предупреждал людей, что в Израиле их могут встретить неожиданные трудности и даже (!) враждебное отношение, но его никто не слушал); беседовал с самим

послом, господином Левиным; безрезультатно".

"В 1988 году Израиль предоставил специальные приглашения для еврейских активистов; это была бесплатная поездка в Израиль. Несмотря на всю мою антипатию к Родову, я позвонил ему в попытке сохранить жизнь брата (именно Родов составлял список приглашаемых). "Что твой брат сделал для еврейского движения? - спросил он. Избегая напряжённости, я не стал напоминать ему, что мой брат сделал для самого Родова, а, тем более, не стал напоминать ему, что, когда Родов критиковал "еврейских националистов", мой брат регулярно предоставлял своё кооперативное кафе для собраний еврейского актива города, зная, что местные власти не одобряли их. Я только спросил его, как насчёт

сострадания. "Имеются более важные вещи, чем жизнь одного человека, - ответил он".

"Позже у меня была возможность узнать, что это за "вещи". Никто из группы Родова не поехал в Израиль по бесплатным "путёвкам", и только отец Родова, не имевший вообще никакого отношения к "еврейским делам", поехал, так как занимался международной спекуляцией и использовал этот случай как прикрытие..."

"В декабре - феврале 1990 я находился в Париже, надеясь устроить лечение и получить визу для моего брата. Я предпочёл бы, чтобы Виталика лечили во Франции, и не хотел иметь никакого дела с Израилем и еврейскими организациями, но это оказалось невозможным..."

Примечание: Мой еврейский активизм на самом деле являлся частью моего сочувственного отношения ко всем дискриминируемым, ущемляемым и преследуемым меньшинствам (к цыганам, евреям, староверам, баптистам, католикам, униатам, и другим). Моя борьба за сохранение истории города и его архитектурно-исторического наследия включала в себя борьбу не только за сохранение зданий бывших еврейских синагог и других объектов, но и за сохранение и восстановление христианских церквей. Не только я, но многие староверы, баптисты и униаты поначалу посещали собрания в Клубе Еврейской Культуры (в помещении клуба завода им. Ленина), куда набивались сотни людей. Я пытался повлиять на ход выборов руководства еврейской общины города, чтобы не допустить, чтобы всеми делами заправляли в Бобруйске присланные из Соединённых Штатов или Израиля раввины. Я пытался не допустить уничтожения остатков идишистской культуры с помощью тотальной "ивритизации", насаждаемой в Беларуси израильскими экстремистами. Разумеется, моя позиция "нравилась" далеко не всем, и я нажил кучу смертельных врагов.

Мой брат Виталий, как и я, сочувствовал "еврейскому возрождению" и предоставлял зал своего кооперативного кафе для собраний еврейского актива города не потому, что был частью этого движения, а лишь из солидарности с одним из третируемых меньшинств.

Из книги "Свидетель":

"Я был тепло принят всеми еврейскими организациями в Париже и Лионе, а также русскими организациями, включая НТС. Они предоставляли мне деньги, защиту, покупали билеты на поезд до Лиона. Мои французские друзья великодушно помогли мне не только советами, но и деньгами".

"Легендарный общественный деятель и представитель НТС Борис Георгиевич Миллер устроил меня музыкантом в парижский ресторан "Анастасия"; я также чуть подрабатывал в магазине электроники на ру де Фарбург".

"В Лионе мне организовали 3 сольных фортепианных концерта".

"Я не мог признаться в еврейских организациях, что не желаю ехать в Израиль. Они поддерживали план доставить от полумиллиона до одного миллиона переселенцев из СССР в Израиль. Высказывая просьбу о помощи в получении именно французской визы для лечения брата, я мотивировал это тем, что в течение почти 2-х лет мы не смогли получить израильскую визу. После этого некоторые лидеры из еврейских организаций в Париже, включая M-me Helman из COJASOR-а, предложили посредничество в хлопотах об израильской визе. Они сообщили мне, что еврейские общины во Франции собрали для Израиля так много денег, что израильтяне должны прислушаться к их голосам. M-me Helman и другие договорились об аудиенции в израильском посольстве. Вызов для меня и моего брата должны мне выдать там. Я знал, что АВИР в Бобруйске мог не принять приглашения, не завизированного почтой, и нам всё равно могли отказать в разрешении на выезд из СССР. Но у меня не было другого решения".

"Когда я пришел к израильскому посольству, располагавшемуся ниже Sacrе Coeur Monmartre, мне так и не дали войти. Я "оборвал" дверной звонок, и даже звонил несколько раз из телефона-автомата: всё безрезультатно".

"В августе 1989 мой брат и я - мы отправились в Польшу, где анализ крови, который был ему сделан, показал странные процессы в его организме. Этот анализ крови не соответствовал тем, что делала ему в своей лаборатории в Бобруйске врач Палей, жена главного редактора местной газеты "КАМУHICT" Ефима Гейкера (одна из лучших подруг моей мамы и на какой-то период времени – единственный гематолог в городе)". С августа-сентября 1989 г. началась последняя, самая злокачественная, стадия заболевания Виталика".

"Обидно, что чужие люди организовывали вызова нам и Виталику, а его близкие друзья, включая тех, у кого в этом направлении была эксклюзивная возможность, ничем не помогли".

Из книги "Свидетель":

"Тогда мы полагали (нисколько в том не сомневаясь), что только выезд за границу может спасти Виталика, и он обратился ко всем близким друзьям за помощью с отъездом; все его предали, никто не помог. Эксклюзивную возможность "выписывать" вызова имел тогда Игорь Горелик, местный функционер произраильской организации в Бобруйске конца 1980-х. Но в тот момент хлопоты с визой для Виталика были ему "не с руки". И чуть позже, когда моему брату оставалось от силы два года жизни, и некоторые близкие друзья уже выехали за границу, никто из них так и не выслал приглашение. Я организовал вызова по своим собственным каналам; их прибыло несколько десятков. Часть конфисковал консульский отдел посольства Израиля в Москве, часть - местные, бобруйско-могилёвские власти".

"В сентябре [1989] я основал новый журнал на идиш "Wos Hertzach?" (Бобруйск) и участвовал в текущем выпуске журнала "КОНТАКТ" (Минск). Мой брат Виталий снова предоставил своё кафе для собрания еврейского клуба. В сентябре же поступила телефонная угроза, что мой брат Виталий умрёт в следующем году. В январе 1990 другой человек, знакомый моему брату, позвонил - и сообщил то же самое".

Итак, в начале апреля 1990 г. я в очередной раз отправился в Москву, в израильское консульство, где был принят самим послом, господином Арье Левиным. Я поставил вопрос ребром, требуя, на основании законов и правил, ответа: почему нам фактически отказано во въезде в Израиль (хотя этот отказ и запрятан за внешним отсутствием вызова). Я сказал, что, если бы вопрос с нашим отъездом в Израиль был решён вовремя, это могло спасти жизнь моего брата Виталия (председателя кооператива ЛИК, антрепенёра, оформителя-дизайнера и художника, руками и умом которого оформлены почти все

магазины, рестораны и кафе Бобруйска) - выдающегося, исключительно талантливого молодого человека, которым могла бы гордиться любая страна. (Я сдержался, с трудом не добавив "не то, что Израиль"). Я умолял его помочь, говорил, что, может быть, ещё не поздно, и моего брата ещё можно спасти, но нам нужна возможность как можно более скорого оформления документов на выезд. Конечно, пришлось поведать и о том, каким, якобы, желанием я горю в деле отъезда на "историческую родину", и как много сделали я и мой брат для возрождения "еврейской культуры" и "еврейского самосознания" в Минске и Бобруйске, и как мы "из-за этого" пострадали.

В ответ Арье Левин неожиданно заявил, что был "наслышан" о болезни моего брата ещё до моей поездки во Францию (неужели Родов донёс?). Он сказал, что ничем не может помочь, потому что Израиль не богадельня и не благотворительное общество, а государство, несущее огромные расходы, и не может позволить, чтобы за счёт "еврейского государства" решались вопросы, которые обязан решить Советский Союз (сделать пересадку костного мозга?). Он сказал, что Израилю нужны только те иммигранты, какие прибывают туда из "чисто" патриотических убеждений: лишь потому, что "чувствуют себя евреями", а не из-за каких-то "внешних причин" ("внешней причиной" назвал спасение жизни родного человека, да ещё такого, как Виталик).

Я не сдержал возмущения, и напомнил господину Левину об израильском Законе о Возвращении, согласно которому в осуществлении права на иммиграцию в Израиль все равны (и в рамках которого Израиль обязуется "собрать всех евреев на "исторической родине").

Он позволил мне высказать и то, что, согласно Основному Закону Государства Израиль, любой индивидуум "еврейского" происхождения от рождения уже является гражданином Израиля, и этим оправдывалось и оправдывается само основание и

существование Израиля. В его взгляде и голосе я не уловил вражды, но и сочувствия или признания моей правоты: тоже.

В консульстве Германии отношение было иное. Тут уже одно то, что я говорю по-немецки, было замечено и отмечено (тогда как то, что с Левиным я говорил на так называемом "иврите", его нисколько не впечатлило, не тронуло). Мне удалось встретиться с сотрудником посольства, и, выслушав мою историю, она заверила меня, что никакие расходы германского государства и никакие заболевания не могут являться препятствием к осуществлению права жить в "Мутерланд" (на Родине). Требовалось лишь подтверждение наличия, помимо еврейских, ещё и немецких корней.

Ирония жизненных обстоятельств такова, что я, не раз тогда и в последующие годы критиковавший Закон о Возвращении Израиля и Германии как пережиток нацизма, сам же и собирался им воспользоваться. Но кто первым бросит в меня камень за то, что я не отказался от попыток спасти брата в угоду "принципам"? Перед кем стоял такой выбор? И кто, сделав его не так, как я, уверен, что поступил правильно?

Мне удалось собрать документы и свидетельства, подтверждающие наши немецкие корни и культурную связь с Германией. Но было уже слишком поздно. Совершенно очевидно, что время было упущено из-за того, что Израиль саботировал нашу просьбу об иммиграции, не давая никакого ответа (ни "да", ни "нет"), и конфискуя (задерживая) наши вызова в своём консульском отделе в Москве. Если бы мы сразу (зимой 1987 года) обратились в германское консульство, а не в израильское, то, возможно, всё сложилось бы

иным образом. Наши мотивы обращения именно за израильской визой лежат на поверхности. Тогда как польская, немецкая и русская или литвинская ветви, связанные с нашими предками, состоят из очень дальних родственников, в паспортах наших родителей (как и в моём и Виталика) красовалась "еврейская" графа. То, что в дореволюционном паспорте мамина мама была записана полькой, а в её советском паспорте в графе "национальность" стоял прочерк (как, впрочем, у одного и второго деда): "к делу не

пришьёшь". Кроме того, вплоть до 1989 г. я играл в еврейском активистском и культурном движении чрезвычайно видную роль.

После того, как Виталика не стало, больше не нужны были вызова и визы. И, несмотря на то, что я по-прежнему их не получал, я прекратил всякие хлопоты об отъезде. И всё же, осенью 1990 г. я вынужден был снова оказаться в сквере перед зданием германского посольства: на сей раз, чтобы спасти маму, жену и детей, которым из-за моей активистской и журналистской деятельности грозила смертельная опасность.

Я получил подробнейшие инструкции от моего друга Владимира Батшева, редактора "Литературной Газеты" и члена НТС. (Вскоре Батшев иммигрировал в Германию, обосновавшись во Франкфурте - он известный эссеист, автор романов и капитального многотомного труда о движении генерала Власова). За анкетами надо было простаивать трое суток, но мне удалось их "добыть", и, выстояв гигантскую очередь, уже заполненные сдать в консульство. Всё это я делал с тайной надежной, что ситуация изменится к лучшему, и никуда выезжать не придётся. Я состоял в приятельских отношениях с Поздняком и другими лидерами Народнага Фронта Беларусi и с деятелями других фракций, и надеялся, что с их приходом к власти меня оставят в покое и перестанут преследовать.

С другой стороны, я знал о том, что знакомый мне по Кировску и Мышковичам Александр Лукашенко - тоже выходит на властные позиции.

Через полгода после смерти Виталика мне неожиданно позвонил некто Гольдберг Илья Израилевич, глава недавно открытого в Бобруйске кооператива. Он жил и действовал на широкую ногу, разъезжал на "Мерседесе" (что в СССР было новинкой, экзотикой) с личным шофёром, часто бывал в Москве. Он сказал, что хочет спасти заболевшего друга и партнёра, у которого тот же диагноз, что был у Виталика. На мой вопрос, чем __________я могу помочь, он ответил, что знает о визе на лечение во Франции, которая приходила на Минскую 9-ю Клиническую больницу для Виталика. Об этой визе мне ничего не было известно.

Оказалось, что такая виза действительно поступала, но о ней нам ничего не сообщили \- как и о том, что французская сторона обещала выделить для транспортировки Виталика санитарный самолёт. Мне было очень тяжело психологически, но я всё-таки поехал с Гольдбергом в Минск, где мы разговаривали с несколькими функционерами от медицины и врачами (по-моему, включая профессора Иванова), и где картина полностью прояснилась. Благодаря хлопотам ведущего французского гематолога и собранным

через еврейские и не еврейские организации средствам, Иммиграция и МИД Франции /вероятно в координации с какими-то международными организациями (Красным Крестом?)/ срочным порядком выписали гуманитарную визу на имя Виталика и на адрес минской клиники, гарантируя лечение и санитарный самолёт.

Это случилось по-моему в апреле 1990 г., то есть наверное уже слишком поздно. Виталик умер бы в тех же муках, только вдали от родины и семьи. Шансов на то, что во Франции сумеют с большим успехом купировать бластный криз, было совсем немного. И там для лечения использовали те же цитостатики. И всё же утаивание визы в тех обстоятельствах было величайшей подлостью и преступлением. В той истории запрятано ещё более зловеще "второе дно". Раз кто-то, весьма могущественный, распорядился "прикрыть" французскую гуманитарную визу, сообщив французской стороне (а как могло быть иначе?), что Виталика уже нет в живых (когда он ещё жил!) - можно представить себе, с каким цинизмом, казуистикой и коварством сводились на "нет" в предыдущие годы все наши попытки организовать лечение моего брата за границей!

Из того же ряда событий: чьи-то нешуточные усилия не допустить меня в Западную Европу, и в то же время выдворить из СССР.

До неминуемого получения вида на жительство в Германии оставались считанные месяцы, вряд ли годы, и кто-то надёжно позаботился о том, чтоб до Германии я никогда не добрался.

Из книги "Свидетель":

"Однажды, когда жена была на работе (Родов, по-моему, уже уехал в Израиль),

один из примыкавших к его группе парней позвонил в мою дверь. Я открыл; он сказал, что перепутал номер квартиры. В тот самый момент снизу, с лестницы, приблизился другой человек. Он спросил, "проживает ли здесь Гунин". Я узнал его. Живя практически рядом со зданием УКГБ, я часто видел его входящим в это здание. Я также видел его с г-ном Шереметьевым, председателем местного УКГБ. Илья Родов пригласил тогда Шереметьева в клуб для чтения лекции. Позже я видел этого человека в Бобруйске с Родовым как минимум два раза. Он стал говорить со мной, не входя в квартиру. Он сообщил мне, что я должен выехать из СССР в Израиль в течение двух месяцев. Он сказал, что решение относительно меня необратимо, и его нельзя обжаловать. Я был так испуган, что слова застревали в горле. И всё же я спросил относительно израильской визы. "Виза будет": вот его буквальный ответ. Он добавил, что я должен ехать непосредственно в Израиль, "без фокусов".

Два дня спустя вызова начали прибывать. Их оказался целый пакет: это были те самые приглашения, что (совершенно очевидно) в своё время были задержаны и пролежали где-то не менее двух лет. Где эти визы находились, и кто их хранил - можно только догадываться, но именно это и убедило меня, что ситуация крайне серьезна, и альтернативы выполнению ультиматума нет.

Те, что 1-2 года задерживали около200 (!) виз из Израиля (и, в первую очередь, посол (генеральный консул) Израиля в Москве, господин Арье Левин: если это было его собственное решение), являются убийцами Виталия, если был хотя бы небольшой шанс спасти его жизнь с помощью пересадки костного мозга.

О том, как мы пытались отклониться от маршрута "в Израиль" и остаться в Польше или переехать в Германию, и как были схвачены в Варшаве израильскими спецслужбами: описано в целом ряде моих автобиографических эссе. Поэтому (и не только) считаю дальнейший рассказ о себе самом неуместным. К тому же, все мои мытарства и несчастья не стоят и одного часа крестных мук Виталика.

Подчеркну последнее. Я считал и продолжаю считать, что, если кто-то и хотел причинить чудовищный вред Виталику: это не "из-за меня". Что-то, какая-то сила (в какие бы логические или функциональные формы её ни облечь) не могла ни в коем случае допустить присутствия Виталика на Земле, в мире живущих.

[754] Я просил, умолял Виталика не брать ничего от незнакомых людей. Но он был другим человеком, и не мог жить так, как я: с "извилиной" подозрительности и "кажущихся" козней. В имени этой "тётеньки", зачастившей к Виталику, зашифровано несколько многозначащих смыслов, которые можно интерпретировать как кем-то озвученные угрозы. Разумеется - никакой гарантии того, что она действительно звалась Елизаветой Иосифовной Гугель. Елизавета Иосифовна: имя нашей мамы, да и фамилия

начиналась, как и наша, на ту же букву. Далее, слово "гугель" в германских диалектах можно интерпретировать как "гунн" (получается: "гунин"). Следующее поразительное совпадение: она работала, как и мама (по её словам) учительницей немецкого языка. (Не слишком ли много совпадений?) Германская аристократическая династия Гугель имеет отношение к веймарским династиям, то есть к английской королеве (ещё один намёк на маму, на её "монархическое" имя Елизавета). По мнению историографической этимологии, имя "гугель" происходит от понятия "камзольник" (т.е. "тот, кто носит

камзол"), что даёт аллюзию на Мефистофеля. И, наконец, "просто слово" "гугель" в австрийском и германском немецком означает определённого сорта небольшой торт, а первое, что Елизавета Иосифовна Гугель принесла Виталику, и был точно такой тортик (на идише "гугель"). Можно приводить массу других значений этого слова, типа будущей поисковой системы Гугл, математического термина, придуманного одним евреем, и имени инопланетной расы, придуманной другим. Помимо "гугеля" от Гугель и прочих совпадений, Елизавета Гугель оказывала деморализующее воздействие на Виталика. Во время её визитов он чувствовал себя слабым, подавленным, угнетённым; у него начинались головные боли и боли в пояснице; темнело в глазах.

[755] Именно после визита Гугель.

[756] То же самое с ним происходило ещё в 1981 г., во время работы на заводе им. Ленина. С этих явлений и началась его смертельная болезнь (вернее: они предваряли её тогда, когда анализы крови и другие обследования ещё не показывали никаких отклонений от нормы).

[757] Такие же "психотические" состояния сопровождали и самое начало болезни Виталика в 1981 г. Странно, что все эти явления возобновились именно тогда, когда началось общее улучшение.

[758] Во время Чернобыльской Аварии, сопровождавшейся беспрецедентным выбросом радиоактивных веществ.

[759] Почему в США? В СССР: что, не было прекрасных специалистов-гематологов, блестящих хирургов и иммунологов? Всё дело в стоимости таких операций. В США их ведь тоже не делали бесплатно, и, значит, Соединённые Штаты и Советский Союз были двумя братьями-близнецами бесчеловечности.

[760] На использование нескольких доноров есть 2 причины: считается, что 1) это способствует успеху пересадки, и 2) у одного донора нельзя брать без ущерба для здоровья больше определённого объёма внутрикостного вещества.

[761] Читая эту статью, Виталик определённо не мог не вспоминать, что пересадка костного мозга спасла бы его собственную жизнь. Но - поразительно! - нет ни сетований на свою страшную судьбу, ни восклицаний типа "есть же счастливчики!", ни зависти, ни обвинений. На фоне фразы "Подобными операциями с успехом занимается Онкологический центр Фрэда Хатчинсона в Сиетле" (с успехом!) НЕ продолжить эту тему, НЕ переключить её на личную несчастную долю не смог бы ни один человек на

Земле. (Кроме Виталика).

[762] Если бы кто-то хотел причинить Виталику максимум вреда при минимуме "следов", он бы действовал через своих подручных подобным образом. Простуда была сейчас для Виталика смертельно опасна. Читая эти строки ("посчитала, что достаточно тепло": для кого посчитала? для себя? тут имеется логическое несоответствие), невозможно не вспомнить о моих предупреждениях не иметь дело с Таней-"Тигрой".

[763] Подтверждает высказанное в предыдущем комментарии (номер 764) наблюдение.

[764] Виталик прекрасно ориентировался в структуре расположения корпусов и отделений. Мороз по коже, когда читаешь его бесстрастное упоминание о кафедре патоанатомии.

[765] В Минске.

[766] Здесь "Ливанец" пишется с большой буквы. В таком случае, если это было бы имя собственное, то это должен быть кто-то знакомый. Из контекста, в ходе изложения событий, проясняется, что имеется в виду иностранец из Ливана. В таком случае, он вполне мог быть израильтянином, и даже сотрудником самой зловещей ближневосточной спецслужбы. Следует напомнить, что в советское время любой иностранец был экзотикой, как Почтальон Печкин на Марсе.

[767] Когда я показывал последние анализы Виталика и эпикриз (выписку) Юре Зельдину, Иле Палей и ьдругим врачам, они не поверили, что у Виталика в основном держится нормальная температура. Они ьсказали, что этого "не может быть".

[768] Досконально зная стиль моего брата, я могу с уверенностью сказать, что (в контексте описания) это не преуменьшение. В таком случае - это какая-то фантастика, наваждение. В его состоянии он не должен был ходить вообще, не то, что не уставать. Что-то во что-то не вписывается. Что-то не клеится.

[769] Опять невероятно. Судя по описанию прогулки: это была итак невозможная нагрузка для такого больного, как Виталик. А тут ещё поход в кино!

[770] Речь шла о кооперативном автобусе (автобусе кооператива ЛИК). Без Виталика, без его энергии, непосильного труда, ума, предприимчивости и оптимизма всё предприятие заваливалось. Дело шло к закрытию фирмы. Началась распродажа кооперативного имущества.

[771] Это совершенно не похоже на Виталика. Как будто тут что-то не так. Более того, поведение Люды Ковзолович (медсестры, которую я хорошо знал [возможно, тут перепутано имя, и это была Валя Козлович]) также не характерно для неё. Даже если она сделала выговор Виталику из-за жалобы Люды с другого поста, или ей велел больше не звать Виталика к телефону кто-то из начальства (врачей): она должна была облечь свои слова в более мягкую форму. Отчасти можно психологически объяснить реакцию Люды её недоумением и даже страхом по поводу чудесного оживления Виталика, ещё "вчера"

находившегося при смерти. Игорь Пучинский, фельдшер со знаниями, превосходящими знания иного врача (см. комментарии 139, 495), сказал Виталику по телефону, что описанные им синяки и раны "так быстро не проходят", и что никакие гормоны и мази "на такое не способны". Иными словами, если в области гематологии медсёстры не были так сильны, как врачи, то уж объективные законы "чистой физиологии" она знали, как alma mater, чётко представляя себе сроки и возможности восстановления человеческого тела. (Здорового человеческого тела!) К телефону звали только лежачих ("полуходячих")

больных, и, значит, у медсестёр не было в данной ситуации чёткого представления о физическом состоянии (статусе) Виталика: их что-то сбивало с толку.

[772] В "домашнем", не в больничном.

[773] Реакция Виноградова - педанта, человека, не способного на глубокое удивление - напоминает шок. В моих собственных не дневниковых ("блокнотных") записях 4-5 апреля 1990 г. я обращаю внимание на то, что Виноградов глядит на Виталика в какой-то странной задумчивости, и что руки его дрожат. [Примечание второй редакции: Перебирая свои старые бумаги, я как-то нашёл в одном из своих блокнотов также и запись о том, что Виталик сам рассказал мне об этом случае. Запись в Дневнике – это одно, а устный рассказ об этом событии означает нечто ещё большее, нечто экстраординарное. Тем более, что он никогда не делился подобными впечатлениями, доверяя их только бумаге. Эта запись что-то всколыхнула во мне, какие-то смутные (скорее, не мнимые) воспоминания. Мне показалось, что я вспоминаю какие-то дополнительные подробности о том шоковом впечатлении, которое произвела на моего брата реакция Виноградова, и что - самое первое, пронзившее в тот момент мои мысли: это была аналогия с реакцией убийцы, который неожиданно сталкивается лицом к лицу со своей жертвой, и понимает, что не бредит, что человек, которого он лишил жизни, воскрес, и стоит перед ним живой и здоровый.

Если бы Виноградов только вздрогнул от неожиданности, если бы только глубоко удивился: это могло означать, что он был абсолютно уверен в том, что Виталик уже больше не встанет, что восстановление физической формы этого пациента – вещь совершенно невозможная. Но то, что он ещё и чуть было не свернул в сторону, свидетельствует о какой-то скрываемой и страшной вине, другого объяснения нет.]

[774] И снова: досконально зная стиль моего брата, я могу с уверенностью сказать, что тут это не гипербола и не литературный приём. То есть "побежали" тут действительно - побежали. Это невероятно.

[775] И снова я должен повторить, цитируя комментарий номер 764: "Если бы кто-то хотел причинить Виталику максимум вреда при минимуме "следов", он бы действовал через своих подручных подобным образом. Простуда была сейчас для Виталика смертельно опасна".

Второй раз в тот же самый день (4 апреля 1990 года) Таня-"Тигра" как будто намеренно-осознанно делает всё возможное, чтобы простудить Виталика. В середине дня она, пообещав вынести Виталику куртку, вдруг "посчитала, что достаточно тепло" (вернулась без куртки и спровоцировала моего брата на пребывание легко одетым на холодном ветру), и ближе к вечеру она умышленно повторяет тот же трюк: "Тогда решили погулять, хотя были легко одеты (Таня не хотела возвращаться в отделение)".

Как тут снова не вспомнить о моих настоятельных предупреждениях. К сожалению, Виталик не внял им. С другой стороны, если ему на самом деле уже не было, чего терять: зачем было лишать себя последних радостей общения, тем более, что даже провокаторы и стукачи (и то если о Тане не был пущен намеренно зловредный и лживый слух) живые люди, и способны из симпатии саботировать приказы.

Ещё одно наблюдение. Коннотация слова "простуда" в те дни неразрывно связано с Таней-"Тигрой" (из слов о том, что её друг-"ливанец" "простудил мочевой пузырь". И это трудно посчитать совпадением.

[776] Упоминание о ветре свидетельствует о том, что Виталик отдавал себе отчёт в опасности того, что происходит, но, как многие исхлёстанные пытками мук больные, не в силах был прервать текущую "своим ходом" последовательность событий.

[777] Слово "бережно" звучит тут не совсем естественно, не совсем кстати (в контексте), выдавая полуосознанные подозрения.

[778] И тут Виталик отмечает, что "было довольно прохладно": а он (так было как будто подстроено Таней!) всё время оставался без куртки, смертельно больной, находящийся между жизнью и смертью. (См. комментарии номер 764, 765, 766, 767, 768, 776, 777, 778, 779).

[779] В вестибюле был постоянный сквозняк.

[780] Уже в палате; с товарищами по несчастью.

[781] Вот итог похождений с Таней-"Тигрой"! Если Таня действительно была чьим-то орудием - они добились-таки своей цели... Виталик не хочет самому себе признаваться, что простужен. В моих записях говорится о его простуде уже на следующий день после прогулок с Таней. В тот же день я ему напомнил (по телефону или приезжал в больницу?) о своих предостережениях. О нашем разговоре он не упоминает. И лишь postfactum признаёт простуду (Дневник, стр. 56, Третья Тетрадь), хоть и косвенно: "У меня

простудные явления в горле поубавилась, но кашель поддавливает". Из этого можно сделать вывод, что 2 дня ему болело горло.

[782] Налицо резкое ухудшение состояния.

[783] Конечно, медперсоналу видней, но всё-таки это настораживает.

[784] Невероятно, какие Виталик терпел боли; с этой травмой (переломом?!) лопатки что-то обстояло не так. По целому ряду причин, я никогда не поверю, что перелом случился в день желудочного кровотечения. Нет, за ним кроется какая-то совершенно иная история.

[785] Гораздо позже я узнал от общей знакомой, что у Тани на самом деле подозрение на туберкулёз.

[786] Очередная сторона трагической реальности. Мы с мамой никак не могли приехать, а все минские родственники болели.

[787] Как с таким давлением можно было жить, не то, что ходить!?

[788] Как всегда: юмор Виталика, или его ирония - потрясающе метки. Общий язык: язык секса.

[789] Это Виталик, смертельно больной, считает, что должен был попрощаться с Толей, а не Толя с ним! Поразительно: ни родной дядя, брат отца (Толя), ни его дети (Эдик и Лиля) НИ РАЗУ так и не проведали Виталика в больнице. И - самое страшное: даже не пришли попрощаться перед отъездом в Израиль.

[790] Марина: жена Эдика?

[791] И в этом случае Виталик игнорировал мои предостережения.

[792] Смотрите другие комментарии (номер 88, 89, 139, 153, 154, 385, а также соответствующие страницы Предисловия (33, 38) и Дневника (Тетрадь 1-я - стр. 57, 71, 76; Тетрадь 2-я - стр. 30, 31).

[793] Если Палей была права: значит ли это в таком случае, что врачи клиники хотели причинить Виталику вред? Или, в другом случае: значит ли это, что они были некомпетентны? Моё собственное (правда, чисто эмпирическое) убеждение: никто В ЭТОТ РАЗ (в отличие от 1981 года) и ДО ТОГО МОМЕНТА (до примерно 17-18 апреля) не желал Виталику в "его" отделении 9-й Минской Клинической больницы вреда; включая лечащего врача Виноградова и медсестёр (даже Ларису!). Теперь подручными заплечных дел мастеров могли быть либо посетители, либо кто-то из пациентов больницы. Половина от нормы лейкоцитов (побочный эффект химеотерапии): это, конечно, ужасно, и всё же где выход? Главное: сбить бластный криз. Иначе - конец. Цитостатики давали хотя бы слабую надежду. Отказ от "химии": чуть отложенная или чуть более комфортная смерть. Кто был прав: Иля Палей или врачи клиники? И на чьей стороне был более гуманный подход (если конец всё равно неизбежен)? Правда, в этом вопросе просматривался ещё один пласт: отнюдь не аксиома, что при продолжении "химии" лейкоциты продолжали бы "падать". Падение могло остановиться на отметке 4-5 тыс. И всё-таки есть ещё одна

вероятность: что и врачи клиники, и Палей были по-своему правы. К сожалению, ни одна, ни вторая методика (когда Виталик вернулся под опеку Или Палей и других бобруйских гематологов) не спасли его жизнь...

[794] Мою оценку этого загадочного (одного из...) случая выше я уже объяснил.

[795] Тоже не исключено, что в какой-то мере результат прогулок с Таней-"Тигрой".

[796] См. др. примечания (Љ 606), а также страницы Дневника (Тетрадь Третья, страницы 22, 48, 57).

[797] У Оли Глинской были камни в почках.

[798] Снова добрый, подкупающий юмор Виталика (в больнице наполняющийся всё более и более грустной иронией, или самоиронией).

[799] По-видимому, его настоящее имя: Ноженко Олег. Я недоумевал, как Виталик способен не видеть, насколько это неискренний, двуличный, изворотливый, эгоистичный, беспринципный, нечестный и, вероятно, опасный тип. Поведение Олега в середине марта 1990 г. я расценил как попытку покушения.

Убедив моего брата перейти вместе с ним в двухместную палату, Олег фактически "подкараулил" момент (14-е марта), когда у Виталика началось желудочное кровотечение, чтобы исчезнуть посреди ночи, оставив товарища совершенно одного и вероятно испортив (есть и такое подозрение) кнопку вызова. И он как ни в чём не бывало снова подбивался к Виталику в "друзья", как будто не было в помине того предательства и коварного удара ножом в спину. То, что он снова оказался на соседней с Виталиком койке, и в тот самый момент, когда именно рядом освободилось место: по логике вещей не могло быть случайным. Каждая __________интонация его голоса, каждый его жест были верхом неискренности и скрытой угрозы. Так и хотелось ему бросить в лицо, что его подослали со страшной целью, но что можно было сделать или сказать вслух?

[800] Моё замечание (см. комментарий 895), высказанное до чтения этой страницы, оказалось неожиданно точным.

[801] Это очень интересное замечание, бросающее некоторый свет на то, что произошло после примерно 17-18 апреля.

[802] Лев Тевельевич Лейзеров: замечательный человек, ещё один наш ангел-хранитель (см. комментарий 717). У Льва Тевельевича был серьёзный конфликт с Кебичем, директором завода им. Кирова, и позже - Председателем Совета Министров, и ещё позже главой правительства Беларуси. Редчайший по своим душевным качествам человек, Лев Тевельевич был выдающимся антисионистом и критиком советской власти. Он был не только талантливым фотографом и кинооператором (его "любительские" фильмы,

снятые "бытовой" камерой, производили громадное впечатление), но и видным мыслителем-теоретиком, эссеистом и общественным деятелем. Он прекрасно знал литературу, разбирался в музыке, был исключительно начитан и обладал изрядной эрудицией. Его покойная жена была из простой русской семьи, но имела высшее образование и врождённую интеллигентность. Её уход из жизни Лев Тевельевич не мог пережить, и убивался по ней многие годы. Он был добрейшим и порядочнейшим человеком, каких на нашей грешной земле исключительно мало. Кто бы ещё отправился в больницу к чужому парню, брату своего постояльца, да ещё в такое отделение! Родной дядя (Толя) не был у Виталика в больнице ни разу, и уехал навсегда, не попрощавшись. Кто мог подумать, что надо Львом Тевельевичем, этим активным, подвижным, голубоглазым, рыжевато-веснущатым, по виду ещё молодым человеком (ему едва ли было

под 60), уже нависла смертельная опасность. Буквально через год при очень подозрительных обстоятельствах у него был диагностирован рак простаты, и за полтора следующих года его не стало. Это ему я посвятил свой возможно лучший рассказ "Сны профессора Гольца".

[803] Облепиховое масло - ценнейший продукт, способствующий быстрейшему заживлению ран, гнойников, абсцессов - было в те годы величайшим дефицитом. Его трудно было достать даже за большие деньги.

[804] Лев Тевельевич отличался исключительным тактом и чуткостью.

[805] Она была и единственным представителем выпячивающегося "этнического меньшинства" во всём отделении.

[806] Выходит, я напрасно просил Виталика не брать ничего от незнакомых людей, и особенно от Гугель.

[807] Люся Пикус (Кисина) или Люся Кацнельсон (Кисина).

[808] Эта сволочь понимала, что пациента из Гематологии скорей всего обрекает на смерть: провести ночь на улице для больного с миелолейкозом - конец.

[809] Значит, давление "зашкаливало". Сама чувствовала себя неважно, и всё-таки поехала к Виталику.

[810] Нормальная температура: это было величайшим счастьем.

[811] Этот случай ещё раз показывает, как сильно Виталик ошибался в Олеге, принимая его за совсем другого человека. Ко всему остальному, Олег был ещё и величайшим наглецом. Но - по доброте своей натуры - Виталик прощал и оправдывал слабости и недостатки других людей. В том числе и мои.

[812] В Польше я водил Виталика к (частному?) зубному врачу; так что он знает, о чём пишет.

[813] Тут уже совсем горячо.

[814] Иными словами: пускает газы.

[815] Побочное действие химеотерапии.

[816] "Парень он не очень порядочный". Наконец-то Виталик это понял и признал. Чуть позже Олег себя покажет ещё более явно. Но и за него кто-то переживал, кто-то убивался и плакал. У Олега была интеллигентная мать и любящая жена. Бедные женщины!

[817] Туалетов было достаточно. "Еле дождался": означает, что Виталик волновался за Радевича, и не знал, что делать: не позвать ли медсестру.

[818] В моей перепечатке стояло ошибочно: Валя Ковзолович.

[819] Я помогал Виталику.

[820] Сидя в марлевой повязке, всё равно отодвигался подальше и говорил громче обычного, при этом не желая, чтобы окружающие слышали некоторые мои фразы и с приставленной к лицу ладонью "трубочкой" переходя на шёпот.

[821] Меня не оставляло впечатление, что пищевое отравление было "приготовлено" Виталику, и что Олег что-то перепутал и отравился сам.

[822] Когда Виталик (в значительной степени по вине Олега) попал в реанимацию - Олег туда не ходил, не справлялся о состоянии Виталика, и даже не передал привет.

[823] Наша мама.

[824] Жена Олега Ноженко.

[825] Что такое: эритроцитной массы не было! Гемодез, эр. масса: это может быть вопросом жизни и смерти. Тем не менее, такова была реальность. Дефицит, нехватка лекарств и препаратов ощущалась всё сильней.

[826] Это несмотря на химеотерапию! Ситуация определённо ухудшалась.

[827] Действительно, у обоих было существенное портретное сходство, одинаковая комплекция и рост. Сходство бросалось в глаза. Когда Олег шёл по коридору, можно было принять его за Виталика. И оба при том занимались антрепризой!

[828] Снова Виталик на себя наговаривает...

[829] "Просто так" "договориться" было невозможно: это означало, что мать Олега не только деловая, но и влиятельная женщина.

[830] Аргументы и Факты.

[831] Виталик всё время мечтал о собственной машине... И этой его мечте (как всем другим) не суждено было осуществиться.

[832] Из медсестёр.

[833] Из врачей.

[834] То есть в санитарной комнате даже в середине апреля собачий холод: а в разгаре зимы?

[835] Телевизор. Их тогда в разговорной речи называли "ящиками".

[836] Оле Глинской.

[837] На проспекте Правды я вёл в школе самодеятельный вокально-инструментальный ансамбль.

[838] Базар (белорусский).

[839] Кровяная колбаса: специфический продукт именно 1988-1990 годов. Разумеется, её производили и раньше, но только в конце 1980-х она сделалась "товаром" (стала "заметной" на полках). Редкая гадость, она могла быть используема разве что для скармливания крысам. При полном отсутствии продуктов на полках магазинов (не было ни молочных, ни мясных, ни хлебобулочных изделий), кровяная колбаса и детолакт стали знаменем эпохи. Хотя в магазинах было: шаром покати, холодильники среднего и "подсреднего" класса ломились от изысканных яств, но именно этот класс был больше всего недоволен. Шло выполнение и "перевыполнение" государственного плана развития народного хозяйства (включавшего выпуск всех товаров и ассортиментов): то есть план по производству товаров выполнялся и "перевыполнялся", а товары на полках не появлялись.

Именно Виталик предельно лаконично и точно выразил суть времени в своём блестящем афоризме:

безработицы нет -

а никто не работает...

никто не работает -

а план есть...

план есть -

а ничего нет...

ничего нет -

а все сыты...

все сыты -

а недовольны...

недовольны -

а все "за"...

За этим "все сыты - а недовольны, недовольны - а все "за" уже проглядывало рыло ельцинской уголовной эпохи - разбойного, бандитского "перераспределения средств" (разнузданного грабежа России, Украины и Беларуси в пользу ближневосточного, британского и североамериканского режимов).

[840] Специфическая смесь для детского питания. Детолакт выпускался стольких сортов и настолько разного качества, что низший сорт мог умертвить и кабана, не то, что грудного ребёнка. Понятно, что лучшие сорта детолакта на полках "не валялись", и магазины были забиты именно той отравой, которую прозвали "избавлением от младенцев". В историю с детолактом надо бы вглядеться более пристально, ибо то, что затоваривало магазины, вполне могло быть не "иными сортами" продукта, но контрафактным товаром.

[841] Люде Мартынёнок.__

[\-------------------------]

\---- ПОСЛЕСЛОВИЕ-1 НИЖЕ ---

##  ПОСЛЕСЛОВИЕ-1

(бывшее **ПРЕДИСЛОВИЕ** )

Дневник моего брата - ещё один потрясающий документ, являющийся свидетельством событий, наполненных невиданным трагизмом. Довременная жуткая гибель моего брата, невероятная трагичность его судьбы отбрасывают особый отблеск на тетради его дневников.

Вся его короткая жизнь, наполненная радостью бытия и небывалым трагизмом: как метеор, ослепительной вспышкой осветивший небо. За всю его душевную чистоту и непорочность судьба наградила его несправедливостью, предательством, непосильной ношей обязанностей, и таким тяжёлым человеком, как я, его брат, доставивший ему столько переживаний и разочарований.

Его собственноручные записи проливают свет на его отношение к самому себе, отражают незаурядность его личности, свидетельствуют об огромной силе духа и подлинном героизме, набатным звоном напоминают о том, что произошедшая трагедия из тех, что потрясают целые вселенные своим непоправимым размахом.

Мой брат обладал таким уникальным набором исключительно редких качеств, что сознание отказывается принимать его земное происхождение. Немыслимая ни для одного смертного глубина его мужества и готовности на самопожертвование; абсолютная иррациональность его поступков с точки зрения самосохранения; невероятная по силе проявлений любовь и жалость к любому человеческому существу и животным; ежесекундное стремление во что бы то ни стало облегчить страдание или дискомфорт окружающих тогда, когда он сам испытывал нечеловеческие муки: эти и другие редчайшие достоинства делали его единственным в своём роде представителем Человека Разумного, или, иными словами, высшим, чем мы, существом в человеческой плоти. Соответственно, уничтожившее его Зло должно быть злом вселенского масштаба, а его довременная смерть: вселенской катастрофой, после которой мир катится в пропасть.

Не только то, что он талантливый художник, не только необыкновенность его судьбы заставляют усиленно вчитываться в страницы его дневника: его записи потрясают сами по себе своей искренностью и проступающей в них любовью - к ближним, друзьям, к страдающим людям; они безыскусны, но, как и всё, что он делал, талантливы и чисты.

Я счёл необходимые сопроводить его записи своими, которые связаны с началом его страшной болезни.

Вот они:

[в записях Виталика я не изменил ни единого слова; для меня это дело принципа].

[Примечание: в этой версии использованы надстрочные надписи и вложенные в мой дневник листки с исправлениями и вариантами (переосмысления) событий]

**1981 г. 26 февраля.  
**

Когда мы шли с Виталиком с танцев, с Фандока, в моем подъезде между этажами стояли трое.

Заметив через окно [подъезда], что мы не вошли в дом, они выскочили, причём, их всех оказалось пятеро. Но мы были уже далеко - у **того** дома. Похоже: ждали именно нас. Когда мы вернулись, всё было спокойно. Возможно, что нас поджидали и в подъезде дома родителей.

Раньше, когда мы ждали автобуса, чтобы ехать на Фандок, мимо проехали тёмно-синие, или, скорее, темно-зелёные "Жигули", в которых за рулём сидел Кавалерчик , или, по крайней мере, его "двойник". Номер машины 29-63 МГР.

**1981 г. 30 марта.  
**

Вчера на площади Виталик встретил девчонку - подругу девушки, с которой ходил Саша-бас-гитарист  (с ней Виталик и я познакомились на Фандоке, у нас на танцах); она первая подбежала к нему, приветствовала его; и он проводил её домой или **к бабушке** . Она пригласила его на завтра (на сегодняшний день). Он застал её с разрезанными руками, её халат был весь в крови. Она рассказала, что, когда была одна в доме и спала, в дверь позвонили двое молодых людей, и, как только она выглянула, втолкнули её в квартиру и заперли дверь, заявили ей, что изнасилуют её, а один из них принялся её избивать. Один вышел и остался на лестнице . Руки она порезала, выбивая окно.

Сегодня папе на работу звонил Зайцев  и зачитал письмо. Оно было написано грубым тоном с грязными намёками, оскорблениями и угрозами, а подписано было, по словам Зайцева, якобы, "Гунин Лёва и Виталя". Зайцев, по мнению соседей - стукач, а потому вся эта история пахнет тухлым. По словам Зайцева (в ответ на реплику отца, что мы с Виталиком этого не могли сделать) - письмо каким-то образом **п о п а д а л о** или **попало** ко мне в руки. Всё это представляется не таким уж безобидным, скорее, наоборот.

По словам Софы, её избили. Избил брат жены какого-то, что за ней увязывался. По её словам, было даже дело в милиции, которое она затем ликвидировала. Тот, кто на неё набросился, якобы, живёт в доме напротив ФОК-а, где Софа работает. Мою идею наказать обидчика "без милиции" она категорически отвергла.

Примерно полторы недели назад моя дверь была кем-то, как мы с Виталиком предполагаем, заклинена специально. Я сначала пошёл к родителям, потом снова домой, встретив по дороге Хурсана и Мишу, с которым и пришёл. Когда мы пришли, у двери стоял Виталик и звонил. Мы ещё пробовали открыть дверь, но безуспешно. Тогда мы вернулись к родителям, захватили инструменты, и, придя опять ко мне, взломали дверь.

P **.** S **.** Ребята, напавшие на бывшую подругу Саши в её квартире, были её ровесниками; им по 18-19 лет, причём, одного из них, по её словам, она знает. Когда Виталик зашёл сегодня к ней, там были - или позже, или по очерёдности появлялись - её парень (с которым она раньше ходила, а потом, по её словам, с ним поссорилась), и Саша-бас-гитарист. Парень её бывший, по словам Виталика, занимается то ли боксом, то ли карате. Саша почему-то стал, как выразился Виталик, "выступать", и "чуть не схватил". Кстати, в последнее время "фингалы" под обоими Сашиными глазами не сходят.

**1981 г. 1 апреля.  
**

Вчера вечером, в двенадцатом часу, минут через пять после того, как мы с Виталиком зашли в дом, раздался звонок по телефону, и какой-то незнакомый женский голос сказал, что хочет послушать мою музыку, и можно ли придти. Я ответил, что можно, но её не дождался. Затем она же звонила ещё раз, предупредив, что не сможет придти, но добавила, что могла бы встретиться со мной "завтра на танцах на Фандоке". Я сказал, что на Фандоке танцы мы давно уже не играем; и вообще, в среду танцев нет ни в одном клубе . Тогда она назначила мне свидание в шесть часов у гостиницы. Но туда никто не пришёл.

**1981 г. 11 апреля.**

Жестоко избили Роберта . Я узнал об этом от Виталика и Кошкина . Виталик видел Роберта в поликлинике. Кошкин сказал, что шефа избили при выходе из ресторана. Ещё кто-то мне сказал, что его подкараулили и принялись избивать дубинками несколько человек. Они похитили (отняли) у него дипломат. Итак, двое, которых ещё до избиения меня Кавалерчиком я подозревал в уголовщине, и - на этой почве - в потенциальном стремлении меня "утопить", - оказались теперь сами жертвами чьей-то расправы: Бабицкому  неизвестные разбили его машину кувалдами, предварительно отогнав /угнав/ её, а Роберта "исколошматили". Какие телесные повреждения ему нанесли - пока неизвестно.

**1981 г. 12 апреля**.

Пропала книга Мариетты Шагинян, лежавшая на тумбочке. Сегодня же я узнал второй (фальшивый; или первый фальшивый?) номер зелёного "Москвича": 42-89 МИО - когда шел с Софой . Вечером отправился к родителям: вернулся к себе в двенадцать с Виталиком. Уходя, закрыл форточку в спальне, а когда пришли, она оказалась открытой. Не было и книги на месте. Видел ли я книгу после того, как Софа ушла, не знаю.

**1981 г. 15 апреля.  
**

Беллы  не было сегодня на работе, что я связываю с избиением Роберта. Адвокат Горовой  (занимается делом об избиении) - дядя Беллы, а она, по-моему, единственной в своё время устроилась в школу за взятку.

**1981 г. 18 апреля.  
**

О нападении на Р. я узнал от Виктора Алексеевича  следующее. Роберт стоял на Дзержинке в полдвенадцатого ночи с дипломатом в руках и с кем-то разговаривал. К нему подошли сзади, ударили по голове (он потерял сознание) и принялись пинать ногами. Те, что его отделали, "увели" дипломат; не знаю, каким образом, но их нашли, и милиция их арестовала. Их оказалось трое или четверо: то ли грузины, то ли молдаване...

Брат Кавалерчика, Марат, живёт в Молдавии, в Тирасполе (криминальной столице республики).

Книгу Мариетты Шагинян спрятала Софа и позавчера достала её с того места, куда засунула. Мне ни на секунду не пришло в голову, что Софа способна на подобный поступок... И вот, пожалуйста. Помню, как мелькнуло в мыслях, что книгу могли "умыкнуть" именно для того, чтобы я подумал на Софу. Поинтересовался, зачем она это сделала, и услышал в ответ: книга лежала как-то очень уж на виду. Прагматику - покажется чересчур сложным (а циникам с мышлением членистоногих: что мы с Софой "одинаково ненормальные"), но я поверил её объяснению. Женская интуиция.

С другой стороны, даже того, кто ввязался - на **моей** стороне - в эти игры (Софу) могут использовать втёмную. От неё я узнал, что в Доме грудного ребёнка (что напротив моего дома), окна которого выходят как раз на мои окна, работает какая-то её знакомая, она там на практике. В Глуше, в универмаге, по её словам, другая её знакомая, Зоя, видит меня проходящим мимо универмага и в универмаге, а сама работает продавщицей. Позже, когда я стал выспрашивать, и стал входить в детали, Софа мне призналась, что знакомство с обеими водит недавно, и что, в общем, это даже и не знакомые, а так, случайно встреченные девицы, которые теперь стали попадаться ей на глаза регулярно. Почему она с ними ведёт разговоры обо мне, и как это получается, она не уточняла.

Понимает ли Софа, как это должно выглядеть в моих глазах? По-видимому, понимает. Она ведь не дура. Тогда почему не пресекает подобных "знакомств" и разговоров, да ещё и передаёт их мне? Единственно возможное объяснение: она считает, что вступила в определённого рода игру на моей стороне. Убеждать её, что она этих людей не переиграет - бесполезно. В лучшем случае - обидится, в худшем - примет моё предупреждение за подозрения в её адрес.

Если чьи-то глаза следят за моими окнами (как логически вытекает из рассказанного Софой), за моими появлениями в Глуше (то же), то почему бы и не в моей собственной квартире - глазами Софы (может, не её одной)? Ведь преданность и привязанность, и желание помочь (а, может быть, и ревность) - тоже могут коварно использовать, хитро включив ничего не подозревающего "Санчо-Панча" в отвратительную игру. Возможно (если так оно и есть), ей попутно сливают информацию (обо мне), тем самым втягивая в разговоры. Отсюда и её феноменальная осведомлённость: она узнала о том, что я ушёл с Фандока, как только я серьёзно поговорил с ребятами; назвала мне адрес Барковских: Мясникова, 50 (по-моему); знает всё о Юре и Коле; знает, где я бываю в течение дня - и если я что-либо искажаю (чтобы проверить её осведомлённость), поправляет меня. Она знает даже то, что я летом добираюсь на юг, хотя я это говорил только маме и Виталику (в доме).

Вчера у меня болела нога, и я хромал, а сегодня Софа, которая меня вчера не видела, спросила, что у меня с ногой.

Действительно ли Софа интересуется Виталиком? Она выясняла, гуляет ли он с девочками, есть ли у него друзья, какие у него планы на будущее; какие взаимоотношения на работе; и, кроме многих ещё других вопросов о нём: "...он ведь вспыльчивый, да, правда? Он неуравновешенный ведь, да? И может взорваться?" И затем - осторожно и мягко, исподтишка:

"Вот ты такой спокойный, а Виталик такой невыдержанный. Вы совсем разные". И затем, через какое-то время: "Вы, мне кажется, имеете так мало общего..."

Возможно, она подумала задним числом, что я буду подозревать Виталика насчёт книги, и теперь, для очистки совести, пыталась выяснить, не привело ли это к ссоре между нами. Она могла подумать, что, если я прямо не выскажусь, то, во всяком случае, у меня останется скрытое раздражение. А я спросил у него, не брал ли он книгу (почитать), и, удовлетворившись его ответом, сосредоточился на других версиях.

Софа обмолвилась о том, что её обещали научить на ФОКе приемам карате - и продемонстрировала " _дзуки_ ".

**КОНЕЦ АПРЕЛЯ (1981)**

После того, как я приехал из Минска, ко мне сразу же зашла Софа. Я помнил, что до моего отъезда был беспорядок, а теперь тут убрано, крышка магнитофона - закрыта, всё на своих местах. Я не высказал этого вслух. И тогда Софа сама сказала, что во время моего пребывания в Минске здесь у меня был беспорядок... магнитофон открыт... часы сдвинуты, и т.п. Выходит, то, что я помнил, в точности соответствует тому, что заметила она. Я лишь не могу точно сказать, была ли она у меня перед самым моим отъездом. Если бы я знал наверняка, на что она намекает... Ведь не зря же она сказала, что беспорядок был "когда я был в Минске", а не перед самым моим отъездом. А, может быть, она побывала в моей квартире вместе с Виталиком во время моего отсутствия? И теперь именно на это намекает?

Когда провожал Софу, она не стала садиться в первое такси и пропустила (по каким-то причинам) - три машины. На мои предложения поехать с ней отвечала отрицательно. Когда я вернулся домой, нижний замок не отворялся (предыдущие замки пришлось поменять при аналогичных обстоятельствах); со второй попытки дверь удалось распахнуть только назавтра утром /взломать/. Когда мне удалось проникнуть в свою квартиру, балконная дверь была открыта настежь.

Дважды свет в коридоре оказывался включенным, хотя, уходя, я выключал его. Это было два дня подряд.

Снова, после длительного перерыва, заметил элементы слежки, впервые после избиения Роберта.

Особенно назойливо вьются вокруг моей квартиры, и лишь спорадически наблюдают за квартирой родителей. Слежка стала более изощрённой и тонкой.

Там временем Шланг (Мищенко Юра, он же Джимми) снова стал проявлять активность: ищейки, вернее, подручные ищеек, могут и его подначивать, как Софу.

**ИЮЛЬ  
**

Вот уже два месяца, как Виталик в больницах. Сначала он был в Морзоновской больнице - в горбольнице. У него уже давно установили гастрит и холицесцит. Перед этим его направили в больницу от военкомата (февраль), где он пролежал примерно две недели. Я был против его помещения в больницу тогда, потому что опасался, что с ним что-нибудь "сделают". Тогда у него установили предъязвенное состояние. Теперь же, после диагностирования японским аппаратом в Могилёве поставили диагноз:

" **Плоская язва двенадцатиперстной кишки, эрозия пищевода** ".

Ещё предыдущий раз (февраль) он отметил, что ему делали странные процедуры. Как сказала ему медсестра, это были инъекции глюкозы (которые вводили ему в вену в месте сгиба локтя не капельницей, а из шприца, причём, быстро). Сначала глюкозу кололи много раз в день. Виталик рассказал, что во время этой процедуры введение жидкости из шприца вызывало дикую боль, а затем горела и болела вся рука. Когда он мне рассказал об этом, я посоветовал ему не давать больше делать эти инъекции - и он последовал моему совету. Тогда ему стали давать пить глюкозу . В то же самое время у него неожиданно вдруг первый раз пошла кровь из носа, а затем это повторилось ещё несколько раз.

Врачи сказали Виталику, что это от сильной жары, но в это верится с трудом. Когда он вторично (май-июнь) лежал в том же отделении Морзоновской больницы (горбольницы), и у него шла носом кровь, врачи и тогда объясняли это сильной жарой. Но вряд ли "жару" в палате в феврале можно приравнять к летней жаре.

Одновременно, после больницы он отметил у себя следующее: головокружение, невыносимая мигрень, боли в суставах и спине (точнее, боли в суставах были ещё до больницы), слабость, потеря аппетита, и т.д. Причём, следует отметить, что тогда его фактически не лечили. В военкомате сказали, что это просто диагностический период помещения в стационар и что потом Виталика направят на собственно лечение.

Я был против лечения Виталика в больнице; в крайнем случае, настаивал я, его надо каким-то образом отправить на лечение в Минск (только не в Могилёв!). Однако мама настаивала на стационаре тут, в Бобруйске. Несмотря на обещание военкомата подлечить Виталика, пришлось долго и упорно хлопотать о вторичном помещении его в Морзоновку. Через полгода /январь-февраль - май (22.V.1881 г.)/ выхлопотали, наконец, направление в больницу. С одной стороны, врач военкомата не требовал помещения в стационар, а с другой - я не отсоветовал Виталику тянуть или попробовать уклониться от направления в больницу, т.к. предполагал, что это может стать одним из мероприятий по освобождению его от воинской службы. Мама, в свою очередь, настаивала на больнице, в связи с надеждой, что Виталика там подлечат, подлечат его гастрит.

Я никак не реагировал, когда Виталика послали уже делать анализы. Я считал, что освободиться от армии лучше всего через психиатра, но воспринимать мою агитацию без возмущения Виталик стал лишь с февраля-марта 1981 г., и тогда же стало уже необходимо требовать консультацию невропатолога, а затем психиатра .

Тем не менее, сторона военкомата и в мае-июне курировала / контролировала лечение Виталика, с целью "подлечить и поставить в строй", или "вывести на чистую воду".

(То, что взято (ниже) в квадратные скобки - дополнение августа 1981 г.)

[4 января 1981 г. (или 3 января) Виталик повредил на работе руку, в связи с чем ему сделали укол, но не под лопатку или в мышцу, как в случае противостолбнячной сыворотки (или чего-то такого), но что-то ввели в вену. После он какое-то время испытывал странные ощущения . Вечером, 4-го января, его стало тошнить. С 3-го или 4-го января тошнота отмечалась каждый день. Неизвестно, в связи ли с инъекцией в вену 3 (4?) января 1981 г., но в январе Виталику не раз болела рука с внутренней стороны, чуть ниже сгиба локтевого сустава. Самый сильный болевой синдром отмечен во вторник, 27 января 1981 г. (резкая, колющая боль в указанном месте, нестерпимо усиливавшаяся при малейшем движении; невозможность ничего в эту руку взять, переносить).

Анализ крови для военкомата (13 января 1981 г.) не выявил никаких отклонений (если верить его результату).

В начале февраля 1981 г., по направлению лечащего (участкового) врача поликлиники "завода Ленина" Славы Моисеевны Кустанович, Виталику сделали анализ крови, который показал 19 тыс. лейкоцитов, но Кустанович это скрыла.

Перед тем, как положить его в больницу на обследование от военкомата, Виталика посылают сделать анализ крови (примерно 10 или 12 февраля 1981 г.). Результат не обнаружил никаких отклонений. За 2 недели ему сделали в больнице (конец февраля) ещё 2 анализа крови, которые также не показали никаких отклонений от нормы. В больнице у него шла носом кровь.

21 мая, в связи с направлением в больницу на 22-е мая, Кустанович посылает Виталика на анализ крови, который показал 15 тыс. лейкоцитов, но Кустанович и это скрыла, назвав показатель "ерундовым повышением" и сообщив цифру 10.000 - вместо 15.000. Несмотря на то, что она сообщила Виталику, сама она сильно встревожилась, побежала в лабораторию собственноручно перечитать анализ, но и тогда ни Виталику, ни его родным ничего не сообщила, не послала на консультацию к врачу-специалисту (гематологу).

В больнице все анализы крови "вдруг" стали хорошими (в норме). За 3 недели делали 3 анализа крови, и ни один из них не обнаружил отклонений от нормы. Назначенные консультации невропатолога и кардиолога почему-то не были проведены (неслыханное дело в практике бобруйских больниц).

Всё это время (с начала января по июнь) Виталика обвиняют в том, что он симулирует; в попытке уклониться от военной службы. Военком, зам. военкома, врачи Кустанович, Петруша и Чёрный кричат на него, обещают - "ты у нас всё равно пойдёшь в армию", угрожают, пугают тем, что, если "будешь косить под больного, ты у нас подохнешь".

[Виталик пишет в своём дневнике (запись 12 августа 1981 г. (стр. 73):

Выписался в феврале из больницы i, (обследования по линии военкомата), где мне сказали, что у меня предъязвенное состояние, и я нуждаюсь в госпитализации и лечении. Я пошёл к Кустанович, чтобы она направила меня на лечение, но она в резкой форме отказала, велела зайти через месяц. Она говорила, что мне надо идти в армию, а не ходить по врачам. В феврале же я заболел гриппом, который дал осложнение - анализ крови показал 19 тыс. лейкоцитов при нормальном РОЭ, но она этого не "заметила" и даже не сообщила об этом мне, а закрыла больничный.  
Когда я пришёл через месяц, то она опять не дала направления в больницу (я ещё несколько раз приходил /3-4 раза/ - пока, наконец, в мае меня не направили в больницу ii). Причём, каждый раз она повторяла про армию. Перед тем, как лечь в больницу, мне в поликлинике сделали анализы. Анализ крови - 15 тыс. лейкоцитов (она сказала мне: 10 тыс.)].

16 июня, по инициативе мамы и по блату (через отца её ученика, хирурга Борисова), мы забрали Виталика из горбольницы, и перевели в больницу БШК. Анализ крови при поступлении в эту больницу - 13 тысяч лейкоцитов (на следующий день после 3-го (последнего) анализа крови в гастроотделении Морзоновской больницы, "не выявившего отклонений от нормы").

В больнице БШК Виталик пролежал с 16 июня по 13 июля 1981 г.; анализ крови ухудшился до 23.500 лейкоцитов.

Ещё позже, во время поступления в 9-ю Клиническую больницу в Минске, анализ крови уже выявил 32 тыс. лейкоцитов.].

(Назад, к событиям **21-22 мая 1981 г.** )

Среди анализов, которые делали Виталику в связи с помещения его в больницу (21 мая 1981 г.), был и анализ крови. Он обнаружил повышенный показатель лейкоцитов - 10.000. [ _На самом деле - как выяснилось позже - результат показал 15 тыс. лейкоцитов, но Кустанович сказала: 10 тыс._ (ремарка постредакционная)]

Через 3 дня { _25 мая 1981 г._ }, уже в больнице, ему сделали тут же другой анализ крови. Этот анализ оказался отличным. Никаких отклонений от нормы этот анализ не показал.

И на этот раз фактически никакого лечения Виталику не проводили, а давали ему, если не ошибаюсь, только болеутоляющее: но-шпу, кололи новокаин. Именно в больнице - как и прошлый раз - на пятые сутки: у него началось серьёзное обострение. Боли в животе, как и тогда, сочетались с головокружением, ощущением слабости, болями в коленных суставах, спине и пояснице. Зав. отделением  в ответ на жалобы сказал ему следующее: "Ох, как не хочется идти в армию! Но всё равно пойдёшь!.."

В то же время ему проделывали различные процедуры для того, якобы, чтобы "поставить точный диагноз". Кроме других процедур, сделали анализ крови; всё это ему через две недели (как ни странно) стали проделывать одно за другим.

Интересный факт \- при помещении его в больницу. Дело в том, что мест в отделении - в палатах - уже не было, и его поместили на коридоре. Поступил он в больницу в четверг, однако только в пятницу, после обеда, его соизволили записать как положено.

Мама и Виталик просились у зав. отделением Петруши, чтобы Виталик на субботу и воскресенье пошёл домой, так как врачей в субботу и в воскресенье в отделении всё равно нет: у них выходной. Никаких процедур, никаких анализов в эти дни ему бы всё равно не делали; и разницы нет - что в больнице, что дома, - так как его записали в пятницу днём. Мама с Виталиком умоляли Петрушу, чтобы тот Виталика положил в понедельник (зачем зря кантовать парня на коридоре!). Однако Петруша наотрез отказался выполнить эту просьбу, и оформил Виталика в отделение именно на субботу и воскресенье. Анализ крови Виталику успели сделать только в понедельник.

Около недели он лежал на коридоре, причём, в этот период ему не назначили лечащего врача, и никто его не только не лечил, но даже и не осматривал, так что он просто зря маялся в больнице. В течение пяти дней ему давали какие-то витамины, а затем, когда наступило обострение - болеутоляющее.

С коридора его перевели в палату № 10, которую вели практиканты - студенты мединститута, а за время пребывания его в этой палате сменились три врача. Решение прозондировать аппаратом его желудочно-кишечный тракт было вынесено Петрушей. Именно Петруша сказал Виталику вышеприведенную фразу об армии.

Обследовать его этим аппаратом решили в Могилёве - несмотря на то, что рентгенолог ушёл в отпуск (как потом стало известно, его кто-то заменял). Ни поставленный диагноз ("язва"), ни только что назначенное лечение (сложный порошок + но-шпа) не помешали через 3 недели после госпитализации выписать Виталика. Однако и эти три недели он в больнице не пролежал.

Мама встретила Борисова, бывшего главврача Морзоновской больницы (не сработавшегося там с кем-то), сына которого она учила и была в его классе классным руководителем. Она рассказала Борисову, о том, что случилось с Виталиком и поделилась своими соображениями относительно недостаточного, на её взгляд, лечения в горбольнице. Тогда Борисов, который стал теперь зав. хирургическим отделением больницы БШК, предложил ей, что переведёт Виталика к себе в больницу, в гастроотделение, и там ему будут делать всё, что можно, чтобы залечить язву. Тогда мама пошла к Петруше, добилась выписки Виталика (его всё равно выписывали через пару дней), и через день его перевели в больницу БШК. Но Борисов уходил в отпуск. Поэтому (а если бы не его отпуск, он сам лечил бы Виталика) он поручил лечение Виталика зав. гастроэнтерологическим отделением, которая вроде чуть ли не кандидат наук, ну, в общем, считается хорошим врачом. Она назначила ему капельницы, вливание плазмы крови, хвойные ванны, и т.д. Кроме того, она сказала ему загорать на солнце (!) и каждое утро бегать в лесу.

Она стала проводить интенсивное лечение. У Мопсиков купили рекомендованное лекарство, в ампулах, в таком количестве, которое было необходимо для проведения курса лечения. Эти ампулы Мопсики нам продали в двадцать раз дороже их аптечной цены . Кроме остального лечения, о котором будет сказано ниже, Виталику вливали плазму крови (!), а также проводили аутогемотерапию (!). При том, во время поступления в больницу БШК ему сделали все анализы, в том числе и анализ крови, который оказался плохим: лейкоцитов было 18.000. Следует сразу указать, что за время пребывания Виталика в обеих больницах количество лейкоцитов крови у него постоянно увеличивалось, но никаких лечебных мер по этому поводу не принимали. Не было даже проведено консультации специалиста. Никто не поделился этим с мамой, с ближайшими родственниками, хотя в своих беседах с ней врачи рассказывали ей о состоянии здоровья Виталика и делились всем остальным - кроме результатов анализов крови. Казалось бы, при помещении в стационар в случае такого повышения лейкоцитов врачи должны бить тревогу, пригласить консультанта-гематолога! Но никто словно не замечал этого.

До самого последнего дня ни в одной, ни во второй больнице Виталику не дали консультации невропатолога, несмотря на настойчивые просьбы его самого и мамы. В то же время, после его жалоб на самочувствие - на головные боли, головокружение, и т.д. - ему сделали несколько уколов кардиомина с аминазином (!), как призналась врач, заменившая зав. отделением по уходу последней в отпуск: якобы, по указанию Изгура , зав. психоневрологическим диспансером, с которым, мол, согласовано, и который сам Виталика не смотрел.

Во время пребывания в больнице БШК у Виталика была пониженная работоспособность /он пробовал рисовать/, иногда - вялость (даже до инъекций аминазина). У него бывали головные боли, а, кроме того, он стал всё больше и больше физически слабеть. Во время его пребывания в этой больнице (не знаю, в начале ли, в конце ли, всё ли время) у меня создалось впечатление чего-то неестественного, какого-то противоестественного хода событий, ненатурального отношения среды (медперсонала? врачей? посетителей?) по отношению к Виталику. Это глубинное интуитивное ощущение, которое я выуживаю из своего сознания, мне кажется имеющим ещё и какие-то объективные подкрепления. Меня стало в конце концов удивлять и то, что каждый раз, когда я приходил в больницу (а я приходил в разное время) - именно тогда Виталика забирали на какую-нибудь процедуру, или ещё куда-нибудь, и мне приходилось долго его ждать; и то, что каждый раз мне приходилось пробиваться к Виталику с боем, потому что дежурившие на входе работницы не давали мне ни подняться в отделение, ни даже позвонить в отделение по телефону, хотя других часто пропускали, и, во всяком случае, никому не чинили препятствий позвонить в отделение и вызвать больного. Более того, они препятствовали мне договориться с теми больными или посетителями, что шли наверх (через которых я пытался вызвать Виталика), а, если мне удавалось договориться, требовали от тех, с кем я договаривался, чтобы они не звали моего брата.

Возможно, это простое совпадение, но объективности ради всё же должен констатировать ещё один факт: я заметил, что каждый раз, когда я подходил к остановке, чтобы ехать к Виталику в больницу, появлялась оранжевого цвета машина марки "Москвич" к красным крестом на переднем стекле, номера которой я, к сожалению, не увидел, а когда я подходил к больнице, эта машина всегда стояла у ворот, причём, уезжала, когда я уходил .

Я также помню случай, который не имеет непосредственного отношения к описываемым событиям, который нельзя квалифицировать, как "факт", но который, тем не менее, меня очень волнует.

Как-то раз, когда я ехал к Виталику в больницу на "девятке"  \- перед которой я пропустил два троллейбуса и пересаживался из автобуса в троллейбус (так как заметил за собой, как мне казалось - демонстративно-навязчивый хвост, и решил **п р о в е р и т ь)** , я почувствовал на себе чей-то тяжёлый взгляд. Интересно, что я ощущал в тот день какое-то неизъяснимое волнение, тоску; у меня это как-то связывалось с Виталиком, в больницу к которому я хотел попасть поскорей. Я обернулся - и увидел, что на меня смотрит какой-то военный, звания которого и лица я не запомнил. Он смотрел на меня очень пристально и как-то необычно. От этой его неотвязности у меня всё внутри похолодело. Я также почувствовал, что этот взгляд не просто неприятен, и что он не просто скользит по мне, но что он выдаёт любопытство человека, который что-то особое обо мне знает, что отражённый в нём вызов относится лично ко мне. Я почувствовал своим долгом выразить твёрдость в ответном взгляде и показать этому офицеру с таким пронизывающим, проницательным взглядом, что такое воля свободного, штатского человека. И вдруг случилось неожиданное. Его взор вдруг отразил обычные досаду и злобу - обыкновенную человеческую злобу. Когда мы вышли из автобуса, он тоже прошёл в больницу, причём, прошёл по лестнице наверх, куда никого, кроме больных, не пускали. В это время медсёстры остановили какого-то мужчину, направлявшегося на второй этаж. "Вы бы лучше военного не пустили, - сказал им какой-то больной. "Они у нас "прописаны", эти военные, - ответила медсестра \- Это один из охранников".

Перед выпиской из Морзоновской больницы, за день до перехода в больницу БШК, Виталику сделали анализ крови, который снова оказался в норме. Учитывая значительное повышение лейкоцитов в крови у него, показанное предыдущим анализом, можно предположить, что они "сделали" этот анализ хорошим для того, чтобы его выписать, т.к. с плохим анализом крови они не могли, не имели права - по существующим правилам - выписывать его из больницы, разве что поставить новый, другой, диагноз, связанный с заболеванием крови. Однако, как видно из случившегося, консультации гематолога всячески избегали, категорически не хотели допустить её. Мама, несмотря на мои уговоры, тоже не предпринимала решительных шагов, словно бы из какого-то суеверного страха (не решаясь устроить осмотр Виталика гематологом). С другой стороны, если предположить, что кто-то хотел причинить моему брату какое-то зло, этот "кто-то" не очень-то желал, чтобы в данный момент анализ крови у Виталика оказался тревожным (разве что, под видом других таблеток, не ставя в известность ни его самого, ни родных, ни специалиста (гематолога), ему уже тогда давали миелосан? ). Кроме прочих, Виталику делали ещё какие-то электропроцедуры.

Ниже привожу те анализы крови, которые выявляли патологию, и эпикризы.

22. У. 1981 г. - 16. УI. 1981 г. Горбольница.

Диагноз \- обострение язвенной болезни  
12-типерстной кишки /плоская язва/. Изофагит  
нижней третьей пищевода, гастрит с пониженной  
секреторной функцией.

Лечение \- витамин Б-э - 1, витамин Б-э - 6,  
аскорбиновая кислота, новокаин, сложный порошок,  
алое, папаверин.

17.УI.1981 г. - 13. УII.1981 г. Больница БШК.

Диагноз \- обострение язвенной болезни  
12-перстной кишки, изофагит нижней трети пищевода,  
эрозивный гастрит. Астенический синдром.

ЭКГ \- ритм синусовый, синдром с/с, неполная

блока правой ножки пучка Гиса.

Лечение \- хлорпротексин, масло шиповника,  
гастрофар, гемодез, нош-па, панзинорм, аутогемотерапия,  
глюкоза, аскорбиновая к-та, новокаин, скоиферикарбон,  
аминазин, кардиомин, сульфафимизин, эритромицин,  
СВЧ /эл. процедура магнитная/.

Анализ крови за 9.УII.81. : гемоглобин -15,4, лейкоцитов - 18.200.

Анализ крови за 13.УII.81. : гем.-13 гр.%; лейкоцитов - 23.000.

Э П И К Р И З

Больной Гунин В.Н. [ _я не ошибся! действительно, вместо В.М. написано В.Н._ ], 18-ти лет [ _и снова ошибка! Виталику 17 лет!_ ], находился на стационарном лечении в гастроотделении МСЧ БШК с 17.08.81  
по 13 [ _эта цифра переправлена с римской У_ ] 07.81 г.  
[ _должно быть: с 17.06.81 по 13.07.81_ ]

Клинич. диагноз : язвенная болезнь 12-  
типерстной кишки в стадии обострения. Эзофагит  
нижней трети пищевода. Эрозивный гастрит.  
Астенический синдром.

Обследов. : ан-лиз крови от 9.07.81 г. -  
гем.-15,4 гр. %, лейк. - 18 тыс. 200, баз. \- 5,3-1;  
П - II, 0 - 59, лимф. 19, мон. - 5, РОЭ - 6 мм/час

Анализ крови от 13.07.81 г.: гем.-13 гр. %, лей-  
коц. - 23.000.

Анализ крови от 1.07.81 г.: сахар крови - 70 мг. %,  
хол. - 106, биллирубин 0,80 - 0,80, тимо-  
[2-е "л" и "и" последовательно зачёркнуты, под зачёркнутым пропечатана какая-то другая буква; /- 0,8 / - "8" только угадывается, т.к. наполовину за пределами листа] -  
сиаловая проба - 4,5 ед., АСТ - 0,25, АЛТ - -1,2, ами-  
лазон крови 24 мг/кр., общий белок. - 6,98  
[цифра "6" переправлена чернилами] : xx  
[МГ зачёркнуто машинисткой буквой "х"]  
гр%, ЦРБ - ++ сиаловая- 320 ед. Сахарная кривая от 23.  
[ _здесь непонятно, то ли цифра "3", то_ s _ли "8" /_ переправлено _/_ ]

[Анализ крови от] 06.81 г. - сахар - 60,90,105 - 95,80,60 мг%, Реакция Грегер-

сена  
[вместо второго "р" вначале было напечатано "н"]  
положительная.

ЭКГ \- Ритм синусовый. Синдром ...  
[ _чернилами поверх машинописного_ xxx _"ЦДЦ" (зачёркнутого с помощью_ ххх _)  
написано С У С_].  
Неполная блока правой ножки пучка Гиса.

ФКГ \- патологических шумов не регистрируется.

Проведено лечение : хлорпротексин, масло  
шиповника, гастрофарм, гимодез [переправлено чернилами,

"гемодез"],  
наш-па  
["н" переправлено, и вместо "нош-па" безграмотное "наш-па" (через "а")],

панзинорм, аутогемотерапия, в/в вливания глюкозы  
аскорбиновой к-ты и новокаина, оксиферизкарбон  
["з" чернилами исправлено на "о"],

олеандомицин:  
[зачёркнуто так, что порвана бумага].  
э р и т р о м и ц и н  
[дописано чернилами].  
11.07 - больной нарушил режим. Выписан. Б-л 046264  
с 17.06.81 г. ххх  
["К X Т" зачёркнуто]  
б/л открыт xxxxxxxxxxxxxx. продолжает болеть.

Рекомендовано : диета № 1, консультация гематолога.

Врач Василенко /подпись/

{ **Знаки пунктуация выписаны пунктуально согласно оригиналу** }

В Ы П И С К А

/ _формальная "шапка" пропускается_ /

Язвенная болезнь 12-ти п. кишки в стадии обострения. Эзофагит Н.тр. пищевода.  
Эрозивный гастрит.

Боли в животе, головная боль, слабость, болеет несколько лет.

Ан. крови: 9.07.81 гем. 15,4 г%, лейк.-18.000.,  
б [дальше неразборчиво] \- 5, РОЭ - 1, [неразборчиво],

11, гем. 59, ~ -19, мон. 5, СОЭ в норме.

анализ [неразборчиво] 320 ед., СРБ ++

В-ми [неразборчиво] 384 мг%, холецисцит 106 мг%,

билирубин 0,80 - 0,80 мг%.  
Общий белок 6, 98 г%.

Группа крови В III РП хромос. + /пол./  
22. УII./81/ Реакция Грегерсена положит. /сир.крови/  
7.УII \- анализ мочи - без патолог.  
Диа [неразборчиво] 44 мг

ЭКГ 22 18.УII.81. Ритм синусовый. Неполная блокада  
правой ножки [неразб.] Гиса.

ЭКГ 22.УII.81. Верхушка соотношение тонов не на-  
рушено патологические шумы над всеми тонами не рас-  
познаются.

[неразборчиво] в/в, олеандомицин и эритромицин  
[неразборчиво]

[и здесь пишется: больной 18-ти лет /!/]

СПРАВКА

Гунин Виталий М. находился на лечении в больни-  
це производственного объединения "Бобруйскшина"  
в гастроотделении с 17.УI.81 по 13.УII.81. история  
болезни № 506.

Язвенная болезнь 12-ти п. кишки в ст. обострения,  
эзофагит н/3 пищевода, эрозивный гастрит.

Астенический синдром. Рекомендована диета, кон-

сультация гематолога.

\---------------------------------------------------------------------------------------------------

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- Предисловие, стр. 20 - Дополнение i

/Вложенные в мой дневник дополнительные машинописные страницы.  
Их происхождение датируется декабрём 1981 г./

Из всего вышеописанного необходимо выделить совершенно неоспоримые факты, не нуждающиеся в дополнениях и не выведенные из других.

**1.** Все драматические коллизии, связанные с трагическим поворотом в самочувствии Виталика (с первых чисел января 1981 г.), происходили под знаком целой серии странных происшествий (февраль-апрель 1980) и беспрецедентной охоты на нас в новогоднюю ночь 1980-1981 г., когда нас чуть не убили, и когда (утром того же дня) милиция задержала нас, угрожая и вменяя совершение тяжких уголовных преступлений. Формальным инициатором конфликта на Новый Год был молодой еврей по имени Борис.  
**2.** Резкое ухудшение состояния здоровья Виталика произошло под знаком травли его на заводе им. Ленина группой начальствующих лиц еврейского происхождения.  
**3.** Резкое ухудшение состояния здоровья Виталика произошло под знаком травли его военкоматом, на фоне (устных) тяжких обвинений его в симуляции с целью уклонения от призыва на срочную военную службу.  
**4.** Резкое ухудшение состояния здоровья Виталика произошло через пару дней после инъекции в вену (4 января 1981 г.), сделанной по распоряжению врача еврейского происхождения - Кустанович Славы Моисеевны, в связи с травмой руки.  
**5.** Резкое ухудшение состояния здоровья Виталика происходило на фоне грубых агрессивных обвинений его врачом поликлиники завода им. Ленина Кустанович Славой Моисеевной в симуляции, притворстве, намерении "прикинуться больным" - и с помощью этой уловки уклониться от обязанности служить в армии. Травля Виталика врачом заводской поликлиники фактически выглядит как прямое продолжение гонений на него на заводе им. Ленина.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- Предисловие, стр. 20 - Дополнение ii

**6.** Врач Кустанович Слава Моисеевна (Михайловна) утаила результаты анализов крови Виталика (начало февраля 1981 г.), и, в частности, тот самый 1-й, показавший 19 тысяч лейкоцитов. Она не сообщила об этом ни родителям своего несовершеннолетнего пациента, ни врачам-специалистам. Она не послала его ни на консультацию, ни на дополнительные анализы / обследования.  
**7.** Кустанович полностью игнорировала критические симптомы у Виталика, его жалобы на тяжелейшее состояние, при котором даже Скорая Помощь обязана немедленно госпитализировать пациента. Вместо помощи она отправляла его, смертельно больного, на работу, агрессивно обвиняя в притворстве.  
**8.** Терминальное заболевание Виталика развилось (на фоне вызывающе-преступного поведения врачей) вскоре после того, как Шланг (Юра Мищенко), которого я консультировал (по его просьбе) по поводу уклонения от военной службы через обращение к психиатру, полтора месяца пролежал от военкомата в военном госпитале в Минске, где въедливо выясняли, не симулянт ли он и не получал ли он советов, как избежать военной службы. Те же вопросы задавали (в армии) Вове Купервассеру, моему соседу и одному из моих близких друзей, и, возможно, расспрашивали обо мне. Комиссовали из армии и Мишу Куржалова (Моню), которому я помог советами.  
**9.** Когда в конце февраля военкомат поместил Виталика (на полторы-две недели) в больницу, впервые у него шла носом кровь. Врачи сказали, что это от жары в палате.  
**9а**. С начала февраля по начало июля 1981 г. (5 месяцев!) врачи скрывали страшные анализы крови Виталика от него самого и его родителей (он был несовершеннолетним); не проводили никакого лечения и никакого обследования (диагностики); не сделали ни одного развёрнутого анализа крови, ограничиваясь самыми простыми (лейкоциты, гемоглобин, РОЭ); не направили на консультацию к гематологу. Возможно, что нам сообщили о том, что с ним происходит, не в начале, а в конце июля (через 6 месяцев!). Первый "развёрнутый" анализ крови был сделан в больнице БШК лишь 1 июля 1981 г. (см. эпикриз). Возраст Виталика - и тот даётся в эпикризе неправильно (18 лет); ведь юридически был или не был он несовершеннолетним - огромная разница!

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- Предисловие, стр. 20 - Дополнение iii

**10.** В Морзоновской больнице (куда его определил военкомат с единственной целью: доказать, что он "симулянт") врачи Петруша и Чёрный садистски издевались над ним, угрожали ему смертью (если не признается в том, что "косит под больного"), обещали разоблачить его попытки уклониться от службы в армии. Они игнорировали жалобы Виталика на невыносимые боли и состояния, и, вместо назначения болеутоляющих, обвиняли его в притворстве. То же самое они вытворяли в мае - начале июня. Один из этих двух имеет еврейские корни.  
**11.** Врач Кустанович, офицеры (служащие) военкомата, врачи Петруша и Чёрный обвиняли Виталика одними и теми же словами, использовали одни и те же выражения и фразы.  
**12.** Чередование анализов крови с совершенно нормальными показателями - и анализов крови, выявивших острое повышение лейкоцитов, противоречит всякой логике. На фоне этого, саботаж (полгода!) консультации гематолога и сокрытие факта явных симптомов заболевания крови - говорят сами за себя.  
**13.** При выписке из больницы БШК, "развёрнутые" показатели (такие, как моноциты, эритроциты, и т.д.) были "добавлены" (в 2 результата анализов до 1 июля 1981 г.) задним числом и "взяты с потолка": в оригиналах тех же анализов (машинописных листках, полученных непосредственно из лаборатории) они отсутствуют. В других случаях перечисленные в эпикризе и выписке анализы датированы с искажением (вместо июля 1981 г. - июнем 1981 г.).  
**14.** Нет никакой причины и никакого объяснения тому, что за месяц лечения в Морзоновской больнице и за месяц лечения в больнице БШК не была проведена консультация гематолога и психиатра или невропатолога. Более того: уже назначенная

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- Предисловие, стр. 20 - Дополнение iiii

консультация невропатолога в Морзоновской больнице не состоялась. Вопрос о консультации гематолога впервые поднимается лишь в справке, выданной при выписке из больницы БШК. И то - в качестве "рекомендации"! Фраза " _рекомендована диета, консультация гематолога_ " поражает своим цинизмом (приравнивается к рекомендованной диете: т.е. необязательна к исполнению).  
**15.** Выписка из горбольницы (Морзоновки) - фальшивка в том смысле, что никакого регулярного лечения новокаином не проводилось, а новокаин Виталику ввели 2 или 3 раза исключительно в связи с опасностью болевого шока. Папаверин и алое за всё время вообще ни разу не кололи. Лечение сложным порошком и витаминами Б-1 и Б-6 начали срочно проводить (примерно с 13 по 15 июня) лишь после маминых требований перевести Виталика в больницу БШК и обвинений в неоказании медпомощи.  
**16.** С самого начала заболевание Виталика сопровождалось невротическими и психотическими состояниями, с симптомами, похожими на симптомы лучевой болезни и (или) последствия действия отравляющих газов, известных под общим названием "нервный газ". Беспричинный неконтролируемый смех, необъяснимые спазмы (в т.ч. спазмы желудка), и другие состояния требовали срочной консультации невропатолога. Сам Виталик, мама и я постоянно требовали от врачей и администрации поликлиник, больниц и от военкомата такой консультации, но с 1981 г. по 1986 г. её так и не добились! И это при незаурядной маминой "пробивной" способности! Но кто, раз не было консультации невропатолога / психиатра, поставил диагноз "астенический синдром" и кто назначил аминазин и хлорпротексен?!  
**17.** С самого начала (с января 1981 г.) у Виталика появилась тошнота, рвота, резкая боль в желудке, острая головная боль, кратковременная частичная потеря зрения и слуха, сухость кожи, боль в суставах, кровотечения из носа (февраль 1981, май 1981) и другие странные симптомы. Среди лечебных мер, проведённых в больнице БШК, обращают на себя внимание (подозрительны) 2 группы: 1) те, что резко противопоказаны при повышенном лейкоцитозе и (соответственно) подозрении на болезнь крови (хлорпротексен, солнечные ванны, электропроцедуры), и 2) те, что применяются при лечении лучевой болезни (тот же хлорпротексен, панзинорм, аминазин (как антирвотное средство), гемодез, вливание плазмы крови, и др.). Что ещё важнее: именно в сочетании эти препараты могут применяться для лечения химического отравления и (или) последствий облучения ( _вероятнее всего стронцием_ ).

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- Предисловие, стр. 20 - Дополнение iiiii

**18.** Эпикриз и выписка из больницы БШК по стилю и числу ошибок (и описок) не похожи ни на один другой подобный документ. Я собрал справки и выписки из больниц и поликлиник, когда-либо выданные мне, маме, папе, бабушке и Виталику, и сравнил с ними 2 вышеупомянутых документа. Даты срока лечения, имя и возраст пациента, названия медицинских препаратов, медицинские термины, показатели в результатах анализов крови, и другое: всё напечатано с грубыми ошибками, исправлениями, неточностями, и даже явными искажениями. Бросаются в глаза резкие противоречия между тем, что написано в эпикризе, и тем, что написано в справке и выписке (3-мя документами, выданными одним и тем же медицинским учреждением).  
**19.** **Сравним эти 3 документа** :  
**а** ) В эпикризе указывается (ошибочно), что Виталик находился на излечении в больнице БШК с 17.08.81 по 13.07.81 г. В выписке: с 16.07.1981 по 13.08.1981. В справке: с 17.VI.81 по 13.VII.81.В 3-х документах: цифры разные. При этом номер истории болезни даётся только в справке, хотя должен присутствовать также и в эпикризе.  
**б** ) В эпикризе и выписке указан возраст Виталика - 18 лет, хотя ему едва исполнилось (в марте) 17. В эпикризе и справке указано, что Виталик "находился на излечении в гастроотделении"; в выписке об этом ничего не говорится.  
**в** ) В эпикризе и справке диагноз: язвенная болезнь 12-типерстной кишки в стадии обострения. Эзофагит нижней трети пищевода. Эрозивный гастрит. Астенический синдром. В выписке ничего не говорится об

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- Предисловие, стр. 20 - Дополнение iiiiii

астеническом синдроме. Зато добавлено: Боли в животе, головная боль, слабость, болеет несколько лет. То, что Виталик болеет несколько лет: чистый вымысел. Боли в животе появились с осени 1980 г., а головная боль и слабость: с января 1981.  
**г** ) Только в справке (выданной через несколько дней после выписки Виталика из больницы) добавлено: Рекомендована диета, консультация гематолога. Таким образом, фраза о консультации гематолога подставлена задним числом.  
**д** ) Лишь в эпикризе есть подзаголовок "Обследование", при чём в этот раздел внесён почему-то единственный анализ крови (другие анализы, выходит, не были "обследованием"...).  
**ж** ) В эпикризе и выписке: ан-лиз крови от 9.07.81 г. : всё совпадает, но в выписке добавлен ещё один компонент (СОЭ в норме), что ставит под сомнение оба документа. Анализ крови от 1.07.81 г.: ЦРБ сиаловая, билирубин, общий белок, холецистит в обоих документах совпадает; компонент холецистит 106 мг% в эпикризе отсутствует; выписка СРБ ++ 384 мг% (в эпикризе отсутствует); все дальнейшие показатели в выписке отсутствуют (сахар крови - 70 мг. %, тимоловая проба - 4,5 ед., АСТ - 0,25, АЛТ - -1,2, амилазон крови 24 мг/кр. Сахарная кривая от 23. В выписке отсутствуют 2 других анализа крови:

Анализ крови от 13.07.81 г.: гем.-13 гр. %, лей-коц. - 23.000.

[Анализ крови от] (...)06.81 г. - сахар - 60,90,105 - 95,80,60 мг%, Реакция Грегерсена положительная.  
Добавим, что результаты анализов крови не выстроены (чего следовало ожидать) по хронологии.

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- Предисловие, стр. 20 - Дополнение iiiiiii

**з** ) Только в выписке указано Группа крови В III РП хромос. + /пол./. Кроме того, в выписке сказано: 22. УII./81/ Реакция Грегерсена положит. /сир.крови/. Но ведь 22 июня Виталик уже был (с 13 июня) дома, не в больнице! Там же: ЭКГ 18.УII.81. Ритм синусовый. Неполная блокада правой ножки [неразб.] Гиса. Но ведь 18 июня Виталика уже не было в больнице! И там же: ЭКГ 22.УII.81. Верхушка соотношение тонов не нарушено патологические щумы над всеми тонами не распознаются. То же самое.  
**и** ) В эпикризе (и только) написано: 11.07 - больной нарушил режим. Выписан. Б-л 046264 с 17.06.81 г. "К X Т" [зачёркнуто] б/л открыт продолжает болеть. Таким образом, по эпикризу получается, что Виталика выписали из больницы "в наказание" за то, что он нарушил режим: что не соответствует действительности.  
к) В **эпикризе** о проведенном лечении написано: хлорпротексин, масло шиповника, гастрофарм, гимодез ["гемодез"], наш-па ["нош-па"], панзинорм, аутогемотерапия, в/в вливания глюкозы аскорбиновой к-ты и новокаина, оксиферизкарбон, олеандомицин [зачёркнуто так, что порвана бумага]. э р и т р о м и ц и н [после точки]. В **выписке** о проведенном лечении написано (из того, что можно разобрать): в/в, олеандомицин и эритромицин. Зато в справке (выдана раньше всего) значится ещё и карбонат железа (скоикарбон). И ни в одном из 3-х документах нет ни слова о проведённых переливаниях плазмы крови. Ещё раз надо подчеркнуть, что выписка выдана через несколько дней после того, как Виталик вышел из больницы. Выходит, что имеется серьёзное расхождение между эпикризом и выпиской о проведенном лечении (по поводу олеандомицина и эритромицина).

20. Мама показывала эпикриз, выписку и справку нескольким знакомым врачам, и те заключили, что "такого" ни разу в жизни не видели. Мои знакомые врачи сказали, что это "карикатура", "что-то непонятное". Юра Зельдин (сын тёти Розы Зельдиной-Марголиной) выразился определённей: "составлено безобразно" и "таких ошибок в документах из больницы в принципе быть не может", и "это случайно не сосед с печатной машинкой напечатал?". А Игорь Пучинский  выразился ещё определённей, смело предположив, что все 3 бумаги составлены не в медицинском учреждении...

\- В. Гунин - ДНЕВНИК -- Предисловие, стр. 21

**ПРИМЕЧАНИЕ**

Во-первых, бросается в глаза явное противоречие между сроком пребывания Виталика в горбольнице, отражённым в моих записях, и тем сроком, который указан в выписке из горбольницы (из этой выписки Виталик своей рукой внёс дату помещения его в больницу в мои записи).

(Все эти заметки написаны мной, но правлены и дополнены рукой Виталика.)

Во-вторых, поражает отсутствие в выписке из горбольницы данных об анализах крови...

Далее, в перечне применённых лекарственных средств значится "сложный порошок", однако, не расшифровывается, что это такое.

Инъекции алоэ и папаверина Виталику в горбольнице не делали, а в выписке они указаны в описании проведенного лечения.

Поражает также следующее: гематология - очень специализированная ветвь медицины. Какими бы дремучими ни были провинциальные врачи, но даже они не могли, не должны были назначать лечение больному со стойким повышением лейкоцитов без консультации с гематологом, без того, чтобы гематолог подсказал, не противопоказано ли то или иное средство Виталику с точки зрения этой сферы. Только необходимость и намерение что-то скрыть объясняет стремление - в обеих больницах, где лечился Виталик - не допустить консультации гематолога.

Выписка с множеством ошибок и описок как будто показывает, что её составляли не врачи, а жандармы; другие документы, связанные с пребыванием Виталика в больнице БШК, написаны более квалифицированно, по-видимому, уже врачами.

Обращает на себя внимание и то, что, после двухнедельного пребывания в больнице (принудительное помещение его туда военкоматом) Виталик почувствовал себя хуже, что отражено в специальных моих записях, которые я вёл в связи с пребыванием моего брата в больнице. Ему делали тогда какие-то странные процедуры. После этого военкомат стремился не допустить того, чтобы Виталик вскоре снова оказался в больнице, хотя лечения, как такового, ещё не производили. Более того, в таких случаях военкомат сам проявляет инициативу, даже принудительно заставляет допризывников "лечь" в больницу, поэтому противодействие диспансеризации Виталика как со стороны военкомата, так и со стороны администрации гастроотделения горбольницы выглядит ещё более странным.

Надо вспомнить ещё и о том, что в картах обоих осмотров Виталика врачебными комиссиями как допризывника отсутствуют данные анализов крови. Можно предположить, что военкомат принимал активное участие в сокрытии данных анализов крови в период осмотра Виталика этими комиссиями, а потом, после двухнедельного принудительного содержания Виталика больнице военкоматом же, не допускал обследования Виталика, или, по крайней мере, стремился его отсрочить. Более того, зав. гастроэнтерологией врач Петруша был настроен по отношению к Виталику крайне агрессивно, обвинял его в уклонении от армейской службы, хотя знал, что Виталика направлял в первый раз в больницу именно военкомат, а вторично его "направила" необходимость подлечиться (и всё равно военкомат курировал (отслеживал) лечение). Те же вздорные обвинения служили и предлогом в отказе в консультации невропатолога. Создавалось впечатление, что, во-первых, не хотят вмешивать в общение с Виталиком ещё одного врача, лишнего свидетеля, во-вторых - не хотят именно невропатолога, и в этом, по-видимому, кроется какая-то разгадка.

Далее, если в выписке из горбольницы сказано о гастрите с пониженной секреторной функцией, то в выписке из больницы БШК о "пониженной кислотности" уже ничего не говорится, и это также весьма непонятно.

Ко всему надо добавить ещё один факт. Когда, после выхода из больницы БШК, по моим настояниям, Виталик пошёл на приём к невропатологу, тот (не помню, у кого он был на приёме) накричал на Виталика , заявил, что мой брат симулирует для того, чтобы избежать службы в армии, не выслушал жалоб Виталика и удалил его из кабинета. Таким образом, осмотр врачом так и не состоялся. Очевидно, с невропатологом кто-то побеседовал...

Мама и Виталик сказали мне, что в выписке из больницы нет того лекарства, которое купили у Мопсиков, и это также весьма подозрительно. Ещё более подозрительно то, что Виталику вливали плазму крови без консультации с гематологом, а также вливали гемодез, делали аутогемотерапию - всё это одновременно, и с какой врачебной целью? Мои друзья-врачи также с подозрением смотрят на это.

О патологии, отражаемой анализами крови, мы узнали только в конце пребывания Виталика в больнице БШК.

Масса других странных фактов и вещей отражена в моих записях за июль, равно как и в других записях. Ошибка в указании возраста Виталика, повторённая в разных документах /причём, вообще-то в таких документах чаще указывается не возраст, а год рождения/, мне представляется ещё одним ключом к разгадке того, что произошло.

______________________

**А В ГУ С Т (1981)**

[Чтобы не затягивать изложение, использую пересказ: в этих 2-х абзацах говорится о том, как я "сливал" Софе дезинформацию, предназначенную не для Герека и Юрэка, но для ушей всего могущественного клана Барковских . Как теперь я понимаю - мало того, что это аморально, так ещё и недальновидно. Софа далеко не глупый человек, но - пока в наших отношениях всё обстояло гладко \- её ум как бы дремал из-за отсутствия в ней едкости, острословия и других подобных качеств. Ревность же и подозрительность совершенно переменили её, сделав изворотливой, наблюдательной, излишне любопытной и сметливой".]

Она со слов моей мамы, Виталика и с моих собственных слов усвоила и накопила широчайшую информацию фактологического плана: прекрасно запомнила десятки имён моих друзей, приятелей, родственников, их личные данные, места работы, по возможности - адреса, и даже привычки и слабости. Разумеется, "мотором" её целенаправленного и планомерного интереса является "синдром мисс Мэпл" , ревность и стремление изменить природу наших с ней отношений, перевести их в другое, более желаемое ею, русло. Тем не менее, по складу своей личности она не способна стать полноправным партнёром в моём противостоянии злу, и, значит, её могут разговорить, поймав на приманку "ценных" (с её точки зрения) сведений обо мне (могущих "вписаться" в её представления о том, как "не упустить" меня).

В её словах проскальзывает определённая направленность в отборе и запоминании того, что я ей говорил, определённое отношение к получаемым сведениям. Иногда она "выдаёт" мне то, что, я уверен, ей не сообщал (к примеру: что не мог ей рассказать о моих друзьях и знакомых, или чего сам о них не знал). Например, она не только помнит, что у меня есть двоюродная сестра Люба , но знает о близости наших с Любой отношений, о нашей переписке, о том, что Люба окончила здесь техникум, что Люба живёт сейчас в Риге и учится там, что у неё есть муж и ребёнок, что она получила в Риге квартиру, что в Бобруйске "ходила" с Шумским . Эту информацию Софа могла получить от мамы и Виталика. А вот запомнила из-за нездорового интереса. Легко предположить, что она клюнет на подобные сведения от посторонних людей, станет их выслушивать и постепенно втянется в разговор. Даже если она рассчитывает, что ничего конфиденциального обо мне не расскажет, из одних лишь её расспросов можно выцедить убийственные для меня сведения. Имеются подозрения, что кто-то уже пользуется этой ситуацией. Так, об Игоре Никулине  из Полоцка я ей ничего не говорил, а ей известно не просто о его существовании, но такое про него, что не могла ей рассказать мама и не мог "выдать" Виталик.

Ревность и привязанность ко мне толкает её на разговоры с моей мамой, после которых она, судя по всему, чувствует себя психологически более комфортно. Софа "случайно" встречает мою маму на улице и заводит с ней беседу. Если мама плохо себя чувствует и практически на улицу не выходит, Софа вдруг появляется у моих родителей, спрашивает, где я, и, опять-таки, заводит разговор.

Я чувствую себя виноватым перед многими людьми, но перед Софой особенно; её естественная реакция на двойственность наших с ней взаимоотношений, со всеми разветвлёнными неудобными для меня последствиями: целиком моя собственная вина...

Иногда она приносила пару яблочек из своего сада, иногда ещё что-нибудь; "случайно" встречала Виталика и вызывала его на беседу. Она также взялась усиленно устраивать Виталика на ФОК , явно для того, чтобы получить возможность часто встречаться с ним и быть ближе ко мне . Чтобы видеться со мной почаще, она под разными предлогами общалась с моими друзьями и знакомыми (старалась найти какое-нибудь дело к ним). Таким вот образом Софа сошлась со Шлангом /с Мищенко Юрой/, который шил /и сшил/ ей штаны, с другими, окружавшими меня. Встретив раз вместе со мной Мишу Аксельрода , она затем "призналась", что видела часто моего "знакомого с бородой", и выпытывала у меня, как его фамилия и как его зовут. То же самое было и с Борковскими, причем, как потом оказалось, Софа придумала, что знакома с ними, чтобы легче получить от меня сведения о них и не выдавать степени своей осведомлённости /возможно, от Шланга/. Толкаемая ревностью, в каждом телефонном звонке, в каждой записке она подозревала мой новый роман. Часто, приметив край недописанного письма, виднеющийся из-под какой-нибудь книги, она, как кошка, подкрадывалась и схватывала письмо; пытаясь как можно больше успеть прочесть, пока я письмо не отобрал. Определённо, она видела в каждом клочке бумаги любовное послание к сопернице.

В конкретных ситуациях, однако, это становилось отнюдь не безобидным.

Она (когда, по логике, **возможно,** кто-то, кому нужна была обо мне или от меня срочная информация, мог манипулировать ей - оказывалась со мной в одном троллейбусе или автобусе (а я не назначал ей встречи на эти дни); выходила из троллейбуса на остановке, на которой я ждал в это время транспорта; стояла там, где я выходил, и т.д. Не такая уж крамольная или безумная мысль: предположить, что администрация ФОКа не случайно в то или иное конкретное время отпускала её с работы, поручая, к примеру, приобрести какой-то снаряд по безналичному расчёту. Когда Софа неминуемо пересекалась со мной, допустим, в троллейбусе, и заводила громкий разговор, где-то в уголке среди пассажиров прятался невзрачный человечек с "заячьими" ушами. Как только я пытался шикнуть на неё, чтобы она понизила голос, она тараторила ещё громче, принимая мой знак как свидетельство того, что я чураюсь её. Зная, что я в тот год, когда мы с ней не встречались, "ходил" с другой, Софа как-то спросила: "А ей ты тоже об этом говорил?" - Она имела в виду травлю. Я сказал: "Нет". - " Это хорошо. А то она бы тоже "всё рассказывала". Это "тоже" прозвучало недвусмысленно, и, очевидно, просто вырвалось у неё (Софа имела в виду мои упрёки в её собственный адрес).

Виталика положили в Минск, в гематологическое отделение 9-й клинической больницы, и сегодня родители уехали к нему. Я ночевал у родителей, потому что деда нельзя оставить одного. Софа спросила у меня сегодня: "Ты что, ночевал у родителей?" Это было в первый раз за всё лето, когда я ночевал у родителей.

**1 сентября (1981).  
**

Мама с Виталиком поехали на консультацию в Москву, где Виталика положили на обследование.

В Минске ему делали пункцию и брали вещество костного мозга, хотя я был категорически против. Врачам удалось уговорить маму и Виталика, и эта процедура была сделана. После неё Виталик почувствовал себя значительно хуже.

Посетил Кустанович Славу Михайловну  на стадионе, где она теперь работает врачом в ДСШ . Когда я стал с ней говорить, спросив, что случилось с моим братом /в связи с повышенным лейкоцитозом у него/, когда она работала его цеховым врачом, она начала трястись, и её трясло примерно минуту-две, пока она не овладела собой. После этого никакой связи её поведения с моими подозрениями об искусственной природе заболевания Виталика внешне не было заметно. Наоборот, возникало впечатление, что она ведёт себя как человек, который не имеет никакого отношения к халатности или преступлению по отношению к Виталику, если таковые имели место. И только в конце нашей беседы она для чего-то принялась выпытывать у меня, что теперь с Виталиком, где он находится, каким специалистам мы его показывали, каков у него лейкоцитоз, и т.п. Причём, в своих вопросах она повторялась и ходила вокруг да около. Теперь, несмотря на то, что я несколько раз порывался уходить, она меня не отпускала - и всё расспрашивала. Я разговаривал с ней очень вежливо, объясняя свой визит к ней тем, что специалисты, консультирующие теперь Виталика, пытаются выяснить, с чего началось у него заболевание крови, и чем он болел в то время, когда первый анализ, показавший повышение лейкоцитоза, был сделан.

В её ответе меня удивило следующее.

Мама с Виталиком, побеседовавшие с новым цеховым врачом - молодой женщиной приятной наружности и с приятными манерами, - выяснили, что анализы, производившиеся после того, как Виталик болел гриппом /лечась в то время у Кустанович/, что было, по-моему, в январе , показали повышенный лейкоцитоз . Итак, спустя более чем три месяца со времени анализа крови, производившегося в связи с помещением его в стационар и объявленного впоследствии первым, показавшим патологическое повышение лейкоцитоза, выясняется, что, оказывается, был ещё один, и именно он показал повышение лейкоцитов. Лечащим врачом у Виталика была тогда эта самая Кустанович. Получалось, что она "просмотрела" тот плохой анализ крови, и, хотя решался вопрос о больничном, и Виталик требовал продления больничного листа (который получил от другого врача; Кустанович гнала его на работу), жалуясь на плохое самочувствие, она закрыла ему больничный, несмотря на тот плохой анализ крови (что является уже само по себе преступлением). Она же тянула и саботировала выдачу Виталику направления в больницу.

Теперь, в разговоре со мной, она сказала, что не помнит, чтобы она пропустила плохой анализ крови у Виталика, и даже утверждала, что такого не было. Далее, то ли пытаясь меня сбить, то ли искренне - она, после того, как я опять изложил ей то, что при ней у Виталика впервые был обнаружен повышенный лейкоцитоз, сказала примерно следующее: "Так ведь повышенный лейкоцитоз у него обнаружили только уже в больнице". Откуда она взяла, что в больнице у Виталика был обнаружен повышенный лейкоцитоз, не знаю. Ушла она из поликлиники з-да Ленина до того, как Виталик выписался из больницы, до того, как нам самим случайно стало известно о плохих анализах крови у Виталика. Из моих слов она, до того момента, не могла извлечь в разговоре данной информации, следовательно, она была в курсе дела: с какой стати, неизвестно, причём, с начала нашего разговора старалась скрыть это от меня... Возможно, что она до своего ухода из поликлиники з-да Ленина успела поговорить с мамой , но, опять таки, тогда она, значит, передо мной разыгрывала "дурочку". Как я ни крутил, она повторяла, что не помнит ни гриппа, которым болел Виталик, ни его ужасного самочувствия, ни плохого анализа крови у него, и утверждала, что **н е** могла просмотреть такой анализ крови.

Она снова и снова спрашивала, какое именно заболевание крови находят у Виталика и чем они (кто его смотрел) это заболевание объясняют. Она сказала ещё, что, очевидно, когда Виталик болел, она, мол, была в отпуске, раз не помнит ничего подобного (!?). Она заявила, что была в отпуске с конца января и весь февраль . Узнав от меня, что повышение лейкоцитов в крови у Виталика превысило 20.000., она сказала, что воспалительный процесс в организме не может дать такое значительное повышение, а, кроме того, воспалительный процесс не даёт длительного лейкоцитоза, и через некоторое время он при хроническом воспалении начинает падать. Она назвала цифру, максимальную при воспалительном процессе: 15,000; как она выразилась: не более пятнадцати тысяч. Она ещё спросила у меня с подозрением и с нотками беспокойства в голове, каким образом я её разыскал, кто мне сказал, что она здесь работает, и принялась у меня выпытывать об этом, жаждая подробностей. Она снова повторила, что **т о г д а** была в отпуске, добавив, что в отпуске болела, из-за чего отпуск ей продлили . Затем, после мая, она перешла сюда, так как ушла на пенсию, а хочет ещё поработать, так как тут работа легче, а её как раз после отпуска стали приглашать сюда .

Косвенно вступая в полемику со мной, она заговорила о том, что, мол, у Виталика столько болезней, что заболевания живота могли бы дать заболевание крови, при чём именно в тот момент в её глазах зажглись какие-то странные огоньки, и в тот момент её глаза стали подобны глазам безумной, или, по крайнее мере, очень испуганной женщины. Они блестели лихорадочным блеском.

После, того, как я ей сказал, что гематолог полагают, что, наоборот, заболевание крови могло дать все заболевания живота, она уже, видимо, разволновалась и потеряла самообладание, рассмеявшись нервным смешком, и заметила, что при любом заболевании крови не может быть один анализ хороший, а другой вдруг плохой, что, в - случае заболевания крови - не может быть нормальных и абнормальных анализов, как это было у Виталика в тот период, когда она была его цеховым врачом. Она ещё сказала: "Вот так это хорошо работает наша лаборатория!.." Сказала с огромной долей иронии, но не напирая, как бы "в разговоре", естественно, так, как бы сказала любая " **о б ы к н о в е н н а я** женщина". Но что касается плохой работы лаборатории, ей следовало бы заметить, что так работают "наши лаборатории" во множественном числе; она же сказала в единственном: "лаборатория". Т.е., мне показалось, что она имеет в виду не все, а именно тот анализ крови, который делали Виталику в её бытность цеховым врачом на з-де Ленина .

Она также расспрашивала меня, откуда нам известно об этом самом анализе крови Виталика и с кем вёлся разговор в поликлинике з-да Ленина. Под конец она изъявила желание записать данные Виталика и сказала, что сама пойдёт туда в поликлинику и посмотрит. В тот момент у меня не было опасений по поводу предоставления ей данных Виталика , но я решил проверить её реакцию. Я сделал вид, что собираюсь уходить, сказав, что "ничего", "раз вы были в отпуске, я сам пойду туда и узнаю, кто вас заменял в январе-феврале" Однако, она проявила нездоровую, на мой взгляд, настойчивость, чуть ли не бежала за мной, и я продиктовал ей ф.и.о. Виталика. [Более поздняя запись: Но она попросила сказать ей ещё и адрес.]

После этого я пошёл в поликлинику з-да Ленина, чтобы выяснить, кто заменял Кустанович. В поликлинике видел соседку родителей , которая вела себя крайне странно; увидев меня, отвернулась, и, думая, что я её не заметил, потом подошла к регистратуре - и что-то выясняла, а, снова увидев меня, постаралась выскользнуть. Мы забрали из поликлиники карточку Виталика (историю болезни), а в новую поликлинику, куда должны были её передать, не отдали.

**Д О II О Л Н Е Н И Е** – ( **Примечание [** может относиться к 1990 году **])**

На этом записи по началу заболевания моего брата обрываются, но для понимания последующих событий следует добавить, что я принялся изучать поликлиническую карточку Виталика. Я поставил своей целью перепечатать на машинке всё содержание рукописных страниц. Моя работа затруднялась тем, что я не смог да конца разобрать почерк врачей, медсестёр, делавших записи, не знал тогда всех терминов, не знал принципов сокращений, принятых во врачебной практике на письме, и т.п.

Может быть, я действовал недостаточно активно, не найдя постоянного врача-консультанта , хотя, по-моему, я уже был к тому времени знаком с Сашей-нефрологом, приятелем Симановского Толика , которого, мог найти через Симу /такое прозвище Симановского/...

Возможно, я опасался вследствие того, что Саша жил напротив КГБ, и у него какой-то  
немного "чудаковатый" вид, присущий некоторым из тех, кто входит в элитные компании и проводит время в обществе проституток из "высшего" света (доступным и ка-гэ-бешникам). Не знаю... Но консультанта я тогда не нашёл.

Я пытался через маму использовать кого-нибудь из маминых знакомых - тётю Софу Шейн (онколога) , Илю Палей , которая стала лечащим врачом Виталика (гематолога), кого-нибудь другого (а у мамы полно знакомых-врачей), но мама наотрез отказалась просить своих подруг, высмеивала меня, и говорила, что это всё моя "неадекватность", что это "форменная" "мания преследования". Никакие доводы её не убеждали. С другой стороны - я боялся (и не без оснований) выпускать из рук поликлиническую /с з-да Ленина/ карточку Виталика, потому что оставить у кого-либо боялся, а сидеть вместе со мной и разбирать её вряд ли кто бы согласился.

Перефотографировать - тоже: дело хлопотное, с которым, к тому же, я сам бы не справился. (Самостоятельно мне удалось сделать лишь 3-4 качественных снимка, затратив много усилий и плёнки).

Конечно, со временем я бы разобрал каракули, но дело шло слишком медленно.

В очередной раз всё пробуксовывало из-за отсутствия у меня практических качеств и организационных способностей. Уже тогда я почему-то чувствовал, что на изучение этой карточки у меня остаётся очень мало времени, и что я должен был сделать это первостепенной задачей, а потом уже - всё остальное. Возможно, надо было рискнуть, и передать доверенному лицу эту подшивку листов для копирования или для анализа специалистом. Мою беспомощность не оправдывает даже то, что я не надеялся найти никаких прямых улик против потенциальных преступников, которые скрывали (а, может быть, даже причастны к нему...) заболевание крови у Виталика. Мнимо важная (по сравнению с делом спасения брата) игра с теми, кто похищал мои рукописи, не допускал их публикации, распространения, передачи за границу, и т.п., вера в их политическое или художественное значение, не иссякавшая во мне до 1982 года, стремление во что бы то ни стало сохранить их (для чего я десятки раз перепечатывал их, прятал у целого сонма друзей /как ни удивительно, никто из них не предал меня, не потерял моих рукописей, не выдал их органам/), нисколько не помогла мне (опытом) в деле "клонирования" карточки (истории болезни).

Чувство дискомфорта, тяжёлое моральное испытание (испытание для моей психики) сопутствовало анализу карточки Виталика (изучению нашего горя) - и привело к тому, что я работал над ним крайне медлительно, всё тянул и тянул, а потом вообще прекратил это занятие, откладывая со дня на день, всё говоря себе: вот завтра я приступлю к её этому делу снова, а завтра говорил: послезавтра, и так тянулось месяца два-три, а, может, и больше. Потом внезапно Виталик заявил мне, что не хочет, чтобы я разбирал его карточку, и сказал: "Я не хочу, чтобы ты копался!" (запретил мне). Думаю, что в продолжении исследования этих записей мог бы помочь наш отец, но горе наше состояло в том, что мы переживали нашу трагедию по одиночке, теряя взаимопонимание, накапливая отчуждённость, а инцидент 1979 г.  (возможно, подстроенный "органами") оказался как бы прелюдией, своего рода "репетицией" того психологического феномена, что развился с началом болезни Виталика. Тяжёлые травмы, которые я получил в результате предательского удара; потом кампания угроз и запугивания, которая не оставила в покое ни одного из членов нашей семьи, тяжёлым бременем легла на плечи всех: привели к странной форме отчуждения, когда, при сохранении тёплых взаимоотношений, мы все как будто лишились некого стержня единства. Теперь этот странный недуг усилился, и мы переживали трагедию Виталика каждый сам по себе. И я не обратился к папе, который один мог уговорить Виталика вернуть мне "мед.карточку" для изучения, а, может быть, помог бы перефотографировать её и нашёл бы консультанта.

Запрет Виталика возымел на меня действие, и, хотя его история болезни лежала сначала на виду, я не трогал её - раз Виталик мне возбранил. Однажды, когда она уже была Виталиком положена в стол, я, доставая свои тетради (часть их хранилась у Виталика), вытащил эту карточку и забыл её убрать. Увидев её на столе, Виталик очень резко со мной говорил, и потом я не хотел даже дотрагиваться до неё.

Через некоторое время после первой женитьбы Виталика карточка исчезала, причём, по словам самого Виталика, он не знал, где она. Потом она таким же внезапным образом снова появилась на том же месте, где мы её искали (и где тогда её не оказалось). В 1988 году она исчезла (это совпало со знакомством Виталика с Людой, портнихой, сыгравшей определённую роль в жизни Виталика, а, может быть, и в его судьбе) бесследно.

Но даже те несколько страниц поликлинической карточки Виталика, которые мне удалось разобрать, да и то наполовину (так как некоторые записи не были мной прочитаны), раскрыли странные, подозрительные вещи.

Согласно медицинским записям, в связи с травмой, Виталику в январе 1981 года (то есть примерно за десять месяцев до того, как нам в руки попала эта поликлиническая карточка), сделали какую-то инъекцию, то ли против столбняка, то ли ещё какую-то. (Обнаружилось и то, что ему что-то ввели также и в ноябре 1980 г., в связи с "царапиной", но тот случай вызывает гораздо меньше подозрений). Вскоре, неизвестно по какой причине, ему сделали анализ крови, который показал 19.000. лейкоцитов. Лечащим врачом Виталика тогда была та же самая Кустанович. Никакого обследования, никаких мер по поводу повышения у Виталика лейкоцитов не предпринималось: Кустанович скрыла результаты этого анализа.

Когда я внимательно, ещё раз, прочитал предшествующие записи, я обнаружил там назначение каких-то таблеток, название которых не разобрал, выписанных той же Кустанович "в связи с гематологическим..." (дальше разобрать не удалось), как там было написано. Почерк этой записи совпадал с почерком Кустанович на других страницах, а вот запись об инъекции в связи с травмой была произведена другим почерком. С другой стороны, в той же "карточке" (в истории болезни) были записи за подписью "Кустанович", но выполненные (на мой взгляд) явно другим почерком и с явно другой подписью, нежели остальные записи, сделанные ею же.

Обнаружились тут и две карты результатов обследования для призыва в армию - от бобруйского горвоенкомата. Тут были записи и подписи всех врачей - хирурга, невропатолога, и т.д., - были анализы мочи, но отсутствовали данные анализов крови, и это, надо думать, не было случайностью. Врачи могли не заполнять всё, что угодно, только не военкоматовский график-обследование, а тем более не могли не вписать в него данные анализов крови. Между двумя картами был, неизвестно кем и зачем сделанный анализ крови, относящийся ко времени второй комиссии, и тот, что должен был быть - по идее - вписан во вторую карту. В нём лейкоцитов у Виталика было 8.000, то есть норма (точнее: значительно ниже верхнего предела нормы).

Я сумел разобрать-прочитать ряд других странностей, но, к сожалению, Виталик, как я уже писал выше, забрал у меня история болезни. Всё, что я "расшифровал", я переписал в отдельную, особую тетрадь, которая хранилась дома. Однако бесследно исчезла и "карточка" Виталика, и эта тетрадь, хотя первая была у Виталика, вторая - у меня.

Прочитав уже начало поликлинических записей, я перестал сомневаться в том, что избиение Виталика в Гомеле, когда он учился там в художественном училище, избиение его сотрудниками милиции, неоднократные приводы в милицию, различные провокации и издевательства, интриги вокруг первой женитьбы Виталика - и потом (уже включавшие его первую жену и тестя (Шаровы были очень хорошими, порядочными людьми), "охота" на нас с Виталиком в районе Фандока, о которой ниже, а, с другой стороны, странные, даже загадочные, обстоятельства начала его болезни: звенья одной и той же цепи.

Позже у меня опять возникли сомнения, колебания, и это было роковым для Виталика, ибо - я уверен, если бы мы вовремя выехали из СССР, врачи за границей, возможно, сумели бы разобраться с болезнью Виталика и спасти ему жизнь. Но, с другой стороны, и в моменты уверенности, что болезнь моего брата есть не что иное, как следствие чьих-то преступных действий, не что иное, как медленное убийство моего брата (из-за того, что причина роковых изменений в его организме держится в тайне), и в моменты сомнений я принимал во внимание то, что власти во что бы то ни стало попытаются помешать нам выехать с Виталиком и во что бы то ни стало предотвратить такой выезд. Чем? Самым безотказным способом. Каким - нетрудно догадаться. И этим я оправдывал то, что тянул с отъездом, хотя это само по себе не оправдание, тем более - что мог с Виталиком бежать из Польши, когда мы там были (хотя, возможно, было уже поздно; кроме того, Виталик уже чувствовал себя очень плохо). Надо подчеркнуть ещё и то, что в 1989 или в 1990-м году исчезли дневники Виталика, которые он вёл до 1981 года, причём, исчезли, как и всё остальное, бесследно.

[Когда мы узнали о возможности пересадки костного мозга (которую делают только за границей) и о полном выздоровлении тех, кто согласился на такую операцию (она сопряжена с известным риском), мы спросили об этом Илю Палей . Она убедительно заверила нас в том, что пересадка костного мозга: "красивая легенда", "не гарантирует полного излечения" и "мало кому помогает", и что риск "исключительно велик". Авторитет Палей был такой, что эта тема закрылась для нас на годы. Что касается отъезда из СССР навсегда: Беларусь была для меня, папы и Виталика Родиной с большой буквы, и только реальная возможность спасти Виталика могла склонить нас к бесповоротному решению об эмиграции.]

\- конец **дополнения** -

**1 января 1981 г.**

/Забегая вперёд, надо признать, что весь будущий год прошёл под знаком гротескно зловещей новогодней ночи, предвосхитившей то, что сделало новый, 1981 год, роковым. То, что случилось в ту ночь, нельзя не считать зловещим предзнаменованием, адским указанием нам всем на то, что именно этот год будет для нас отправной точкой чудовищной трагедии: началом смертельной болезни Виталика. Пугающая невероятность - чуть ли не фантасмагория - обстоятельств продолжения казавшегося поначалу чисто бытовым конфликта в ночь с 1980 на 1981 год слишком заметно перекликается с жуткой оргией подозрительных обстоятельств картины развития болезни у Виталика/.

* * *

(Далее идет подлинная запись, сделанная на следующий день, 2 (второго) января 1981 года. Её предваряет сжатое резюме, составленное в конце января того же года.)

Тридцать первого (31) января, в ночь на первое, после того, как я отыграл огонёк, на нас с Виталиком было совершено покушение. Неловко, неуклюже (в свете дальнейших событий) подстроенный конфликт, странное в дальнейшем отношение к нему (к фактам) знакомых, каждодневно со мной встречавшихся лиц, несуразность того, что произошло потом: всё это выводит случившееся далеко за рамки ординарности.

Нас "ловили" в одном из районов Бобруйска, связанным с "городом" длинными и тёмными улицами, по моим подсчётам, человек восемнадцать . Они были хорошо организованы, прочёсывали местность планомерно и особым образом между собой пересвистывались, так, что понимали друг друга.

Шесть раз вызова милиции ничего не дали; несмотря на обещание прислать машину и даже на категорические "машина вышла" - никто не приехал /не говоря уже о грубости и первоначальных отказах/. Из здания, где помещается опорный пункт, в котором почему-то милиционеров не оказалось, нас вытолкали за дверь, где мы оказались лицом к лицу с опасностью. Коля  \- который играет со мной и который играл со мной и огонёк, живущий в этом районе, в подъезд которого мы проскользнули перед носом у бандитов, - захлопнул перед нами дверь, а ведь мы изложили суть происходящего, сказали, что во дворе нас караулят, и что мы не можем идти домой. А ведь у него в то же время спали двое из наших ребят!

Отсидевшись в подъезде, мы приняли решение прорываться домой, поскольку и подъезд не спас бы нас в конце концов. Несколько раз мы обходили посты - только так можно охарактеризовать те места, где двое-трое прогуливающихся в параллельных друг другу и перпендикулярных улицах, а также в проходных дворах фигур явно были ничем иным, как дозором. Кроме того, они иногда пересвистывались, но не говорили друг другу ни слова.

Мы уходили от них, используя логические допущения, но то, как они профессионально, мастерски нас "накрывали" - и "накрыли", явилось для нас удивительным и шокирующим.

Коля (к которому мы заходили) сказал нам, что братья Барковские /два брата-близнеца, которые играли с нами / нас искали, и что, может быть, и теперь они где-то "ходят и нас ищут".

Когда мы ускользали от преследования, в одном из переулков мы увидели двух ребят в таких же, как у братьев, шерстяных шапочках с идентичной расцветкой, в таких же шарфах, повязанных поверх одежды, и вышли к ним. Только подойдя ближе, мы увидели, что опознались. Когда мы приближались к ним, они стали под колонку - якобы, пить воду, - хотя до того, как нас увидели, намеревались свернуть во двор, а из-за железной ограды дальнего двора вышли сквозь брешь ещё двое, с которыми те стали перекрикиваться ничего не значащими репликами. Нам деваться было некуда: назад идти было бессмысленно. И мы двигались вперёд. Затем из двора /в нём была стройка/ вышли ещё трое, которых мы уже видели и знали, с заборными кольями в руках, и стали у нас на пути. Я крикнул "вперёд!" и силой своей уверенности увлёк брата, заставив бежать за мной, и мы старались уклониться от ударов (я выдвинулся ближе к нападавшим, заслоняя собой Виталика). Но один удар всё-таки пришёлся мне по руке, и оказался сильнейшим ушибом с ссадиной. К нашему удивлению и недоумению, они бежали за нами вдогонку ещё довольно долго по мостовой с кольями в руках, несмотря на то, что уже почти рассвело, на остановках центральной улицы Минской стояли уже толпы народа, и это было на глазах у всех.

Травма руки у меня оказалась настолько серьёзной, что пришлось ехать в травмопункт.

По дороге в трамопункт за нами по пятам следовали какие-то личности, а также преследовали машины.

В травмопункте нас поджидали несколько тех самых ребят, которые спровоцировали инцидент, принимали в нём участие, а потом "охотились" на нас. Как только я вошёл в кабинет к врачу, я сразу же был задержан поджидавшими меня милиционерами, а вместе со мной и Виталик. Нас долго возили в машине, уговаривая признаться в несовершённых делах, оговорить себя и признать, что мы избили какого-то парня в шубе, и тому подобное. При этом два милиционера прибегали к угрозам и запугиваниям. Лишь после того, как я намекнул, что мы с Виталиком были не одни, а что с нами в травмопункте был один наш приятель, нас отпустили.

С этого инцидента и начинаются сохранившиеся тетради дневника моего брата.

_Лев Гунин_

=================================================================

СОБЫТИЯ НА НОВЫЙ ГОД 1980 – 1981

(экстракт из дневниковых записей (Льва Гунина)

Когда я спросил шефа, точно ли меня посылают на курсы, он мне ничего не ответил, бросив только "пошлют, так пошлют". Я спросил, когда мне, в таком случае, придти за командировкой; он также уклонился от ответа. Сурган, Роберт Самуилович, мой директор, взял на себя роль посредника, по просьбе Кавалерчика (который предлагал мне огромную взятку, в обмен на закрытие уголовного дела и на мой отказ от попыток довести дело до суда), а до случая с Кавалерчиком относился ко мне жёстко (иногда просто терроризировал меня), - однако, **в н е ш н е** незадолго до избиения стал "мягким", и оставался уже таким. Так вот, он просто заметил, что курсы с первого числа - а это приходится на субботу, но, хоть там, в Минске, вряд ли в этот день кто-то будет, я должен всё равно ехать. По его тону я понял, что либо он боится, что я найду способ уклониться от курсов [если буду знать заранее наверняка], и тогда ему придётся послать Лилю, или что-то тут затевается...

Не горя желанием ехать на курсы, а имея желание сидеть дома и заниматься, я "садил" на телефон брата, друзей или соседей - чтобы, если будут звонить Роберт или просто из отдела Культуры, сказали, что меня нет дома. Позвонил один из членов "бригады", одной из трёх, с которыми я занимаюсь, спрашивая, когда репетиция. Они все играют от районного отдела культуры. Затем он сказал: "Передаю трубку", - и я услышал голос секретаря отдела культуры, которая стала говорить о командировке. Я бросил трубку. По шуму в трубке и голосам я понял, что того парня завели в кабинет зав. отделом культуры (а репетируют они в совсем другом здании, за квартал отсюда, т. е. от отдела культуры, который в здании райисполкома, где они никогда не бывают), использовали его как приманку. Поэтому я понял, что тут затевается какой-то весьма серьёзный вариант.

**31 декабря 1980 - 1 января 1981 г.**

В пять часов вечера я был в клубе Фандока. Интуиция подсказывала мне какую-то катастрофу. Мной овладела такая тоска, какая бывает, когда душа расстаётся с телом. Я подумал, что, может, это предчувствие того, что дома что-то не в порядке: мама себя плохо чувствовала в эти дни.

Когда я вошёл в нашу репетиционную комнату, там были Коля, браться Борковские. Вернее, сначала я начал настраивать фортепиано в зале танцев. В это время Коля с Борковскими носили аппаратуру. Виталик с Эммой и Леной должны были подойти к полседьмому, и я сказал, что, если их откажутся впустить, чтобы они не уходили, так как я примерно к этому времени подойду к двери.

стр. 49

Нужно подробнее написать об Эмме и Лене. Дело в том, что в субботу и воскресенье я заменял Наума-саксафониста в клубе Ж.-Д., где играют Марат и Хурсан - бывшие моими главными поверенными во время моей тяжбы с Кавалерчиком. За неделю до этого, когда я играл в Первой школе - что я сделал ради Саши - бас-гитариста, - в школу пришёл Андрей, и предложил мне пойти с ним в клуб Ж.-Д. - послушать, как они играют. Я пошёл к ним. Все - Марат, Хурсан, Андрей и Наум - были простужены: видимо, грипп, и они заразились друг от друга. Больше других выглядели больными Марат и Наум. Наум еле сидел. Но мне кажется - он, почему-то, ещё и разыгрывал "смертельную болезнь". И, вообще, что-то его передо мной "грызло". Дело в том, что я как-то говорил Марату, что, если будет возможность, я иду к ним органистом (это было ещё до того, как они пригласили Наума). Может быть, это дошло до Наума. И, может быть, он чувствовал себя как-то "не в своей тарелке" и от того, что я играл с ними со всеми, и с ними в самых лучших отношениях, а он пришёл туда как бы "со стороны". Итак, он как будто тяготился, был обеспокоен, волновался. Я тогда этого всего не подмечал, а лишь потом - вспоминая. Тогда же, видя, что он еле сидит, я предложил поиграть что-нибудь вместо него. Сначала он отказался. Однако, потом сам просил меня об этом.

На следующей неделе Марат позвонил и спросил, смогу ли я отыграть с ними вместо Наума, которому надо на субботу уехать в Минск. Я сказал, что отыграю, что смогу. Должен был уехать в Москву и Андрей, и звонил мне, чтобы я попросил Колю его заменить. До субботы у нас [и в клубе Ж.-Д., и со Шлангом, на Фандоке; постредакционное примечание] сорвались две репетиции. Из-за того, что я сначала думал ехать в Минск, а Саша в моё предполагающееся отсутствие не пришёл, а затем ещё по какой-то причине. В субботу Юра работал - и мог придти на репетицию только вечером. К Коле я заходил - и предлагал ему поиграть на замене, сказав, чтобы он в девять часов утра назавтра мне позвонил. Однако, он не позвонил.

Итак, в субботу я (Виталик тоже со мной) поехал в клуб Ж.-Д. Когда мы приехали, никого ещё не было. Клуб был закрыт. Потом подошёл Марат. Я был обеспокоен тем, что мы не договорились с Юрой конкретно, когда репетиция, и что не звонил Саша, с которым в школе мы должны были - уже все вместе - отыграть ещё один вечер, планировавшийся генеральной репетицией; настроение моё было каким-то неопределённо-непостоянным. Когда подошёл Марат, он послал Иванова \- мальчика лет тринадцати, вечно крутившегося в клубе, околачивавшегося возле музыкантов и помогавшего носить аппаратуру - сбегать к одной из работниц клуба за ключом (от клуба). Её не было дома, или ключей у неё не было - не помню. Однако, вскоре пришла другая - по-моему, директор клуба - и открыла.

Все знали - с моих слов, - что я нахожусь в Минске, и в

стр. 50

Бобруйск приезжаю на два-три дня в неделю.

Первое отделение мы отыграли отлично. Я был на высоте. Все смотрели на меня и чувствовали, что ансамбль "зазвучал". Была здесь, в клубе, и Света Чижикова, ученица десятого класса первой школы (а там учились в прошлом году последний, выпускной, учебный год, и Саша, и Андрей: это была **и х** школа), которую Саша предлагал мне как солистку (она пела с нами на вечере), но которая, оказалось, хоть и с отличными вокальными данными, но сильно фальшивит, и которая, оказалось, поёт в Ж.-Д., и, в общем, хотела себя как-то поставить, что ли - непонятно - потому что соглашалась идти солисткой к нам, но в бригаде Марата с Хурсаном занимала своё место, и отлично с ними "спелась". Я сам в перерыве сказал Марату, что мы начали "за здравие". Были там и Лена с Эммой - две девочки, которые казались завсегдательницами этого клуба, были знакомы с ребятами из ансамбля, крутились возле музыкантов, и, после того, как все разошлись, остались в клубе (мы уже носили аппаратуру), а потом куда-то пропали: наверно, отправились в гардероб. Я помню, что перекинулся с ними двумя-тремя фразами также и Хурсан (по-моему), а вторая солистка ансамбля стояла с ними.

Когда мы вышли все вместе и проходили мимо магазина, они стояли там и смотрели в витрину. Позы их были наиграны: было ясно - и я понимал, и, наверное, все видели, - что они нас ждали. Моё следующее действие психологически понятно и вдвойне закономерней оттого, что я был новым, даже случайным лицом в ансамбле. "А вы не бойтесь одни идти домой?" - бросил я полунаигранно, в тон их позам и жеманности этого их перемигивания перед витриной. Однако я не претендовал ни на одну, ни на другую. Хурсан, который вышел с не одетым на голову капюшоном, сказал Эмме, которая красивая девочка, красивее Лены: "Дай мне свою шапочку, а то мне холодно" (а Эмма крутила свою шапочку в руках), и начал, натянув шапочку на голову и шагая рядом с её владелицей, что-то ещё той полушутя говорить. Девочки стали поправлять ему шапочку на голове, причём, в глазах у Лены и в её движениях отразилось что-то такое, что выдавало её разочарование тем, что Хурсан увлёкся более красивой Эммой; и тогда Хурсан, как истинный джентльмен (и, вообще, мягкий, незлобивый, обаятельный парень) - намеренно предпочёл Лену, взял её под руку, что-то сказал ей, и пошёл с ней, но сделал это непринуждённо, как будто так и надо.

Я шёл отдельно. Андрей рядом с Чижиковой, и было видно, что это ему приятно. Я не помню, был ли кто-нибудь с Эммой, а если да, то Виталик или Марат - не припомню. По дороге я разглагольствовал о нашей группе, о том, что теперь "надо делать" - и так далее. И знаю, что выпустил из памяти какой-то очень важный момент, но какой именно? На Урицкого мы расстались. Виталику с Хурсаном в один двор, а они ещё, к тому же, вызвались провожать девочек. Хотя, нет, ошибаюсь. Это было в пят-

стр. 51

ницу, неделю назад, когда случилось аналогичная ситуация, но тогда Эммы с Леной с нами ещё не было, а все пошли провожать Свету.

В субботу, через неделю, то есть, именно в "этот" (описываемый) раз, мы тоже пошли пешком, но на троллейбус - помню, через базар. Я и здесь что-то важное упускаю, но помню, что в троллейбусе мы ехали сидя, и что я говорил с Хурсаном о записывающем устройстве. Помню ещё, что в троллейбусе сидел очень знакомый наглядно молодой человек и с вниманием прислушивался к разговору. Я говорил, что запись - очень благодарный труд, и что многие популярные группы переходят, в основном, на работу для звукозаписи. Я связывал эту тенденцию с кризисом - в общем - театра, аудиторской деятельности, говорил о вытеснении кино телевидением, пластинками и магнитофонной записью - непосредственного общения с аудиторией. Хурсан заметил ещё тогда, что хорошее двенадцатиканальное записывающее устройство стоит две тысячи рублей, и я вышел из троллейбуса.

По пути домой я не заметил ничего странного, но во дворе дежурил "Газик", и стояла ещё одна машина - жёлтые "Жигули" с включёнными фарами.

Марат и Хурсан несколько раз у меня спрашивали, смогу ли я заменить Наума, если он не приедёт.

В воскресенье был критический день. [На Фандоке, в группе Шланга; постредакционное примечание.] Близился огонёк, а мы ещё не всю программу сделали, и, вообще, всё было "сыро". Юра сказал, что днём собраться не сможем (или же я днём подъезжал в клуб - и там никого не было: не помню), а Коле, как и всем, я объяснил, заходя к нему, насчёт замены: что у меня сейчас совсем нет денег, и что я вынужден идти играть "на стороне". (Если бы из моей клубной зарплаты не забирали больше половины "на аппаратуру", мне не пришлось бы подрабатывать на стороне. Даже из халтур, которые именно я находил, они высчитывали у меня больше половины, хотя и ребёнок понял бы, что это уже слишком). Меня беспокоило, главным образом, то, что я потерял эмоциональную связь с Юрой - и не контачу с ними со всеми. Поэтому в воскресенье, если не ошибаюсь, я звонил Борковским и сказал, напомнил насчёт вечера в Первой школе (а я говорил с Юрой Борковским). Он ответил, что передаст Юре (Шлангу), и тот мне позвонит или как-то иначе со мной свяжется. Я просил Шланга, Барковских и Колю одолжить мне 10 рублей, но никто не одолжил.

Перед тем, как надо было ехать в клуб Ж.-Д. (а я уже предупредил Колю, что, если бы мне кто-нибудь одолжил раньше хотя бы пять рублей - я бы не пошёл на замену в клуб Ж.-Д., но теперь, раз я договорился и обещал придти, ничего уже не поделаешь) позвонил Юра Борковский и сказал, что звонил Шланг, и велел Борковскому мне передать, чтобы я срочно ехал в клуб Фандока. Я оказал нажим на Юру \- который вначале отнекивался, но, так как он, в какой-то степени, честный и бесхитростный парень, он мне "выдал", что Юра говорил: никаких замен (и т.п.); осталось два дня; срочно нужно устроить репетицию. Видно было, что Юра Мищенко (Шланг) его настроил категорически, и его (Шланга) тоном тот говорил: "Никаких делов; надо, чтобы ты был сегодня на репетиции, и всё". Однако (опять-таки потому, что Юра парень в своём роде мягкий), он мне уступил, когда я сказал, что сейчас ничего не поделаешь, что я

стр. 52

обязан идти играть на замену, потому что уже договорился, и потому ещё, что сейчас я уже никого не "подпишу". Он сказал: "Ладно, раз так..." И видно было, что ему не хватает подсказки Юры. Я не стал напоминать ему, что, по вине Шланга, репетиции срывались десятки раз, хотя, в отличие от нас, Шланг нигде не работает, живёт с мамой и с папой - на их иждивении, - клубную зарплату получает всю целиком, и вдобавок имеет левый доход. Придя к родителям в воскресенье, я узнал, что Виталик вернулся домой в субботу в три часа ночи; с его слов затем я узнал, что это было связано с Эммой и с Леной. Вот как это было.

Хурсан, оказывается, вышел из троллейбуса, бросив "до свидания" - и пошёл домой. Виталик отправился один провожать девочек. Сначала они зашли к Лениному деду, куда их затащила, конечно, Лена. Виталик говорил, что её дед их принял очень хорошо, угостил, накормил их... Они просидели там, по моим расчётам, где-то минут сорок или пятьдесят. Затем Лена осталась у деда, а Виталик с Эммой пошли к Эмме домой. Они, как я понял из рассказа своего брата, сначала забрели, почему-то, на территорию санатория, и бродили там по дворам, затем они стояли в подъезде Эмминого дома, где их обнаружила мать Эммы, которая также обращалась с Виталиком весьма ласково и дружелюбно.

Теперь об инициативе Хурсана. Он просил, чтобы я ему позвонил, когда выеду на Ж.-Д. И мы отправимся туда с ним вместе. В субботу вечером Андрей мне сказал, что уже нашёл замену, и что Коля не нужен (а я говорил Коле, как уже писал выше, что, возможно, Андрей найдёт замену, и поэтому Коля должен мне насчёт этого позвонить: чего он не сделал). О том же мне сообщил и Хурсан, добавив, что на замене будет Гималайский, которого все в городе знают - и я, мол, должен знать, но я не был с ним близко знаком. Когда же я позвонил Хурсану, как мы условились, он заявил, что у него сидит Гималайский, и что они выедут вместе - и поедут прямо на Ж.-Д. Но он спросил, собираюсь ли я выходить сию же минуту, на что я ответил: "минут через пятнадцать". Кстати, да, он спросил об этом до того, как объявил, что у него сидит Гималайский. Я собирался зайти к Эдуарду Васильевичу, у которого случилась трагедия: какая-то странная болезнь головы, причём, он был прооперирован нейрохирургами. Зная о том, что у меня вообще нет времени, я решил заскочить к нему хоть на пару минут, поздравить его с Новым Годом, подарить ему книгу, и, вообще, постараться, если для него это может иметь значение, укрепить его дух, постараться сделать ему приятное. Я чувствовал себя виноватым, что до сих пор не проведал его. Хурсан же в ответ на то, что я выйду позже (а я не хотел говорить, куда мне ещё надо), заявил, что они могут меня где-нибудь ждать по маршруту троллейбуса, но я отказался, и, не желая никого посвящать в то, куда на самом деле надеялся успеть, пролопотал что-то невнятное. Виталику же я посоветовал не терять времени, и не идти в этот

стр. 53

раз со мной, на что он быстро и очень охотно согласился, а я понял, что по его тону чувствуется: он не хотел и боялся там встретиться с Эммой.

Мне же, почему-то, эта девочка запомнилась больше других, с которыми я сталкивался в предновогодней суете, и даже чем-то меня затронула. Прежде, чем сказать Виталику, что ему не стоит идти в клуб, так как он должен беречь своё время и здоровье, я подумал, не будет ли это неискренне из-за моих подспудных эмоций, но потом решил - вряд ли. Нет, я не хотел её "закадрить". Нет, это было что-то другое. Я вспоминал её лицо как типаж романа или кинофильма, а вся ситуация, да и то, что произошло потом - не буду скрывать - часто мне снились. Может быть, Эмма напомнила мне Неллю. И, действительно, выражение лица, глаза, жесты - многое - были вполне идентичны. Было в ней что-то такое, что всегда меня поражало, что меня волновало и усиливало стрессовые, пограничные состояния.

Я даже не сомневался в том, что они там будут.

Эмма, действительно, казалась одной из тех "роковых", истерически-ажиотажных личностей; они вертятся вокруг музыкантов, вокруг "центра" (света), но сами являются носителями тьмы, подчиняющимися "теневым", подспудным наклонностям человеческой натуры. Хотя и олицетворяют собой тот божественный идеал счастья, обетованного покоя для творческих личностей, который одновременно связан и с неистовостью, и бывают в состояниях крайней экзальтации. Они могут хорошо разбираться в искусстве, но, в общем, смотрят на всё другими глазами, с другого ракурса, и схожесть внешняя с чем-то иным ни о чём говорить не может.

Тогда же я впервые подумал о том, что они (Лена и Эмма) могли быть нам (музыкантам) "подсеяны".

Придя в клуб в воскресенье, я, действительно, увидел Эмму и Лену. Причём, у Эммы выражение лица было каким-то до странности скорбным, печальным. Во всём её облике была какая-то тревога, чуть ли не тоска, и я это хорошо видел. Я ещё подумал тогда, что это могло быть следствием её вчерашних похождений с Виталиком.

Вчерашним днём (за день до описываемого) - то есть в субботу - я договаривался с Маратом, придти ли мне и в воскресенье. Я объяснил ему, что мне нежелательно зря тащиться, если Наум вдруг объявится. Но Марат утверждал, что заранее никак не узнаешь, и настаивал, чтобы я пришёл, и, если Наум будет в клубе - я свободен. Однако, когда мы пришли в клуб, и я объявил о нежелательности моей игры сегодня (из-за репетиции на Фандоке), Марат позвонил куда-то и спросил: "Скажите, а Наум приехал уже из Витебска?" - Оказалось, что Наум не приехал, но я остался в недоумении, почему вдруг из Витебска, если мне было известно (мне было сказано), что он отбыл в Минск.

Хурсан представил нас с Гималайским друг другу. Гималайский сказал, что только-только приехал из Киева, где полгода играл в цирке. К началу танцев неожиданно пришёл Коля. В тот день внезапно - неожиданно для всех - приехала ревизор, и, заведя нас в ком-

стр. 54

нату, принялась допрашивать и записывать наши фамилии. Мне пришлось назваться фамилией Наума, а Гималайскому выдать себя за Андрея.

Марат и Хурсан очень хотели послушать, как сейчас звучит Коля, поэтому посадили его за ударную установку. Гималайскому же пришлось почти всё время отдыхать. Начал я менее удачно, чем в предыдущий раз (свежесть восприятия была приглушена), но зато к середине мы "выдали" кое-что. Придя в клуб, я объявил всем, что у меня предпоследняя репетиция (на Фандоке) и что мне было бы необходимо на неё попасть. Они стали расспрашивать, до которого часа репетиция, и я объявил, что ребята будут нас там ждать до пол-одиннадцатого. Хурсан и Марат сказали, что попробуют отыграть без меня третье отделение. Коля, придя, стал, в свою очередь, расспрашивать, в чём дело, пойду ли я на репетицию. Кстати, я не говорил Коле, что, в итоге, буду играть именно в клубе Ж.-Д. Думаю, что Саша мог узнать это от Чижиковой, которая поёт с его бригадой в Первой школе, а Коля мог узнать от Саши.

Я объяснил Коле, что сейчас ничего не поделаешь, и он также остался со мной в клубе; в общем, мы договорились, что третье отделение они отыграют без меня, и мы с Колей ещё успеем на репетицию. Но потом Коля проникся духом этого коллектива, вошёл в положение, и, когда Хурсан сказал мне "надеюсь, ты нас, всё-таки, сейчас не покинешь?", всё же остался со мной до конца...

Я много размышлял о том, почему всего за пару дней до Нового Года со мной ничего не случилось. Дело в том, что уже четыре года как будто кто-то невидимый лишал меня того свободного времени, которое определялось периодом зимних каникул. И вообще, страшные вещи происходили со мной в эти четыре года именно в январе и в примыкающие к нему последние дни декабря - первые февраля. Именно в феврале (второго февраля) я был избит Кавалерчиком; в январе того же года что-то, я помню, пожинало моё время для творчества. На следующий год (вернее, в том же году, но уже в следующий учебный год), именно в декабре происходила подготовка к суду над Кавалерчиком, а в конце декабря я был отравлен, попал в больницу, и провалялся там все каникулы. В этом же году, если зловещая сила решила лишить меня каникулярного времени, она ещё не сделала своего хода. Я думал, что, может быть, в связи с тем, что шесть дней января подряд (с первого по шестое), целиком - с утра до вечера - заняты у меня игрой в клубе Фандока, и я не успею, наверное, превратить это время в итог творческих достижений, а в только лишь шлягеры (всего лишь), и

стр. 55

из-за того, что я связался с ансамблем, кто-то решил не травить, не убивать, не избивать меня...

Кроме того, на меня давили постоянно и с практически-музыкальной, и с финансовой стороны. Куда бы я ни обращался, меня, в итоге, никуда не брали. Ни на одно предприятие музыкальным руководителем, ни в одно из учреждений, в которых организуются платные танцы. Сначала обещания, а потом - холод, категоричное "нет" - и точка. Это стало моим бичом. И вдруг...

Когда я ещё весной обратился на Фандок, Эдуард Петрович, директор клуба, ничего определенного мне не ответил. Я приходил еще несколько раз, но почувствовал, что это бесполезно. И я перестал ходить. Затем, когда мы с Махтюком решили устроиться на Фандок, и к нам присоединились Кошкин и Коля, Эдуард Петрович опять нас не оформлял, хотя выразил готовность нас взять. Когда же дошло практически до вопроса оформления, он сказал, что лучше, чтобы Кошкин оформился руководителем, а затем выразился ещё яснее, дав понять, что не хочет оформлять руководителем меня. Когда же выяснилось, что Кошкин не возьмёт справку на работу по совместительству, директор клуба согласился, вроде, оформить меня (а он до этого не был знаком как со мной, так и с Кошкиным), но практически не оформлял. Затем он поставил условие: Махтюка не брать! - я вынужден был пойти на это, но сообщил Махтюку. В общем, я думал, что Махтюк будет потом всё равно с нами играть, так как принципиально я не мог, не зная мотивов, согласиться с директором клуба, и, кроме того, не желал такового. Затем в Бобруйске вдруг объявился Юра (Шланг). Я не стал говорить ему, что собираюсь с Кошкиным на Фандок, а он сообщил мне, что, вроде, договорился насчёт базы где-то на обувной фабрике. Затем он попросил меня свести его с Кошкиным, сказав, что слышал, будто бы Кошкин собирает "бригаду". То есть, он пронюхал, что я с Кошкиным "заварил" что-то, и решил, чтобы меня не потерять, уцепиться за это "что-то". Именно тогда, когда Юра присоединился к нашему мероприятию вместо Махтюка, шеф, то есть, Эдуард Петрович - уже охотно брал меня, но сказал, что оформит только одновременно с началом танцев.

Примерно с этого времени началось расшатывание моего положения. Я не могу сказать, что это происходило в целом искусственно; многие факты, вполне возможно, случались в одновременности именно благодаря роковому стечению обстоятельств (хотя линия навязывания мне посторонних занятий, наступление на моё свободное от официальной работы время: откровенно и любыми, самыми жёсткими способами; психологическое давление; нарушение связей - прослеживалась достаточно определённо). Тот факт, что меня никуда не берут, "ход" Роберта, который не дал мне в этом году даже став-

стр. 56

ки, психоз у дедушки, который выразился в манию преследования, что было умело использовано недругами, частые кризы у мамы, второй инфаркт у отца, нетвёрдое положение Виталика - всё это было одним клубком, скатанным из множества, множества нитей.

В тот период мы начали репетировать - и достигли сразу же огромных успехов. Мы работали в стиле фьюжьн, я был в форме. Образ жизни и стиль работы не были мне навязаны. Мы репетировали часто до двенадцати или же до полпервого ночи. Однако, тогда Роберт отправил меня в Минск на курсы, что - не буду теперь скрывать - приостановило вообще моё творчество, а по этой ветви его (по занятиям с этой группой) нанесло огромный удар. Я вышел из колеи, и всё, что я делал после возвращения из Минска в области лёгкой музыки, шло, как говорится, "не туда".

Незадолго до моего отъезда в Минск Юра с Кошкиным объявили, что они не идут на Фандок. Юра заговорил опять о той же обувной фабрике, о том, что они смогут там у какого-то Изи брать "аппараты", играть свадьбы и заработать на "Фендер". Я настаивал на том, чтобы идти играть танцы, но Юра доказывал, что танцы играть невыгодно, так как там мало платят, а играть нужно всё равно не менее двух раз в неделю. Когда я был ещё в Минске, я узнал от Кошкина, что Юру направили на перекомиссию от военкомата в Минск, и что он лежит там в госпитале. Впоследствии от самого Юры я узнал, что всё обошлось - и что его уже пожизненно комиссовали. Когда я приехал из Минска, Юра в это же самое время также объявился в Бобруйске. Причём, сейчас он стал настаивать на том, чтобы "сесть" на Фандок. К этому времени я собрал уже другую "бригаду", с которой собирался открыть танцы; однако, намерения Юры заставили меня пересмотреть всё опять, и "садиться" туда с Юрой и с Кошкиным. Однако, Кошкин в последний момент "отказался", и мы пошли туда без него. Взяв нас в клуб, директор клуба проявил удивительную активность и благожелательность. В клубе работал один лишь усилитель. Директор клуба "возился" с нами, велел радиомастеру, работнику клуба, починить усилитель, и т.д.

Но вернёмся к событиям в клубе Ж.-Д.

Итак, мы в тот вечер играли там вместе с Колей. Перед последним перерывом, во время игры, когда бас-гитару взял Гималайский, за ударную установку сел Хурсан, Коля сказал мне, что пришёл Саня (то есть - наш бас-гитарист), и там стоит и ждёт меня. Когда мы играли предпоследнюю вещь, он поднялся ко мне на сцену, что-то говорил, возможно, насчёт свадьбы - не помню - а я, кажется, ему сказал, чтобы он подошёл или что я сам его найду в перерыве. Коля же (а я точно это помню) был к этому неравнодушен - и очень почему-то беспокоился о том, чтобы я поговорил с Сашей, даже волновался и склонял меня сойти к тому со сцены ещё до перерыва, что вызвало тогда во мне недоумение.

стр. 57

Однако, в перерыве Саши и того, кто с ним приходил, нигде не оказалось. Коля сказал: "Ну, вот, пожалуйста, он ушёл". В зале Саши не было. Я осмотрел фойе, вешалку, даже вышел из клуба на крыльцо, а потом еще и выглянул на улицу - его нигде не было. Затем, после перерыва, на сцену поднялся какой-то очень знакомый мне наглядно молодой человек лет тридцати - и спрашивал меня насчёт какой-то свадьбы, которую он просил отыграть. Я кивнул ему, чтобы он сошёл со сцены, и что мы потом поговорим: я не могу ведь говорить с кем-то во время игры. В течение всего последнего отделения Саша несколько раз поднимался на сцену и настаивал, что необходимо поговорить, что им, мол, нет времени ждать. Но я отвечал, что мы обсудим это только после окончания танцев. Сначала я полагал, что Саша пришёл, с одной стороны, насчёт вечера, а, с другой стороны "просто так".

Незадолго до конца нашей игры Саши вдруг в зале не стало, и я испугался, что не смогу с ним договориться насчёт вечера в школе. Однако, когда мы кончили играть, Саша уже был возле сцены, а с ним тот, другой, что с ним пришёл. Они стали говорить, что тридцать первого у того свадьба, а тот ансамбль, что должен был играть у него, вдруг отказался. Саша задолго до тридцать первого начал говорить, что на тридцать первое он Огонёк не сможет отыграть, что у него какая-то складчина, а я подумал, что просто он где-то подхватил халтуру, но не высказал этого вслух. Однако, потом ребятам удалось ему внушить, что ему необходимо отыграть Огонёк, что без него всё провалится. И он согласился. Теперь я вспомнил об этом. Я сказал ему: "Ты должен был сразу сказать, что у тебя халтура на тридцать первое. Ну, придумали бы что-нибудь. Нашли бы тебе замену на свадьбу, в конце концов". - "Ну, ты что, Лёвка, какая халтура? какая халтура? В самом деле! Ну, если бы была халтура! Это просто парень попросил; говорит, найди мне состав! Вот и всё. Ты что!" - Трудно было определить, говорит он искренне или наигранно, а если наигранно, то потому ли, что это он действительно должен был играть на этой свадьбе, или же по какой-то косвенной причине; но мне показалось, что не в свадьбе дело, что он **н е** должен был играть на этой свадьбе, но что-то скрывает, и от этого у него такая "высокоэмоциональная" речь.

В том, что этот плотный молодой человек лет тридцати уговаривал именно меня, а заодно и этот, данный, состав, с Маратом, Хурсаном и Андреем идти, то есть, ехать - так как это должно было быть где-то на районе, в деревне - на свадьбу: было две странности. Во-первых, раз он пришёл с Сашей - он должен был знать от Саши, что я на 31-е играю Огонёк, то есть, что я не могу играть у него на свадьбе, а, во-вторых, он должен был узнать от Саши (или же понять по разговорам), что я

стр. 58

здесь только на замене, а с этим составом играет другой органист.

Психологически невозможно, чтобы Саша ему этого не объяснил. Но и Саша себя вёл, мягко говоря, странно. Зная, что я должен тридцать первого играть огонёк, более того - что мы с ним вместе должны играть огонёк - он, тем не менее, получалось, фактически тоже уговаривал меня идти играть свадьбу, что, вызывая во мне удивление и непонимание, всё-таки, не толкнуло на высказывание этого Саше, потому что я полагал, что это связано с нарушением каких-то обязательств по отношению к **тем** , и не хотел выдавать Сашу перед ними.

С другой стороны - есть здесь ещё одна большая странность. Ведь даже если Саша и узнал от Чижиковой, что я должен играть в клубе Ж.-Д. в этот вечер танцы, Саша не мог наверняка "высчитать", что я обязательно приду: ведь он определённо знал, что я заменяю Наума, что Наум уехал (ведь источник его информированности - Чижикова - предполагал наверняка, что все эти сведения ему будут преподнесены только в совокупности), что Наум может и приехать - и тогда я не буду играть. Кроме того, он должен был знать - и понимал это - что я и в том случае, если Наум не приедет, могу всё-таки не придти (допустим, привести другую замену), что я могу уйти раньше, до окончания танцев: даже после первого отделения. Поэтому выглядит довольно странным и то, что он, не имея гарантий меня тут застать, всё же отправился в столь отдалённый клуб (он ведь мог, допустим, застать меня дома (гораздо больше шансов); и ещё более странно то, что он, рискуя меня не застать, кроме того, что пошёл сам, ещё и привёл с собой человека, желавшего обратиться ко мне по **д е л у** , пришедшего на деловой разговор. То есть, я предполагаю, что придти в клуб он мог только **з н а я** точно, что там уже играю. Или -другой вариант - что он шёл не ко мне, но просто в клуб, просто поговорить с ансамблем. Но всё-таки, его поведение, его жесты и интонация говорили о том, что он пришёл именно ко мне, и что он знал наверняка, что меня застанет. А, с другой стороны, у меня создаётся впечатление, что они были на машине, что, возможно, там, в машине, ещё кто-то оставался и их ждал.

Потом, когда я разговаривал с ними - одновременно собираясь на сцене, с ними оказался и третий - молодой парнишка лет девятнадцати-двадцати, который тоже принял участие в разговоре. Я сразу же заявил, что не смогу играть у него на свадьбе, потому что играю в этот день в другом месте. Однако на того это не произвело должного впечатления. Он, словно не расслышав мои слова, стал говорить, что я, может быть, поеду, что там всё уже сделано, называл цену, рассказывал, как оборудовали дом, говорил, кто там будет где спать, и так далее. Я объяснил ему ещё раз, что я играть не смогу, причём, сказал это ещё более настойчиво. Однако и это не произвело впечатления. Он объявил, что слушал сейчас, как я иг-

стр. 59

раю, что ему понравилось, и что он хочет именно меня, то есть - нас. Я сказал ему, что сейчас поговорю с ребятами, и, хотя он настаивал, чтобы я тоже играл, я сказал, что спрошу, и, если они согласятся, будут играть без меня. Однако моё обращение к ребятам успеха не имело.

"Ну, ты что! - ответил Хурсан. - Играть на тридцать первое? Ты бы спросил что-нибудь полегче!"

Марат тоже был настроен категорически. В общем, конечно, на тридцать первое вряд ли кто-нибудь согласился бы играть... Я предложил состав Голуба, объяснил, где Голуб живёт, причём, и плотный парень, и Саша делали вид, что никак не могут понять моего объяснения (хотя Саша преотлично и уже давно знал, где живёт Голуб), и только третий, молодой парнишка, внешне сразу ухватил суть - и предлагал им сразу туда поехать. Я также торопил их, и говорил, чтобы они, не теряя времени, пока не поздно (а было около одиннадцати) туда поехали, и что Голуб, по идее, должен согласиться. Кстати, я сейчас вспомнил, что насчет Голуба я говорил им значительно раньше и торопил их туда поехать: ещё до последнего перерыва, а пришли они, вполне возможно, ещё до первого перерыва, а первом исчезли, а во втором перерыве Саша был на сцене и в нашей комнате, и уже излагал суть дела. Как бы там ни было, предложение насчёт Голуба я сделал значительно раньше, но они не поехали. И теперь, видимо, не хотели.

\- Ну, хорошо, - сказал тот плотный, главный, - а если он не захочет? - Я дал им адрес кого-то ещё, и сказал тогда обратиться к нему.  
\- Ну, а если и тот не захочет? Нет, Лёва, ты должен нам помочь. - И так далее.

Я дал им понять, что у Саши есть мой телефон, и что этим исчерпывается всё, что я ещё могу для них сделать. Я сказал, что попробую найти состав, и что Саша мне будет звонить, и от меня узнает (а я думал, что они с Сашей близки и будут вместе). Я советовал им, не теряя времени, ехать к Голубу. Однако, они не уходили. Я стал спрашивать у Марата и у Хурсана, нет ли у них состава, а они стали вспоминать, кто есть у них на примете. Завязался разговор между ребятами и тем плотным парнем, который всё больше и больше казался мне наглядно очень знакомым. Марат и Хурсан обещали ему, что постараются найти для него состав, а он дал им какой-то телефон, чтобы ему звонить. Однако, он не уходил. Он сел сбоку, в зале, и продолжал время от времени обращаться ко мне. Не уходил и Коля, и только поторапливал: "Быстрей, ну, быстрей".

Саша сказал мне насчёт вечера в школе так: что ровно в двенадцать часов - Юра сказал - будет мне звонить. Сидели в зале и Эмма с Леной. Они сидели сзади, напротив сцены, посередине, причём, Эмма всё так же скучала. И у неё было невыразимо грустное, неподдельно грустное выражение лица. В создавшейся психологически обстановке я не мог, просто не мог не подойти к ней. Потом уже я выяснил, что они раньше никогда

стр. 60

не ошивались вот так около ансамбля, что это было впервые, но тогда я думал, что это всегда так, что это в порядке вещей. Я подошёл к ним и начал разговор с того, что спросил, как им сегодня понравилось. Они ответили: "Ничего..." Тогда я стал говорить, что Эмма сегодня какая-то грустная... Я сел сбоку, рядом с Леной, и сказал, что нехорошо так задерживать долго моего брата, который пришёл домой в три часа. И сказал, что "передаю привет от Виталика". Мне хотелось хоть что-то сделать для Эммы: так неподдельно грустна она была. Лена сказала: "Ты передай привет от Эммы Виталику, скажи, что первого и второго мы здесь будем на танцах". При чём Эмма говорила: "Ладно; брось ты. Не надо!" Но как будто (или это было внешне, или же потому, что просто завязался разговор; чтобы быть объективным, скажу, что конкретно ничего особого не заметил) оживилась. Лена сказала, что она, кажется, заболела, и сказала мне, чтобы я посмотрел, есть ли у неё температура или нет. Я дотронулся рукой до её лба, причём, когда я поднёс ладонь к её лбу, при моём прикосновении она чуть вздрогнула. Лоб у неё был горячии, но мне показалось, что она была выпившей. "Ты просто поддала, вот и всё? - сказала Эмма, причём, Лена укоризненно посмотрела на неё с чуть заметной улыбочкой, или что-то сказала. Я заметил, что Коля и тот плотный парень внимательно смотрят в этот момент в нашу сторону.

Пока мы собирались, на часах стало полдвенадцатого, а время шло. Я уже опаздывал (ведь Юра передал, что позвонит в двенадцать мне домой) - и поторапливал всех. Я уже думал идти один. Но Хурсан (а я намеревался идти с Колей) всё уговаривал подождать, уверял, что они сейчас идут, да и Марат всё заикался что-то насчет такси. В общем, я дождался всех, и мы все вместе пошли. Хурсан опять шёл с Леной, а я с Эммой. Мы, в общем, разговаривали с Хурсаном. Мне очень хотелось Эмму развеселить; мне было её почему-то жаль, и хотелось как-то увидеть, что настроение её улучшилось. Она взяла меня под руку, и мы зашагали к ближайшей остановке, так как увидели, как к конечной остановке пошёл автобус, который должен был вернуться. Стоя здесь, на остановке, мы разговаривали, и я почувствовал, как рука Эммы, которой она держала меня под локоть, постепенно нагревалась, и от неё излучался настоящий жар. Чувствуя, как рука её горит, я, одновременно, видел на её лице и в движениях не то чтобы смущение, но то, как будто всё, что она делала и говорила, она производила с какой-то ленцой, словно нехотя, и, одновременно, с похотью. В это время подошёл автобус, и мы сели в него. Я смотрел на Эмму и

стр. 61

чувствовал, что в ней есть что-то необычное. Мне хотелось её проводить, но я помнил, что Юра должен ровно в двенадцать мне позвонить. Поэтому, когда мы прибыли на Дзержинку, я выскочил из автобуса - и намеревался броситься на троллейбус, но потом вспомнил, что это двенадцатый, заскочил в него опять, и вскоре автобус тронулся.

Девочки, Коля, Хурсан, Марат, Андрей и Гималайский куда-то ушли.

Когда я шёл домой, то, проходя через двор, увидел, что напротив моего подъезда дежурит тот же "Газик", что стоял прежде несколько раз. В салоне "Газика" горел свет. Я заглянул вовнутрь, и увидел, что в "Газике" сидят наглядно очень знакомые мне ребята лет по семнадцать-девятнадцать: все евреи. Одного из них, который пристально посмотрел также на меня, я запомнил. [ _В 1981 году все "Газики" (Джипы) были зарегистрированы на предприятиях, в военных частях, в милиции, КГБ, и других силовых организациях, и ни один не находился в частных руках (по крайней мере: в Бобруйске). Позже, со 2-й половины 1980х годов, такая машина могла принадлежать какому-нибудь пожилому отставнику, но среди них практически не было евреев. - Постредакционная ремарка._ ] Юра мне так и не позвонил.

Назавтра мы должны были играть вечер в школе. Виталик хотел тоже придти, но я не был уверен, сможет ли он выбраться. У меня не выходила из головы Эмма с её печалью. Я не знал, где она живёт, но помнил, что Виталик должен об этом знать. Поэтому я заскочил после работы к родителям, в надежде, что он там. Но Виталика там не было, и я попросил передать ему, чтобы он пришёл потом на вечер. Ни Юры, ни Борковских в школе не было. Зато пришёл Коля. Когда пришёл Виталик, я передал ему привет от Лены и Эммы, и сказал, что Эмма отчего-то выглядела очень грустной. Я спросил, знает ли он, где она живёт. Я сказал, что, может быть, "ей так понравился Виталик". И нужно это выяснить. И добавил игриво-шутливым тоном, не оставляющим сомнения, что это я сказал несерьёзно, лишь для того, чтобы развеселить Виталика, что, может быть, это я ей так нравлюсь. Так это тоже надо выяснить. И улыбнулся, чтобы показать, что у меня, в принципе, нет таких намерений.

К концу вечера подошли Юра и Борковские. Мы пошли ещё репетировать.

Назавтра, до репетиции, я надоумил Виталика, и мы отправились к Эмме. Мы долго искали её дом, блуждали по грязи. Наконец, мы нашли её дом, и я сказал Виталику, что Эмма должна быть именно сейчас дома. Мы направились к её подъезду, и увидели на балконе ещё какую-то знакомую Виталика, которая живёт в том же подъезде. Когда мы подходили к двери Эмминой квартиры, эта знакомая выглянула из своей квартиры: посмотреть, к кому мы идём. "Виталик, ты уже к Эмме ходишь?" - спросила она. Мы позвонили в дверь, и нам открыли Эмма с Леной. Они пошли с нами на репетицию.

Юра был страшно недоволен. Он говорил, что нечего водить сюда посторонних, что нечего сюда водить **и х**. Он не просто брюзжал, но выражался слишком категорично, и чувствовалось, что здесь нечто большее, чем если бы он был просто раздражён. Коля тоже ворчал; но очень как бы осторожно, словно для проформы.

Интересно, однако, отметить Колин взгляд на организационные моменты нашего времяпровождения на вечере (огоньке). Именно он нас-

стр. 62

таивал на том, чтобы мы сложились рублей по пять - и купили шампанское, ещё что-нибудь, и отметили Новый Год. Он говорил, что, если кто-то придёт с девушкой, то тогда нужно принести рублей по десять. Это он облекал в форму обязаловки. Возможно, что именно он взялся за это как человек женатый. Я же сначала "забывал" эту пятёрку; потом я напомнил, что дважды просил всех одолжить мне пять-десять рублёных, но никто не соизволил. Я напомнил и о том, что в музыкальной школе получаю сущие гроши, что из-за командировки на курсы не получил и этого - только потратился вконец, и что большую часть клубной зарплаты, и даже халтур, что я сам нахожу, они забирают. Виталик же говорил, что, наверно, пойдёт на огонёк на свой завод - завод им. Ленина, - куда его уговаривал пойти Лёня, тот самый Лёня, который "втёрся" в дружбу к Виталику, и который вызывал много подозрений. Но перед самым огоньком, за три дня до Нового Года, Виталик попросил меня взять и его с собой, и добавил, что хотел бы взять с собой Эмму с Леной. Я объяснил ему, что из-за конфликта с группой я отказался дать деньги на складчину - на Огонёк, и что теперь не знаю, как идти на попятную. Тогда разговор на этом заглох, не получив продолжения, но, тем не менее, я сообщил Коле, что хотел бы взять на Огонёк двух чувишек и Виталика. Я придумал такую причину: что, мол, хочу с собой взять одну чувишку, а она не желает "идти без подружки, а подружка не хочет идти без Виталика". Коля был очень категоричен; сказал "никаких чувишек вместе с братом", добавил, что, если я хочу - чтоб я пригласил с собой одну девушку. "Девушку свою можешь взять, брата, например, по отдельности, - а не так, чтобы целую кучу; что за дела такие?! Тем более, что башни ты не давал. Нам надо счас вообще кочумать. Тут думаешь, как самим тут... ну, хотя бы вдвоём - а ты... Они скажут: что за дела такие! Хорошо, что они ещё и так нам столик ставят, а ты думаешь ещё целую кучу народу тащить..."

Тогда бы мне и дать десятку - хотя бы на меня и Виталика, не взирая на то, что, если бы мой брат не пошёл, пять рублей бы пропали. Конфликт - конфликтом, но портить Новый год было сущим идиотизмом. Если у меня тогда вообще не было денег: надо было у кого-то занять. Кто-нибудь бы обязательно дал. Но я упёрся рогом, да и то, что Виталик точно не знал, будут ли Эмма с Леной, сбивало меня с панталыку.

За день или полтора он (Виталик) вдруг снова напомнил, что, может быть, пойдёт ко мне на Огонёк. Я объяснил ему, что надо было заранее точно знать, тем более, что я не давал денег, и что, собственно говоря, неизвестно, будет ли даже место, где присесть. Он мне сказал "как хочешь", и мне его стало жалко до боли, и захотелось его взять на огонёк во что бы то ни стало. В тот же день Виталик позвонил мне, и сказал, что Лена с Эммой тоже собираются пойти.

Тогда я вторично обратился к Коле. И вторично его позиция по этому вопросу была непреклонной. Дело в том, что ещё в первый раз Коля говорил мне, что, якобы, для присутствующих на огоньке будут затем ставиться столики, будет работать буфет, и нам также поставят столик. Из его слов получалось, что мы, вроде, должны будем зависеть от организаторов Огонька, что это они как бы нам дадут такое благо. На фоне этого приводить ещё трёх человек с собой, действительно, было бы неудобно. Никто, кроме Коли (даже работники клуба!), не знал этих подробностей. Не знаю, откуда Коля это взял, но ничего этого не было. Вообще, говорил Коля об этом как-то туманно, не пользуясь конкретной терминологией. У меня же было в те дни тоже словно какое-то затуманенное состояние; всё, что здесь происходило, почему-то тяготило меня, во мне превалировала какая-то мрачность, тревожное состояние.

Не помню, то ли я сам заговорил опять о том же с Колей, то ли это получилось как-то само собой, но Коля стал мягче, и сказал, что, если я хочу всех взять с собой на огонёк, пусть приходят, но потом - полдвенадцатого, когда будет перерыв,

стр. 63

и мы пойдём к столу, пусть сматываются. Я был музыкальным руководителем, Юра Мищенко (Шланг) отвечал за аппаратуру, а Коля был нашим завхозом. Поэтому то, что это сказал именно Коля, имело свой оттенок.

Когда Виталик позвонил мне, я передал ему точь-в-точь Колины слова, и сказал, чтобы он передал это девочкам. Однако он ничего им не передал и не объяснил, и всё-таки пришёл с ними. Они принесли какой-то торт, вино, и ещё что-то. Я принёс что-то, что приготовила мама.

Итак, когда я пришёл в клуб, у меня было какое-то страшное предчувствие. При Виталике и при всех я сказал тогда следующую фразу: "Отчего-то у меня такое настроение, как будто что-то должно случиться. Наверное, что-нибудь произойдёт".

Саша - бас-гитарист - пришёл к самому огоньку, заставив нас изрядно переволноваться.

Во время огонька Эмма с Леной участвовали во всех играх, сразу сойдясь с ведущим, словно хотели показать, что, хоть они прошли на Огонёк бесплатно, они тоже что-то делают, вносят свою лепту в организацию-проведение Огонька и помогают нам. Но было видно и то, что быть в центре внимания, в гуще "событий", в то же самое время, и их credo.

Я заметил, что Виталик очень малую долю времени находится с Эммой, и, вообще, создавалось впечатление, что он им нужен был только затем, чтобы попасть на Огонёк. Но, всё-таки, и не совсем так. Это не совсем то. Была здесь какая-то психологическая неопределённость, несоразмерность, даже напряжённость, которую сейчас трудно проанализировать. Я напомнил Виталику насчёт Колиных слов; однако, он и после ещё нескольких напоминаний реагировал как-то неясно, вяло, ничего конкретно не отвечая. Как я потом сам догадался (что Виталик потом, хоть ему это было не совсем приятно, подтвердил) - он, оказывается, передал им это, но они не сделали соответствующих выводов, и, как будто вообще не прореагировали на его предупреждение (проигнорировали его), а он не хотел мне об этом говорить - только неопределенными жестами.

Так и получилось, что они не ушли. Томимый предчувствиями и уже ясно ощущающий то, что надвигалось, я был захвачен этим и психологически \- словно пытался распутать этот клубок, и не мог ощущать ничего другого, но фактически я боялся, чтобы Виталик шёл куда-то один в такое время, в такую ночь и в таком районе, и поэтому не настаивал, и как будто даже обрадовался, но это не принесло мне облегчения, а, наоборот, словно навалило на меня какую-то обузу.

Когда был объявлен перерыв, и все собрались идти наверх, где нам выделили комнату, куда перенесли три стола и где было много красивых резных стульев, я остался в зале, и не пошёл со всеми. Я был словно в каком-то сне, и даже то, что я один теперь сидел перед глазами более сотни слушателей, в

стр. 64

то время как ансамбль весь ушёл, не очень сильно волновало меня, хотя в любое другое время это было бы мне неприятно, и я не старался даже показаться чем-то занятым, не крутил ручки усилителей, не поправлял положение своего органа. То, что было во мне, пригнетало меня гораздо больше, чем гнетущая внешне неловкость. Но в том-то и дело, что и то, и другое дополняло друг друга, и ситуация становилась всё более напряжённой.

Эмма и Лена очень быстро освоились и с теми девочками, которые пришли с ребятами из ансамбля, быстро нашли с ними общий язык и "просочились" в нашу комнату. Они там помогали ставить стулья и застилать столы - это в то самое время, когда я сидел в танцевальном зале, один перед глазами смеющейся публики.

Видя, что меня нет (Виталик где-то ходил), Лена и Эмма снова пришли в зал, но, приблизившись сперва ко мне, они удалились затем в глубину зала и там остановились, затерявшись в толпе женских и мужских фигур. Потом, восстанавливая всё в памяти, я вспомнил, что они очень много времени проводили с теми ребятами, которые по-видимому прошли без билетов - наверное, через окно в туалете. Те резко отличались от остальных, вели себя совсем иначе, нежели остальная публика, и на них были куртки.

Вскоре в зал спустился Коля - он явился от имени всех наших ребят меня звать наверх. Я не хотел идти. Коля настаивал. Он говорил что-то типа "не порти нам праздник", "тебя только и ждут - и что-то ещё в том же роде".

Дальше у меня полнейший провал в памяти. Не только теперь, спустя несколько дней (я продолжаю описывать случившееся, с перерывами, со второго января), но и на следующий день - я уже из того, что было в отрезок времени, непосредственно прилегающий к моменту, когда меня пришли звать, абсолютно ничего не помнил. Это можно считать ещё одним следствием моего весьма и весьма странного состояния.

Не помню, как я оказался с девочками и с Виталиком в "нашей" комнате, где стояли столы, накрытые скатертью, а на столах - блюда и бутылки шампанского. Я помню только, что мы с Виталиком, а вместе с нами Эмма и Лена, сели отдельно от всех, и не притрагивались к пище.

В комнате царило похоронное настроение. Лена сидела, поджав губы, а Эмма притворно равнодушно; Виталик же вёл себя очень благородно в этот момент; он спокойно сидел, опустив руки вниз, и смотрел на всех. Не знаю, что происходило внутри каждого из присутствующих; знаю только, что всё это заострило противоречия, существующие и вновь образовывающиеся в этом маленьком коллективе, а момент, в который всё это происходило, обстановка - и то, что все чувствовали приближение каких-то драматических событий, усиливало впечатление.

Тем временем приближался Новый Год. Меня заставили вме-

стр. 69 (65)

сте с Виталиком и с девочками сесть за стол...

В этом новом году я был без копейки денег и со всеми своими старыми проблемами, а поправить мои финансовые дела не предвиделось, так как за новогодний вечер я не должен был получить ничего.

Когда мы окончили играть, подошёл Виталик, и сказал, что не будет больше с этими девочками связываться. Он сказал, что они пришли с ним, но танцевали и разговаривали с другими, а он был целый вечер один, "как баран". Вскоре подошла Лена, а с ней какой-то парень-еврей, который был на вид трезв и держал себя очень независимо и самоуверенно. Лена как-то необычно себя с ним вела; затем, когда она пошла наверх, в нашу комнату, где висела наша одежда и где находились инструменты, он тоже направился за ней. "Сюда нельзя", - сказала она ему с какой-то, как мне показалось, ласковостью. Но он дерзко, грубо, и словно с вызовом и апломбом тут же направился следом. Поблизости в тот момент никого из наших ребят не было; а я чувствовал себя перед ними как бы немного виноватым, приведя с собой девочек; поэтому я считал именно своим долгом остановить его, не пустить в нашу комнату. Мне казалось, что я словно слышу их упрёк: "Вот, ты привёл этих чувих, а за ними ещё и их хахали в нашу комнату лазят!" В этом предполагаемом упрёке скрывалась для меня ещё и какая-то унизительность. И я вскочил с места и побежал за Леной и за тем парнем.

Я догнал их на лестнице; причём, так как парень этот не останавливался и не оглядывался, я осторожно взял его за руку и сказал ему: "Туда нельзя, там наша аппаратура и вещи", - на что он немедленно агрессивно огрызнулся и продолжал подниматься по лестнице. Видя агрессивность этого парня, я сказал тогда, обращаясь больше к нему: "Или Лена пусть подождёт пока там, внизу". Но Лена тоже будто бы не слышала моих слов и молча поднималась по лестнице, а потом, через какое-то мгновение, снова сказала ему: "Туда нельзя, ну, тебе же сказал, что туда нельзя!"

Когда они были уже в комнате, я снова обратился к тому парню: "Ну, слушай, ты, что, не можешь подождать её там? Ты не понимаешь, что ли? Она к тебе вниз спустится. Ну, идём с тобой спустимся, а она пусть тут посидит, если ей хочется". - На это он опять стал агрессивен и стал - не помню уже в каких выражениях - мне угрожать. Виталик тоже уже присутствовал в комнате. Обратив своё основное внимание на парня, я не заметил, как Лена вышла из комнаты (а, возможно, что она даже сидела в этот момент в комнате, спрятавшись за деревянными перекладинами и фанерными щитами). - "Ты мне не рассказывай тут сказки, - говорил этот парень мне, понизив голос, - я её "снял" с самого начала вечера, и она пойдёт со мной". На этом он не остановился, но продолжал грозить и унижать меня в самых грязных и оскорбительных выражениях.

"Слушай! - (всё то, что случилось за этот вечер: грязная игра, напряжённость, нелов

стр. 70

кость, то, что выяснилось, насколько Юра беспринципен и нагл, а братья Борковские мелки как музыканты - выплеснулось во мне в напряженное, подавлено-нервное состояние, которое заставляло меня ему отвечать). \- Никто к тебе ничего не имеет. Наздоровье. Иди с кем хочешь. Но просто в нашу комнату нечего заходить. Ты понимаешь это?" - Виталик в это время подошёл к стене, и в прыжке ударил в стену ногой.- "Потом что-нибудь пропадёт, да? - сказал иронически тот парень. - "Вот именно, - ответил я. - Будут тут все лазить. Вот, пожалуйста, ещё один, - добавил я, видя, как на последней площадке лестницы у открытой двери в нашу комнату прогуливается взад-вперёд какой-то незнакомый мне парень. - "А это Потап", - ответил мне тот, что был со мной в комнате. - "Очень приятно", - сказал я в тон ему.

"Что ты здесь сидишь?! Мы тебя ищем везде!!.. Что за дела такие?! - Юра Борковский начал это с порога, войдя в дверь. - Надо аппаратуру носить, а ты здесь сидишь!"

Несоответствие этой фразы ситуации просто резало слух. Борковский видел и понимал, что я не могу оставить комнату из принципа, и потому, что опасаюсь за вещи и аппаратуру; он так же слышал последние слова этого редкого наглеца.

Именно с этого момента началась самая натянутая часть нашего разбирательства. Именно тогда он сказал с вызовом что-то ещё, что было лишним, потому что нашу беседу можно было считать законченной. Именно эта искусственность, натянутость ещё одной его резкой фразы заставила меня застыть в возмущённом недоумении.

Как только Юра Борковский вышел, тот тип стал вновь осыпать меня колкими оскорблениями и угрозами. Но, как он ни провоцировал меня, ему не удалось вывести меня из равновесия, а одной-двумя последними репликами я рассеял саму возможность повода к агрессивности с его стороны. И всё-таки я не ушёл, так как не хотел оставлять его в этой комнате одного.

Тем, что он продолжал говорить и ходить по комнате, иногда вплотную приближаясь ко мне, он вынудил меня, вопреки моему желанию, снова вступить в разговор, и тогда вернулось ощущение, что неминуемо произойдёт что-то необычное и страшное. Парень тот, отметив, что я вступил в дальнейший обмен фразами, как-то встрепенулся, расправился - и стал подгонять своими следующими репликами течение разговора к агрессивной, накалённой стадии. Второй уже убрался с лестницы, по-моему, к тому времени, а может быть я плохо помню. Виталик, тоже вступив в перепалку - ещё более резко, чем в первое своё вмешательство (в самом начале), - говорил с ним и помогал мне отвечать достаточно уверенно и по-волевому. Я чувствовал окончательно и совершенно ясно, что за этим что-то последует, но сознательно не остановился, из опасения, что, натыкаясь на моё молчание и распаляя себя, он пустит свои кулаки в ход.

Как только кто-то из наших появился с микрофонными стойками в руках, я вышел, зная, что теперь кто-нибудь постоянно будет находиться в комнате. Вместе со мной вышел и Виталик, и тоже помогал поднимать наверх колонки и усилители. Эмма с Леной носили аппаратуру вместе со всеми, и даже Шланг (Юра Мищенко), который обычно отлынивал от этой работы, принял некоторое участие. Тот, что на нас с Виталиком нападал, и тогда не ушёл, но ходил за мной по пятам, взад и вперёд по лестнице, продолжая угрожать. Меня ещё поразило странное безразличие наших ребят, видевших, что происходит, которые - противоестественно - не обращали на это никакого внимания. Именно тогда тот невысокого роста темноволосый парень-еврей заявил мне: "Посмотрим. Ты пожалеешь о том, что со мной так говоришь". Это он сказал в ответ на мою фразу ему - "ты что, маленький, не понимаешь?!!", причём, я уже носил аппаратуру, а сказал он это уже второй раз, первый раз ответив на мою подобную фразу: "Да, мне

стр. 71

семнадцать лет" и "что ты со мной так говоришь?"-

Именно тогда я вспомнил, что это именно он сидел, среди прочих, в " Газике", дежурившем, как я уже писал, несколько раз напротив моего подъезда. И это был он, кто на меня тогда очень пристально посмотрел. Я вспомнил это явственно и отчётливо, но тогда это промелькнуло у меня в мыслях как-то вскользь; я был в каком-то таком состоянии, что словно не думал об этом...

Я описываю события этой ночи урывками уже около месяца, и поэтому целый большой последующий кусок выпал из моей памяти, но из смутных ощущений я припоминаю, что, когда мы пошли из своей комнаты на выход, Лена сначала шла с тем парнем, а затем почему-то метнулась ко мне. Борис (а я впоследствии узнал, что этого парня зовут именно так) бросился к ней, и даже, вроде, дёрнул её за рукав. Я не помню, произошла ли между ними словесная перепалка до того, как мы пошли наверх, но помню, что, как с одной, так и с другой стороны настроение было категорическим, и что Борис проявлял по отношению к Лене довольно выраженную агрессивность.

Когда мы вышли из зала, нас тут же окружила сплочённая группка из четырёх-пяти человек, но, когда мы стали подниматься наверх, они постепенно отстали, и только Борис следовал за нами до самой комнаты, оставшись за дверью, когда мы вошли в неё. Это была комната, в которой мы встречали Новый Год, и нам нужно было убрать в ней и забрать остатки продуктов и посуду, прежде чем уйти. Борис стоял за дверью, и в приоткрытый дверной проём я видел, что он не уходит.

Ребята наши проявили по отношения к происходящими удивительную безразличность, как бы не замечали ничего. Они подметали пол, счищали крошки со стола, собирали посуду. Лена сидела тут же, какая-то озабоченная, полузадумчивая, что ли. Эмма жалась к остальным, и, в общем, стояла с независимым видом: она уже с ними спелась. Всё происходило как будто по предначертанному расписанию. Комната постепенно убиралась, и я сам помогал передвинуть столы после окрика Коли: "Есть - так все ели, а убирать - так не хочет никто, - который покоробил меня и от того, что уж слишком игнорировал накалявшуюся ситуацию. Я даже спешил, как будто не понимал, что это только приблизит выход на улицу и то, что за ним последует. Виталик стоял тут же. Он тоже, как и я, как будто не совсем соображал, что происходит. Такой конфликт, назревающий в районе Фандока, не сулил ничего хорошего. Фандок и весь этот район находятся словно в другом городе, как бы в другом мире, а хулиганство, даже бандитизм тут преобладают над всеми другими проявлениями "общественной" жизни. Тут процветают приблатнённые манеры и разговоры, околопреступная среда и диктат небольших группок молодёжи...

Наконец, вся посуда была собрана. Девочки стояли с сумками, с сетками, в которых были кастрюли и посуда, а Колина жена держала таз. Мы вышли из комнаты, заперев её ключом, и пошли вниз.

стр. 72

На лестнице нас тут же окружили ребята Бориса, во главе с ним. Когда мы подошли к выходу, он схватил Лену за руку, но она вырвалась, подбежала ко мне и взяла меня под руку. В другой руке у меня был портфель и сетка. Выйдя из клуба, мы направлялись в сторону Колиного дома. И в это время Борис (буду называть его по имени) подскочил к Лене и сказал ей взволнованно несколько фраз. Он говорил что-то вроде того, что "мне надо с тобой объясниться" или "мне надо с тобой поговорить" - и действовал достаточно нагло. Лена ответила ему: "Я с тобой не хочу говорить. - И затем: "Мне с тобой не о чём говорить". Она уже не держала меня под руку; мы шли рядом все трое. Но Борис все более агрессивно и всё более настойчиво наступал на неё. "Хочешь говорить, так говори", -вырвалось у неё. - "Идём отойдём в сторонку. Идем отойдём", - лепетал скороговоркой и с напором Борис.- "Никуда я с тобой не пойду", - отвечала ему Лена, но в её голосе в это время чувствовалась какая-то наигранность. Трудно было сказать, в чём именно заключалось несоответствие друг другу её жестов и её интонации, но эту неестественность я запомнил как объективный факт. Боря несколько раз хватал её за руку, но она вырывалась, и тогда он начинал опять её уговаривать и что-то ей доказывать. Сейчас я описываю это реально, в "свете", но тогда я воспринимал это совсем по-другому, да оно и было эмоционально иначе: просто воспоминание об этом для меня так тяжело, мне так ужасно "влезать" сейчас туда, что я предпочитаю лишь излагать происходящее.

"Никуда я с тобой не пойду" и "я тебе уже сказала. Всё", - по-моему, Лена выкрикнула эти фразы.

Боря продолжал напирать на Лену и старался вырвать её из среды нашей группы, оттеснить её от нас. "Хочешь говорить, так пойдём и говори", - отвечала ему Лена. По-моему, Коля ему тоже что-то сказал. "Ну, на минутку, ну, отойдём", - загораживал ей дорогу Борис. В конце концов, ему удалось ей каким-то образом внушить, и она осталась с ним в стороне, а он принялся жестикулировать и что-то ей говорить. Она отступала, а он наступал на неё, а, когда она порывалась уйти от него, загораживал ей дорогу и что-то ей говорил-говорил... Мы шли по дороге, замедлив шаг, а Лена пока оставалась с ним. Когда мы отошли на десять или двадцать метров, мы приостановились, а кто-то, я помню, спросил у Лены или у Эммы, пойдёт ли Лена с нами, на что звучал утвердительный ответ. Мы приостановились, а в этот момент произошёл какой-то коренной поворот в столкновении Лены с Борисом, дошедшем до критической точки, и Лена вырвалась и пробежала немного, но тут её схватил кто-то из них, и, хотя она вырывалась, её крепко держали, а потом передали Борису, и уже он удерживал её. Так они все стояли, а мы застыли поодаль и смотрели. Из-за того, что Лена пыталась убежать, они все переместились и встали ближе к нам.

Коля, по-моему, крикнул Лене:

стр. 73

"Так ты пойдёшь?" - На что она выкрикнула: "Я пойду; не уходите". - Колина жена и другие "подруги" (вокалистка Таня и Тома) поставили свои тяжёлые сетки на землю, а ребята наши сбились в кучу. Один Юра вёл себя в тот момент странно: как бы обособился от других. "Ну, сколько мы можем стоять? - Коля был самым деятельным. - Пойдет она или нет?" - Интересно, что он словно не замечал ситуации, как будто вся речь шла о том, "пойдёт она или нет".

Коля и его жена через несколько минут ожидания начали снова повторять "сколько можно стоять? надо идти", но я, а также Эмма, воскликнувшая "Ой, подождите, подождите. Подождите!" задержали взрыв нетерпения. - "Лена! Пошли! - Эмма словно тоже не понимала, что происходит, или надеялась своими словами на что-то. - "Ребята! Не уходите! Лёва, подождите меня!" - Этот крик Лены сгустил обстановку и привёл ситуацию на гребень высшего напряжения. Тут нужно было или что-то делать, или уходить. По-моему, именно после этой реплики Лены, спустя некоторое время, Коля и его супруга проявили максимум нетерпения и сделали нормальный, но бьющий на "цепную реакцию" порыв уйти. Тем, кто сбил этот порыв, был я, но ни я, ни все остальные не знали, что делать, а такая неопределённость создавала тупик, потому что так не могло вечно продолжаться.

"Лёва! Ребята! Заберите меня!" - снова выкрикнула Лена. И опять я уговаривал всех остаться - и это ускорило **д е й с т в и е** : когда все наши ребята вдруг решились пойти на конфронтацию, и, "если надо, то мы их "вырубим" быстро", - Герман Борковский погладил кулак. Именно я, я один, оказался паршивой овцой в стаде, не поддержав решения силой отбить Лену, хотя именно я и был частично ответственен за то, что происходит. Я оказался не со всеми из-за собственной глупости и неуместного сейчас пацифизма: не хотелось, чтобы мы первыми начинали драку. Но главной причиной были мои подозрения, что всё это подстроено кем-то против меня и Виталика, и что, стоит лишь начаться потасовке, у хулиганов окажутся ножи, а на подмогу им бросятся из ближайших подворотен уже не мелкие подонки их возраста, но матёрые бандиты.

Я знал, что братья Барковские - атлеты и бойцы кулачного боя; что Шланг (Юра Мищенко) много лет посещал секцию по боксу (его тренировал индивидуально мой дальний родственник, мастер спорта по боксу, чемпион Белоруссии, знаменитый боксёр); и что Коля крупный парень мощного телосложения с огромными бицепсами (по слухам, он служил в десантных войсках); что все они - здоровые ребята, но, кроме опасения за себя и за брата, и за всех других, я не желал драки как таковой, не желал и нанесения телесных повреждений кому-либо из **т е х** , помня о том, что кое-кому было бы достаточно малейшей зацепки, чтобы со мной расправиться [на этом месте надо заострить внимание; анализируя теперь происходящее **т о г д а** , понимаешь самым отчётливым образом, что главная причина, отсекающая саму возможность физической силой разрешить неловкость и тупиковую безвыходность данной ситуации - в том, что **те** ребята, как бы нагло они себя ни вели, не давали формального повода для начала агрессивных действий вроде применения физической силы (начала драки), а первыми начать их избивать, наносить им удары наши ребята (не только я один) не очень-то и желали; это бы произошло только в том случае, если кто-то взял бы на себя ответственность дать команду, повести всех за собой, то есть, стать зачинщиком драки, а таким зачинщиком мог быть только я, а я не смог бы ни за что этого сделать; вторая, сопутствующая этой, причина: в том, что я вообще психологически вступить в драку, ну, просто не мог быть, может, я бы и стал драться, завяжись всеобщая потасовка, но не уверен, смог ли бы вступить в откровенную потасовку, выступи кто-то из **тех** против меня одного; и, наконец, последнее: я ни на минуту не переставал представлять себе, что кто-то там только и ждёт того, чтобы я выступил, чтобы я сорвался и полез драться, что кто-то это всё дьявольски просчитал и хочет сыграть ва-банк на моём благородстве, что, спекулируя на том, что я поставлен в жёсткие рамки, а моя натура толкнёт меня на предпочтение одного выбора, кто-то и рассчитывает на это, заперев меня в эту ловушку... Если несовершеннолетнему (Борису или кому-то из его шайки) будут нанесены тяжкие телесные повреждения, или если (что просто кошмар) он будет убит, думал я, последствия для меня окажутся самыми катастрофическими].

Юра [Шланг] уже тоже приготовился драться. Он был в возбуждении, и, долговязый и костлявый, ходил, переваливаясь с ноги на ногу и сжав кулаки. Если бы мне кто-нибудь впоследствии заявил, что с его стороны это была игра, то я бы очень удивился, потому что, если это и была игра, то он играл с почти неправдоподобной для него непринуждённостью и совершенством. Блеск в его глазах, возбуждённость, односторонняя нацеленность были, по-моему, тогда слишком натуральны, чтобы его можно было в этом отношении подозревать. Хотя... может быть, что подозрения тут возможны в другом отношении... Юра же Борковский проявил - по-моему - меньше деятельности. Если бы кто-то из наших тогда повёл других за собой, то мы с Виталиком (несомненно) приняли бы участие в свалке. Однако, никто так и не взял на себя инициативы. Колю я в

стр. 74

тот момент не помню, но, когда я принялся говорить, чтобы повременили с дракой, Коля заявил, что, мол, там, среди тех, одни хроники, и что, мол, там некого "вырубать". Я знал, что Коля, живя в этом районе, знаком со всеми этими ребятами, и что это даже его "приятели", что он знает, кто они такие и с кем он имеет дело. Однако, Коля бил на то своим "вырубать некого": что, мол,"вырубить" их можно в любой момент, а пока нужно найти другой выход, иначе: договориться. Ясно, что он, может быть, не решался ударить кого-нибудь из своих соседей, но, казалось, здесь есть и что-то ещё, малообъяснимое, в его поведении; боязнь вступать в конфликт на глазах у жены? боязнь последствий? простая рассудительность? Кто знает?

В противоположном лагере, однако, движение было агрессивным. **Те** ритуально боксировали друг против друга, а, кроме того, подошли ещё двое, которых остальные приветствовали таким же боксированием. От их группы неслись трехэтажные маты и характерные для шпаны словечки. Лена стояла рядом с Борисом и не пыталась ни вырваться от него, ни переговорить с ним, а он держал её под руку. Несколько реплик Борковского Юры и Коли ни к чему не привели: с той стороны были лишь агрессивность и упорство.

Наши дамы опять проявили нетерпение; Колина жена сказала: "Ну сколько можно стоять?", - и создалась радикальная тенденция к тому, чтобы уйти. "Ой, не уходите, не уходите! Ой, ну, что делать, что делать? - застонала Эмма, и стала метаться, издавая иногда словно редкие высокие стоны - точь-в-точь как Нелля. Тут Коля проявил больше решительности. "Послушайте, вы, ну, что вам за интерес тут торчать? Ну, постойте тут. Мало шкур, что ли, сегодня по городу бегает?" - "Лёва! Ребята! - Спасите меня! - снова выкрикнула Лена. - "А потом она вас заложит, - продолжал Коля. - Ну, что вы, в самом деле!" - Не помню, ответили ли они ему, но, по-моему, они даже не отвечали. \- "Ну, сколько можете тут стоять? - это был Мищенко Юра. - Надо или-или... - Он не докончил фразы. Коля отделился от нас и пошёл к тем. Я одновре-

стр. 75

менно и удивился, что он не боится один идти на переговоры, и испугался за него, начисто забыв, что это его соседи, хотя, в то же время, учитывая это или нет, я не знал, имеет ли это в данной ситуаций какое-либо значение (особенно для **н и х** ). Коля был на две головы выше их, и стоял среди них как гора. Все **т е** ребята были пьяны, или же, по крайней мере притворялись таковыми. Я слышал, что говорил Коля, но не **с л у ш а л** : был в таком состоянии... Временами, однако, Коля понижал голос так, что с того места, где я стоял, не было ничего слышно. Когда он вернулся от них, он сказал: "Бесполезно с ними говорить. Там одни хроники. Если им что-то стукнет в голову, то..." - Возможно, Коля подходил к ним уже после того, как я предложил вызвать милицию - не помню.

Когда неуверенность, неопределённость, незнание того, что делать, желание наших ребят уйти достигли критической точки, я и предложил вызвать милицию. Во-первых, это было единственным и последним из оставшихся мер, а, во-вторых, я начинал видеть и подозревать, что это всё искусственно подстроено, что тут происходит и разыгрывается какой-то чудовищный, непередаваемый фарс. Но я воспринимал и сознавал это как бы в полусознании, так как, повторяю, состояние моё было каким-то необычным и странным, причём, в большей степени, не от капли выпитого вина и даже не от целой серии неловких и нарастающе неустойчивых психологически ситуаций, взорвавшихся **этим**.

С предложением вызвать милицию я обратился к Коле, так как именно он взял на себя миссию переговоров и был в этом деле как бы арбитром. Однако, Коля словно не слышал того, что я сказал. Обращение ко всем ребятам тоже нечего не дало. Отозвался только Герман: "Милицию? Какую милицию?" \- И посмотрел на меня, как на лунатика: или совсем не понимал, о чём я говорю, или сомневался в уместности вообще моих слов.

"Счас вот уйти, \- сказал Коля, - а вдруг будет трагедия? Всё-таки, жалко её оставлять. Чувствуешь, что тут будет трагедия". - Эти его слова последовали за новым обострением обстановки, когда

стр. 76

что-то произошло со стороны **т ех** (что именно, не помню: реплика, действие?), когда Лена всплакнула и вскрикнула "ре-бята, спасите меня", и после моих настойчивых просьб ещё подождать. Именно тогда Коля и пошёл к ним на переговоры второй раз (а, может, это был первый и единственный). Мне почему-то кажется, что Коля вёл переговоры, подходя к ним два раза...

Итак, я, отозвав Колю в сторону, предложил, чтобы "чувихи" пошли "вроде бы" домой, а сами там бы позвонили в милицию. Однако Коля - затем уже открыто - от этого отказался: возможно, боялся за них (или боялся мести за то, что "ссучился"?). Когда мы пошли на переговоры, некоторые из тех вели себя агрессивно, особенно невысокий молодой парнишка, всё время снимавший и снова одевавший меховую старую куртку характерным блатным жестом, в состояний как бы агрессивной экзальтации со словами "ну, что, пошли, пошли, ну", а его товарищи наигранно удерживали его время от времени. Он, казалось, был хорошо навеселе, но, увидев его ближе, я понял, что это игра (непритворная или "напускная" -другой уже вопрос).

Таким образом, видя безвыходность положения, я послал Виталика в находящийся тут же телефон-автомат, пользуясь тем, что **т е** оттеснились дальше. Я послал именно Виталика, потому что считал его наиболее "незаметным", и потому, что, кроме Шланга (Мищенко), никто бы не согласился пойти звонить. Кроме того, я чувствовал, что нахожусь в таком состоянии, что, если они бросятся меня вытаскивать из телефонной будки, не избежать конфликта, а Виталик сможет психологически предотвратить конфликт, и, наконец, последнее: если всё это затевалось из-за меня, то Виталик, считал я, будет там в полной безопасности, а, если бы пошёл я, это бы поставило под угрозу опасности нас обоих.

Возможно, самым важным соображением было то, что, если я буду "заперт" в той будке и занят дозвоном в милицию, я, в случае чего, не смогу придти на помощь своему брату, а так он будет оставаться в поле моего зрения, в пределах досягаемости, и у меня останется широкое поле для маневра.

Итак, Виталик пошёл в автомат звонить в милицию. Он беспрепятственно вошёл в телефонную будку, находился там достаточно времени, чтобы вызвать милицию, а между тем с **и х** стороны не было проявлению никакого интереса к тому, что он находился там. А, между тем, **о н и** , как я потом осознал, должны были увидеть наши суетливые приготовления, момент, в который мы искали две копейки (для надёжности; две копейки дал Коля), наши переговоры, после которых Виталик сразу же направился к телефонной будке. Затем вдруг тот же самый невысокий парнишка лет пятнадцати-шестнадцати, с выбитым передним зубом, чёлкой и водянистыми глазами, тот самый, что всё снимал куртку, направился к телефону-автомату. Я тотчас тоже был там. Но тот паренёк успел раньше. Как я и предполагал, Виталик не пошёл на обострение и вышел, как только тот открыл дверцу телефонной будки с намерением вытащить Виталика. Однако,

стр. 77

агрессивность того паренька не уменьшалась и после того, как Виталик вышел. Он сжимал кулаки, разбитые на костяшках, в весьма оригинальной манере, и встряхивал головой, как будто ежесекундно собирался очнуться от чего-то, и всё напирал. "В контору звонить, да? - говорил он с полузакрытыми глазами, шепелявя и произнося в словах не все буквы, и сжимал кулаки. Он наступал, и, одновременно, будто **н е** наступал. Он стал говорить, что живёт на Минской в том доме, где магазин "Природа", и что его, якобы, знает вся Минская. Затем он назвал чью-то кличку, и опять чем-то то ли пригрозил, то ли **н е** пригрозил. Не помню уже, к чему он это сказал, но, с его слов, выходило, что он живёт с отчимом, что отчим бесцеремонен в сексуальной области, и что с родителями у него "не очень". Виталик принялся панибратски ему говорить, успокаивая его, что он, мол, тоже живёт на Минской, на углу, в белом девятиэтажном доме, говорил, что "мы ведь соседи, а ты к соседям пристаёшь", на что тот уже как-то по-другому ответил "соседи, а милицию вызывать... " - и добавил ещё что-то.

Мы с Виталиком отошли к нашим ребятам. Мы спросили у Коли: где тут поблизости другой телефон-автомат. Затем мы сказали, чтобы кто-нибудь из наших ребят пошёл позвонить, а мы отвлечём эту шайку. Тогда Коля сказал, что автомат на углу, и сказал, чтобы мы с Виталиком побежали и позвонили. Он даже дал нам ещё две копейки. Уходя, я спросил у него: "Может, тебе оставить это? - я имел в виду рожок для обуви, который был у меня во внутреннем кармане. "А что это? - Коля с интересом заглянул в мой внутренний карман. Затем добавил: "А... нет, что ты. Не надо. Ну, идите". -

Я дал знак Виталику, и мы с ним "дёрнули" во двор. Я побежал сразу через двор к намеченному мной дому, что стоял напротив строящегося общежития. Мы забежали, если не ошибаюсь, во второй подъезд и принялись обзванивать квартиры, надеясь, что в какой-нибудь квартире, где есть телефон, нам позволят вызвать милицию или даже сами хозяева, по нашему указанию, если бы они боялись открыть дверь, вызвали бы милицию. Все эти манипуляции стоили нам где-то около десяти-пятнадцати минут, пока какой-то мужчина не открыл нам дверь и не позволил позвонить. Сначала, когда мы набрали номер милиции, были то ли короткие гудки, то ли телефон не отвечал. Оказалось, что из района Фандока, чтобы позвонить в центр, нужно сначала набрать дополнительно ещё одну цифру. Когда мы набрали нужный номер, в трубке долго были длинные гудки, а затем, когда мы повторно набрали номер, были уже короткие. Затем мы опять набрали номер, и на сей раз трубку подняли почти сразу. "Милиция, - раздался твёрдый мужской голос. Я объяснил, в чём дело, и попросил прислать машину. Мне ответили, что машины свободной сейчас нет, и чтобы мы пошли в клуб, где, якобы, должны быть милиционеры. Я сказал, что мы музыканты, что мы играли в клубе "вечер", что мы только что из

стр. 78

клуба и что никаких милиционеров в клубе нет. Тогда дежурный мне сказал, что они "должны быть", на что я ответил, что их, всё-таки, там нет. Я вкратце поведал, что произошло, назвал адрес Лены, и просил записать. И добавил, что наши ребята задерживают бандитов, но, если милиции не будет, то с девушкой может случиться всё, что угодно. Он ответил сначала, что вот сейчас, наверно, будет машина, и её пришлют, а он уточнит, но, после затянувшейся паузы, добавил, что ничем помочь не может, и посоветовал, чтобы мы шли в общежитие, где опорный пункт и где милиция точно должна дежурить.

Мы поблагодарили хозяина квартиры за предоставление нам телефона, выслушали его объяснения насчёт того, где находится общежитие, и спустились вниз к двери подъезда. Осмотревшись, мы не заметили ничего подозрительного и уже хотели выйти из двери, но тут я заметил какую-то тёмную фигуру, двигавшуюся по направлению к данному дому. Мы затаились. Пройдя ещё несколько метров, шедший человек внезапно резко остановился, повернулся спиной к нам и свистнул. Из глубины двора ему отозвался свист невидимого для нас человека. Мы вынуждены были пережидать. Не помню, поднялись ли мы на площадку второго этажа, но допускаю, что это могло иметь место. Когда всё стихло, и мы не увидели и не услышали ничего подозрительного, мы осторожно выбежали из подъезда, и, перелезши через забор во двор общежития, через пару минут вошли в здание.

Вахтёр, пожилой мужчина лет шестидесяти-шестидесяти-двух - плотный, кряжистый человек с круглой головой, красными глазами и красным носом - спросил у нас кто мы такие и что нам надо. Я сразу объяснил ему, что нам нужна милиция. Он резко сказал, что никакой милиции в общежитий нет, чтобы мы не дурили голову и убирались. Мы сказали, что в общежитии должен быть опорный пункт милиции, в котором обязаны быть милиционеры. "Были. Ушли. Мне ничего не сказали, - ответил старик. Выяснили у вахтёра, что милиционеры покинули общежитие совсем недавно; вполне возможно - во время нашего разговора из соседнего дома с дежурным, или сразу после. Когда мы попросили у него позвонить в милицию, мы уговаривали его минут пять \- он ни за что не соглашался, но в конце концов позволил нам. Я, дозвонившись дежурному милиции, сообщил ему, напомнив повод, по которому звоню, что я уже звонил раньше, и что он или другой дежурный велел мне идти в общежитие, что звоню уже из общежития и что в общежитии, так же, как и в клубе, нет милиционеров.

Дежурный тогда ответил, что - по поводу нашего звонка - уже договорились и уже послали машину. Мы поблагодарили старика-вахтёра, так же, как и по телефону я поблагодарил дежурного милиции, и вышли. Мы крались вдоль заборов и по теневым участкам к тому месту, где остались наши ребята. По ходу нашего продвижения мы не заметили ничего подозрительного, и так дошли до прохода на улицу, что идёт мимо клуба, на которой мы оставили ребят. С одной стороны этот проход образован стеной дома, с другой огорожен невысоким забором из реек с промежутками.

Мы притаились у конца забора и осторожно выглянули. На улице никого и ничего не было; она была совершенно пуста. В тот же момент мы

стр.79

услышали шорох \- так могла шаркнуть только подошва ботинка об асфальт, - и, присмотревшись, я заметил тень, похожую на тень человека, и мне показалось, что под забором со стороны улицы кто-то стоит. Я дал знак Виталику, и мы бросились бежать, стараясь не топать ногами, к общежитию. За нами тут же раздался топот нескольких ног, но мы оторвались от преследователей, и те отстали. Мы ещё не добежали до забора общежития, когда я (а, может быть, Виталик) предложил пойти к Коле. Чувствуя, как мы "влипли", ощущая всю трагичность и опасность нашего положения, не вполне понимая (видимо, оба), что мы делаем, мы, не колеблясь и не задумываясь, просто побрели к Колиному дому.

Мы, стараясь держаться тени, и, не вполне, ко всему ещё, ориентируясь в этих дворах, их деревянных заборах с гаражами и - меньшими пятиэтажных домов - каменными строениями, через пару минут всё же вышли на асфальтовую дорогу для машин с прилегающим к ней пешеходным тротуаром, представляющую собой середину Колиного двора. Мы свернули в тень, и, идя вдоль первого дома, не доходя еще до нашей цели, заметили как раз возле Колиного подъезда несколько тёмных фигур, стоящих кучкой в ожидании и прогуливающихся: то соединяющихся по две, то распадающихся. Мы не знали, были ли это наши ребята - или же это **т е** , подкарауливающие нас. Мы с Виталиком, шёпотом переговариваясь, так и не пришли ни к какому выводу.

В первый момент мы не знали, что делать. Мы затаились в тени и принялись высматривать, похожи ли те фигурки в отдалении на наших ребят. Виталик меня уверял, что это не могут быть наши ребята, что наши, наверное, попросту давно ушли, и полагать, что они нас могут там ждать - бессмысленно. Я спорил с ним, и меня просто толкало на это чувство неуверенности, неопределённости, тревоги, испытанное и испытываемое волнение, неведенье, чем закончился конфликт, чувство вины от того, что мы как бы сбежали, бросив товарищей, и досады от того, что мы пробыли так долго и пришли тогда, когда уже ничего не можем узнать.

Затем что-то произошло. Кто-то из них либо повернулся так, что мы почувствовали \- это чужой, или произвел какой-то жест, не характерный ни для кого из наших, но я сказал Виталику, что это, вроде, "не они", а **т е,** что ждут (подкарауливают) нас, что Виталик, вроде бы, подтвердил. Мне же нужна была с его стороны моральная, юридическая, что ли, опора на случай, если возможное решение останется на моей совести. Я чувствовал, что Виталик не вполне уверен, - так же, как и я, - но, поддерживая друг друга, мы в тот момент уже приняли решение. Однако, высказать его должен был я. Неожиданно рассекречивая наши колебания, нашу неуверенность, снимая с неё табу, я сказал Виталику: "Пошли назад... В общежитие. Если только нас уже не подкарауливают сзади".

Я сказал, что тут нечего не поделаешь. Раз у нас нет возможности проверить точно, наши ли это ребята, разглядеть отсюда: значит, у нас нет другого выхода, и остаётся только уйти. Не помню как, но в тот момент мы вдруг почти наверняка поня-

стр. 80

ли, что это не наши ребята. Если мне не изменяет память, они пересвистывались, причём, пересвистывались ещё с кем-то, кто был поодаль. Виталик стал тогда меня уговаривать обойти с другой стороны дома, на что я отвечал, что это ничего не даст, что в этом нет необходимости, и что тут лишний риск. Но потом случилось как-то, что я уступил... ...Мы обошли вокруг дома и осторожно выглянули с другой стороны как раз в тот момент, когда двое из **тех** собрались отделиться и куда-то отправиться (что мы поняли из их слов). Мы поспешно ретировались.

Чтобы нас не увидели, мы старались отойти как можно дальше, и тогда мне показалось, что кто-то за нами идёт, прижимаясь к стене. Я дал знак Виталику, и мы бросились бежать. Мы выбежали неподалёку от общежития и наткнулись на идущего нам навстречу человека. Ему было примерно лет двадцать семь, и он выглядел пьяным. Когда мы разминулись с ним, он засвистел, издав короткий свист, затем длинный, и далее чередуя длинные и короткие посвистывания. Издалека ему ответил чей-то другой свист, тем же манером звучащий.

Мы всё-таки сумели пробраться в общежитие. Там мы сразу же спросили у деда-вахтёра, не вернулись ли милиционеры. На это он ответил сразу же: "Убирайтесь!" По-моему, когда мы зашли, то сразу его не было, а уже потом он откуда-то появился. Впрочем, точно не помню. Но в какой-то момент, знаю, что мы были одни, без него, потому что по лестнице спускалась какая-то девушка в халатике, с которой мы говорили о чём-то, и в то время старика не было.

Итак, старик настаивал, чтобы мы ушли. Мы стали ему объяснять, что не можем выйти наружу, так как на нас напали, преследовали до общежития, и теперь нас ждут возле. Он сказал: не хочу ничего знать. И потребовал, чтобы мы уходили. Чтобы не направлять себя самого по ложному пути в будущем, я замечу, что - по его внешнему виду - нельзя было определить, был ли он исполнителем какого-то плана. Скорее всего, он просто нас боялся, боялся оставаться с нами в этом пустом коридоре в ночь своего дежурства, в **такую** ночь.

Мы объяснили ему, что мы играли огонёк в клубе, что мы музыканты и что к нам прицепились хулиганы. В принципе, с его стороны это всё-таки выглядело странным - недоверие к нам. Вид у нас отнюдь не хулиганов. У меня вид совершенно респектабельный. Несмотря на взволнованность, я говорил ясно, доброжелательно, и располагающе. Узреть в нас хулиганов, потенциально опасных людей было совершенно невозможно. Но, как бы там ни было, можно всегда найти психологическую причину. Возможно, мы ему просто не нравились; он был раздра

стр. 81

жён нашим присутствием, хотел любым способом от нас избавиться. Он доходил даже до угроз, что позовёт жильцов общежития, чтобы нас выкинули, хотя я чувствовал по его виду, что он не пойдёт никого будить. Звонить в милицию он нам больше не давал, заявив: "Позвонили - что ещё хотите?" Возможно, он преувеличивал для себя угрозу с нашей стороны, потому что был выпивший; возможно. Может быть, он думал, что мы выясняли, есть ли в общежитии милиция, для того, чтобы выведать, можем ли мы безнаказанно творить всё, что вздумается. Потом, когда мы с ним разговорились, он сказал, что выйдет с нами и посмотрит, действительно ли нас караулят, на что я ответил, что они там все спрятались, а как мы выйдем, нападут. Тогда он сказал, что станет в дверях, и будет смотреть, чтобы на нас не напали, но я сказал, что он нам, стоя в дверях и глядя на улицу, в случае чего, ничем не поможет. Тогда он сказал: "Так вы хотите милицию? Хорошо, пожалуйста. Сейчас они вам покажут". - И он поднял трубку телефона. Набрав номер милиции, он назвал себя, сказав, что звонит вахтёр такого-то общежития, назвал свою фамилию, и сказал: "Приезжайте немедленно... Хулиганство". - И положил трубку. А затем, уже нам, заявил: "Сейчас они приедут - они вам покажут" . –

Здесь я должен заметить, что за всё то время, что мы были вне помещения, мы не слышали шума мотора ни одной машины, за исключением такси, которое видели в проём двора. Даже стоя на коридоре общежития, всё равно через полуприкрытую дверь мы должны были услышать шум мотора любой машины, которая подъехала бы к перекрёстку возле заводоуправления или к клубу.

Касаясь разбора причин, вызывавших моё поведение тогда, когда мы все стояли возле аптеки, пытаясь освободить Лену, я должен отметить, что, кроме всего, не мог отвязаться от мысли, что все - и **т е** , и Мищенко с Борковскими - начнут избивать меня и Виталика. В тот день я себя очень странно чувствовал. У меня творилось что-то в животе; голова была как бы не своя.

Вахтёр звонил по телефону в милицию ещё два раза, а никто всё-таки не приехал. Я чувствовал сильную усталость; в животе у меня уже явно крутило, выпитое вино давало о себе знать. Виталик подталкивал меня к тому, чтобы покинуть общежитие. Мы посоветовались - и решились. Мы пошли открыто - прямо к Коле. В его дворе мы увидели стоящих там всё ещё чужих ребят, но, как раз в тот момент, когда мы остановились, они скрылись в соседнем подъезде: очевидно, погреться. Мы проскользнули мимо и побежали к подъезду Коли. При подходе к двери подъезда мы увидели, как какой-то парень отделился от стены, невидимый ранее под её прикрытием, и, явно притворяясь пьяным, выкрикнул - неловко, якобы, пробежав вперёд: "Они!"

Мы бросились в подъезд и добежали до Колиной двери. Мы долго звонили, и, наконец, из-за приоткрывшейся двери показалось крайне недовольное и удивлённое Колино лицо. Его вид мне подсказывал следующее: он чувствовал какую-то вину перед нами; он был ошарашен, увидев нас

стр. 82

живыми и здоровыми, и это всё в тот момент усилило страшные и тёмные чувства, бродившие в нём; он был удивлён тем, что мы пробрались к нему, и, следовательно, знал о заслоне перед его домом; ему было неведомо, каким образом мы выпутались, и он уже подумал, что мы не те, за кого ему нас выдавали, и что тут нечто поменялось местами. Его выражение лица, поза, его вид в тот момент так запечатлелись в моей памяти, и я так отчётливо запомнил каждое его движение, каждый оттенок взгляда, - всё, чем эмоционально веяло от него; всё, что мне в тот момент подсказывала в нём моя интуиция, что я снова могу на девяносто девять процентов присягнуть, что почти прочитал всё это в нём. Однако, юридически, это, конечно, не доказательство.

Итак Коля в тот момент высунулся из-за двери, и сказал примерно следующее: "Что за дела такие? Пол пятого! Где вы ходите? Мы уже не знали, что передумать. Мы думали, что вы спокойно пошли себе домой... Мы вас искали везде. Герек с Юрой всё ходили..." –

Я сказал ему, что нас караулят у его дома и что мы с трудом проскочили. Он изменился в лице и сказал: "Да брось ты! Кому ты нужен?! Караулят... Ты имеешь в виду, что, тех малолеток, что ли? Тех хроников? Да они же давно домой все пошли! Как только вы ушли, мы расстались мирно, всё честь по чести; они себе пошли, куда им надо было, и всё... Кому ты нужен... Там, может, кто и стоит... просто стоят люди... мало ли что, - он всё оглядывался, чтобы показать, что, мол, мы звоним и надоедаем в такое время... - мало ли кто там стоит..." - Я стал объяснять, что именно нас караулили, что мы еле проскочили и что один из **т е х** , кто остался, когда другие пошли греться в подъезд, крикнул при нашем приближений: "Они!" - Коля сказал: "Ладно, я стою тут, на сквозняке, раздетый; мы счас там разбудим всех... короче, завтра увидимся, и ты нам всё расскажешь. До свидания, - и он протянул мне руку, и, не давая мне ещё что-либо ещё сказать, захлопнул дверь.

Варианта здесь три: 1/ он не мог бы, так или иначе, впустить нас из-за своих домочадцев; 2/ он боялся тех ребят и панически боялся нас впускать; и 3/ он был с ними заодно.

Из разговоров Юры и Борковских я понял, что Таня-вокалистка и Юра Мищенко с его подругой ночевали как раз в это время у Коли. Но это могло быть ошибкой, и, возможно, я неверно интерпретировал то, что они говорили. (+ Примечание: впоследствии я узнал, что это на самом деле было так... (Что Шланг с его подругой действительно ночевали у Коли).

Мы с Виталиком хотели идти, но идти не решались, и подумали, что придётся нам простоять до утра в подъезде. Затем мы подумали, что **т е** могут решить, что мы у Коли, раз так долго не выходим, и разойтись. И тут вспомнили, что у Коли наша сетка и портфель. Тогда - раз мы уже решились идти, - мы ещё раз позвонили в Колину дверь, чтобы взять наши вещи.

"Ну, что там ещё? Сколь-

\-----------------------------------------------------------------------

стр. 83

ко раз вы будете звонить?" - у Коли вид был уже самоуверенный, а говорил он эти фразы тоном вежливо-удивлённым, панибратским, товарищеским. Я объяснил насчёт вещей. "Завтра вещи бы забрали... Никуда ваши вещи здесь бы не делись. Обязательно надо было звонить?.. Мы снова успели заснуть... Ум... - он издал какой-то неопределённый звук и скрылся в комнате. И тут же я увидел те сумки, с которыми была подруга Юры Мищенко и её небольшую сумочку. Коля вынес нам вещи. "На, - он говорил шёпотом. - Всё? Больше ничего нет? Ну, слава Богу. Всё. До свидания". И он захлопнул дверь.

Мы - под прикрытием темноты, хотя уже начало светать, - двинулись вперёд. Подумав, мы свернули направо, решив выйти к Минской не улицей, а переулком. Там мы хотели перпендикулярным переулком выйти на улицу Шмидта, но заметили, что и там дежурят трое. Тогда мы пошли дальше, до следующего переулка, повернули налево, пересекли улицу Шмидта, и двинулись дальше. Меня всего трясло, - кстати, меня трясло весь этот день, и я чувствовал себя весьма странно. (Часто, перед самыми драматическими для меня и моих близких событиями, меня начинает трясти такая нервная дрожь, безошибочно указывая на то, что вот-вот произойдёт).

Кстати, я упустил важный момент в разговоре с Колей на площадке перед его дверью. Говоря, что Борковские нас искали, он добавил такую фразу: "Может, и теперь ещё где-то ходят, ищут." То была в устах Коли очень примечательная фраза: в связи с противоречиями (в дальнейшем) в показаниях Борковских утверждению Коли, а также в связи с последующими событиями этой ночи.

Но вернёмся к происходящему. Мы с Виталиком шли переулком. Я, почему-то, чувствовал, что мы должны идти быстрее. Но вынужден был остановиться, в связи с неотложной физиологической необходимостью. Когда мы двинулись дальше, я сказал брату: "Мы зря остановились. Я чувствую, что мы упустили время в этот именно, в этот момент, и что за этим **ч т о - т о** последует". Мы намеревались свернуть в первый переулок, но я сказал, что мне там что-то не нравится, и мы отправились дальше. Там мы свернули и пошли следующем переулком. Когда мы шли этим переулком, мы увидели двух ребят одного роста (вышедших откуда-то из-за забора), в одинаковых зимних шапочках, куртках и шарфах. Они направлялись в сторону прохода, которым можно выйти на улицу Шмидта. Братья Борковские носили точно такие же куртки, шапочки и шарфы. Кстати, в моду эти шапочки вошли только весной того же года, и к январю они имелись лишь у считанных фарцовщиков и спекулянтов, или у отпрысков важных семейств. Шапочки такой расцветки и фасона считались особым шиком; их носили единицы, а именно такой их разновидности, как у братьев, я ни у кого больше не видел.

Перед тем, как мы увидели этих двух ребят, я предложил Виталику свернуть во двор и затаиться там, так как интуиция мне подсказывала, что сейчас "что-то будет". Однако, я сам колебался, свернуть ли во двор, а потому мы - по инерции - двигались дальше.

Увидев этих двух парней, мы сначала намеревались затаиться; но затем, решив, что это братья Борковские, и вспоминая слова Коли о том,

стр. 84

что они нас ищут, я сделал оплошность, закричав: "Герман!" Однако, приблизившись и убедившись, что это не Борковские, я сказал им: "Извините, опознались, - на что один из них ответил с полуугрозой, не очень понятным тоном: "Ну-ну... Бывает..." И затем они внезапно переменили свой маршрут, и, хотя направлялись в сторону прохода, они сейчас остановились, пропустив нас, и подошли к колонке - якобы, пить воду.

Вдруг со двора, в котором была стройка - ремонтировалось здание детского сада -"вывалилось" несколько человек, судя по разговору, выпившие, в фуфайках, шумно себя ведущие. Двое, что вышли первыми, кому-то свистели, а затем крикнули что-то тем двоим в одинаковой одежде - такой же, как у Борковских, - что стояли у колонки. Те не очень охотно отвечали, словно хотели сохранить некую конспирацию, и не желали выдать то, что составляют с остальными единую компанию и досадуют на оплошность других.

Из того же двора вышли ещё человека три, причём, в руках у всех оказались палки. Мы с Виталиком всё ещё не осознавали всей серьёзности ситуации, но те стали уже с палками у нас на пути. Тогда я сказал Виталику, что - по моему знаку - дёрнем вперёд. Всего моего страха как не бывало; я знал чётко и ясно, что делать, какой у нас есть шанс. Виталик приготовился возражать, но силой своего импульса я увлёк его за собой, и мы побежали. Я старался закрыть собой брата от наиболее кучно стоявших бандитов.

Слева от меня на моём пути оказались двое с кольями в руках. Одного из них я узнал мгновенно: это был тот самый паренёк, который в то время, когда мы стояли все в момент конфронтации у аптеки, всё снимал и одевал куртку, и всё, якобы, рвался драться. Это он вытаскивал Виталика из телефонной будки. У него спереди был выбит один зуб, а по этой примете его было ещё легче узнать. Второго, длинного, я не запомнил ++*. На бегу я вильнул в сторону перед ними, но один удар кола, всё же, достал меня, попав по руке. Когда я бежал, у меня слетела шапка, и Виталик приостановился на мгновение, даже нагнулся по-моему, крикнув: "Лёва, шапка! - но я чуть ли не зарычал: "Вперёд! - и мы побежали дальше.

Какие-то импульсы, исходившие от них, которые я несомненно улавливал, говорили о необычной, страшной опасности - и я бежал, не оглядываясь. Затем я начал сдавать. Усталость, все предыдущие тревоги и бессонная ночь замедляли мой бег. Когда я оглянулся, то увидел, что за нами бегут с кольями наперевес по самой середине мостовой...

Было уже почти светло. На автобусной остановке люди ждали транспорт: там стояло человек тридцать. И на глазах у всех, средь бела дня, эти девять или одиннадцать молодых ребят бежали за нами с кольями наперевес по самой середине мостовой! Это произвело на меня тогда неизгладимое впечатление. У меня до сих пор остался осадок, что они тогда мчались за нами вдогонку с сознанием своей полной безнаказанности.

Не знаю, как для других стран и городов, но для Бобруйска это была абсолютно сюрреалистическая картина. Мы находились на самой середине проезжей части улицы, и машины объезжали нас с обеих сторон, но ни один водитель не предложил помощь, и не подобрал нас, несмотря на всю очевидность того, что, если нас догонят: нас забьют колами.

И только один сердобольный таксист, которому мы сделали знак остановиться, посадил нас в салон, и увёз подальше от опасности. Он даже не попросил с нас денег. Мы вышли из такси не на углу Октябрьской и Минской, а в одном из соседних дворов, и бросились к дому родителей.

\----------------------------------------------------------------------------

++* Не запомнил среди стоящих у аптеки, а вообще-то его запомнил.

стр. 85

Когда мы прибежали к родителям, я разделся и снял рубашку. На локте левой руки у меня была серьёзная ссадина; я чувствовал, что под ней сильный ушиб или даже трещина. Я не думал тогда, что было бы, если бы этот удар пришёлся мне в голову.

После всех событий той ночи у меня остался осадок - и даже уверенность, - что всё случившееся было схематично, и я был подавлен полным отсутствием чувства безопасности, даже в своей квартире.

Мы получили не только травмы (я физическую, мой брат - психологическую), но эта ночь нанесла нам и материальный урон: когда мы удирали от банды, гнавшейся за нами, у Виталика отлетел каблук от сапога, а с меня слетела шапка. Возможно, что шапка слетела не "просто так", а потому, что её слегка задел удар дубца, прошедший в каких-то миллиметрах от моей головы, и, значит, я был на миллиметр от смерти: несмотря на то, что уклонялся от возможных ударов.

Наутро мы с Виталиком, не откладывая, как проснулись и позавтракали, решили ехать в травматологический пункт. Я не хотел, чтобы меня выследили по пути туда, и поэтому мы сначала поехали в сторону рынка, два раза пересаживались из троллейбуса в троллейбус, и, наконец, пошли пешком. Сначала, когда мы шли одной улицей, нас нагнал милицейский "Газик" на небольшой скорости. Когда мы перешли дворами на другую улицу, этот "газик" появился снова, но ехал уже навстречу нам. Номер машины и водитель не изменились - это была та же самая машина.

Мы сели в автобус и проехали остановку назад. Когда автобус подъезжал к остановке, тот же "Газик" обогнал автобус. Напротив другой остановки стояло такси, причём, шофёр сидел за рулём. Это было весьма странно, так как водители такси обычно не стоят так, каждая минута у них на счету.

Когда мы сели в подъехавший троллейбус, это такси отошло, причём, никто в него не сел.

Мы вышли на следующей остановке, чтобы пересесть в другой троллейбус, а когда мы выходили из троллейбуса, мимо остановки "пролетел" милицейский "газик"; из-за того, что он выскочил из-за троллейбуса, когда мы выходили, мы не успели среагировать и "срисовать" номер.

Когда мы решили ехать прямо в травмопункт, мимо остановки проехало такси - то же самое, что стояло раньше напротив остановки. Это же такси нагнало троллейбус у завода К.П.Д. Когда мы, дворами идя от остановки "Кожкомбинат", вышли на улицу, ведущую к больнице Б.Ш.К., где травмопункт, это такси проехало за нами по дворам; параллельно улице.

Когда мы подходили к больнице, какое-то такси, номера которого из-за расстояния нельзя было рассмотреть, "откалывало" номера, объезжая здание, приближаясь к нам и удаляясь, и так далее. Шофёра также не удалось рассмотреть.

В травмопункте очередь состояла из одного человека, и один был у врача.

Именно тогда, когда парень, что был перед нами, зашёл к врачу, перед окном остановилась белая машина "Жигули"; из неё вышли два милиционера в штатском. По тому, как бесцеремонно они прошли к врачу, как задавали вопросы в кабинете, это было очевидно - что они из милиции. Меня пригласили зайти тогда, когда парень, которого избили, всё ещё находился в кабинете. Оба этих сотрудника М.В.Д. задавали ему вопросы. Направленность этих вопросов, сам их тон, интонации голосов допрашивающих - меня поразили. Я сначала

стр. 86

не понял, что именно мне так бросилось в глаза, но впоследствии, проанализировав ситуацию, я пришёл к заключению, что вопросы задавались чисто формально, как бы несерьёзно, словно это был какой-то спектакль, словно эти вопросы задавались ими в ожидании чего-то, то есть, в данном случае, камуфлировали их приезд непосредственно "для" меня. Кроме того, они мне показались слишком интеллигентными для "конторы", а, с другой стороны, их вопросы были не так определённо нацелены, как это бывает у простых ментов, и у меня создалось впечатление, что они могли быть сотрудниками К.Г.Б.

Врач повёл меня делать снимок, а пиджак мой остался в кабинете. Когда я вернулся, оба милиционера устроили мне перекрёстный допрос. Один из них подошёл к моему пиджаку, достал оттуда железную ложку для обуви, которую я всё время носил с собой, стал кричать на меня в том роде, что это, мол, холодное оружие, и так далее. Допрашивали меня в том смысле, что, мол, ушиб руки у меня - свидетельство моих каких-то там противоправных действий. Но, за исключением повышения голоса на меня тем работником М.В.Д., который доставал из кармана пиджака ложку для обуви, они оба говорили со мной спокойно, ровным тоном (почти интеллигентно), а не так, как обычно ведут беседу сотрудники М.В.Д. Во время разговора с ними у меня создалось впечатление, что они приехали специально ради беседы со мной. Пока я разговаривал с врачом, пока врач выписывал мне справку об избиении меня и нанесении мне телесных повреждений, оба сотрудника М.В.Д. молча сидели и ждали меня. Когда я вышел от врача, они молча последовали за мной. В комнате ожидания ко мне присоединился Виталик. Указывая на него, один из сотрудников М.В.Д. сказал: "Это, наверно, твой брат?" - Я кивнул. Когда мы все вчетвером стояли так перед их машиной, к двери травматологического пункта буквально подбежали трое или четверо молодых ребят. Вбежав в помещение, они припали лбами к стеклу - и принялись наблюдать за нами.

Я указал тому сотруднику М.В.Д., что находился ближе ко мне, на поджидавших нас снаружи ребят как на тех, что охотились на нас ночью, и сказал, что среди них: двое из тех, что едва не забили нас насмерть кольями. Однако, ни он, ни его товарищ никак не прореагировали на мои слова, и стали допрашивать нас ещё до выхода из больницы.

Спросив ещё раз, где именно, на какой улице, в каком месте мне был нанесён ушиб, один из них затем сказал: "Так это вы, значит, избили того парня, который лежит сейчас в больнице?!" Из его дальнейших слов получалось, что этот парень, якобы, один из **т е х**. Я ответил, что ни в какую драку ни я, ни мой брат не встревали, и что ни о каком избиении нами кого-либо не может быть и речи. Тогда он, напирая, отпарировал, что нас, мол, было много, и что один из "наших", "в шубе", сидит у них в милиции. Я несколькими фразами (Виталик сказал что-то размазанное, что оживило их двоих) дал понять, что разговор со мной на такие темы бесполезен. Тогда они принялись выпытывать у меня подробности того, что случилось ночью. Я повторил (впервые я сказал это ещё у врача в кабинете), что все точные показания я дам только представителям республиканских органов милиции. В этот момент к одному из этих сотрудников М.В.Д. подошёл молодой парень, один из тех,

стр. 87

что приехали, когда мы выходили, и попросил закурить. При этом он очень пристально посмотрел на меня. По разговору, который эти двое вели с нами, он должен был понять, что они - сотрудники М.В.Д., и что они ведут допрос, но, несмотря на это, подошёл и попросил у них закурить, а также сказал им какую-то очень фамильярную или даже оскорбительно панибратскую фразу, на которую тот сотрудник М.В.Д., что дал ему закурить, никак не прореагировал, а только отстранённо смотрел вперёд со смешанным выражением лица. Тем, кто не увидел бы в этом ничего странного, я хочу заметить, слышали ли они, чтобы у милиционера просили закурить, а он дал бы закурить с самой вежливой миной какому-то сопляку, почти подростку, которому явно нет 18-ти лет? Кроме того, просто бросалось в глаза, что **тот** подошел и попросил закурить наигранно, что это было сделано не потому, что он **п р о с т о** хотел курить.

Следует также описать внешний вид этих двух милиционеров.

Один из них был довольно высокий, по крайней мере, выше среднего роста; он не был очень плотным, имел серьёзное, интеллигентного вида правильное лицо, похожее на лицо принципиального, строгого учителя. Другой - чуть ниже среднего роста, плотный, коренастый, довольно широк в плечах, с более характерным (почти "сельским") лицом, круглой головой, выпуклым носом, и коротко подстриженный. Я, спустя некоторое время, вспомнил, где я мог его видеть. Именно он девятого мая 1980 года остановил меня криком "Руки!" вечером, когда я шёл домой, проводив Марию. Это было на Дзержинке, и этот случай описан мной в моём дневнике под соответствующим числом. Оба же они удивительно похожи на описанных моим дедушкой двух мужчин, представившихся сотрудниками милиции и выпытывавших у дедушки (это было тогда, когда я лежал в больнице после удара Кавалерчика), что я рассказывал дедушке об избиении меня Кавалерчиком.

Парень, который попросил сигарету, закурив, отошёл в сторонку и стал поодаль с видимым намерением слушать то, о чём мы будем говорить. Оба сотрудника М.В.Д. явно видели это, однако, никак не прореагировали, а, наоборот, стали ещё более напористо задавать мне вопросы, умышленно громко, так, что тот парень, стоящий почти рядом с нами, мог всё превосходно слышать. Мне казалось, что я узнал его. Он мне напомнил того, что приходил в клуб Ж.-Д. с мужчиной, именовавшим себя "Олег" и пришедшим с Сашей Терещенковым договариваться насчёт свадьбы! Что касается узнаваний, то следует заметить, что Борис, тот Борис, который и начал конфликт на Новый Год на Фандоке, сидел в "газике", дежурившем оба раза во время моего возвращения из клуба Ж.Д. напротив моего подъезда (стр. 51, 61 данной тетради "Дневника"). Именно он сидел тогда в том "газике", и так случилось, что именно его лицо я увидел внутри салона и именно его запомнил из сидящих там...

//Примечание при редактирований: этот факт абсолютно объективный; тут не может быть никакой ошибки: именно Борис и был среди тех, кто находился в салоне того "газика ///.

стр. 88

После того, как я снова заявил, что больше никаких показаний представителям бобруйской милиции давать не буду, тот, что был ниже, открыл дверцу машины и сказал: "Садитесь, проедемся!" - Я не думал, что они что-то сейчас с нами могут сделать, но я, конечно, не со спокойной душой садился в машину, тем более, что настроение у меня было, естественно, не из лучших. Они опять принялись расспрашивать, как и что произошло на Фандоке, причём, с одной стороны, спрашивали более настоятельно, так, что, вроде, нельзя было запираться, а, с другой стороны, более тонко, ухватываясь за то, что я им уже "выдал". Они также расспрашивали, где именно на нас напали, стараясь это точнее выяснить. Меня во время разговора с ними трясла нервная дрожь. Я тогда предполагал, что подсознательно чувствую исходящую от них опасность, не меньшую, чем опасность, исходившую от бандитов. Напомним тут, что во время первого моего разговора с участковым Дороховым меня также трясла сильная нервная дрожь.

Пошёл довольно сильный дождь. Эти двое остановили машину прямо на проезжей части улицы, не сворачивая, повернулись к нам лицом (а мы сидели на заднем сидении), и продолжали расспрашивать. Моя версия - для них - была следующей. Я сказал, что один наглядно знакомый мне парень устроил конфликт. Этот конфликт он устроил умышленно, точнее, преднамеренно, а не по побуждению. После этого его ребята не давали нам выйти из района Лесокомбината (то есть Фандока), а, когда мы от них уходили, пытаясь оторваться, скрываясь, они, прочёсывая весь район, наткнулись на нас и напали с кольями. Описать внешний вид "заварившего" всё дело парня или назвать его имя или фамилию я отказался, повторив, что, по некоторым причинам, готов дать показания только в Минске минской милиции. Два или три раза спросив: "Так вы, значит, вызывали четыре раза милицию - и никто не приехал? - они сейчас снова спросили: "Так, значит, милиция так и не приехала?" Это было произнесено с особым акцентом, либо намеренным, либо выдававшим эмоциональное отношение задающего этот вопрос к сути задаваемого вопроса. Коли принять за исходный пункт второе, то в тоне задающего вопрос сотрудника М.В.Д. были и любопытство, и угроза, и насмешка...

Они привезли нас на ту улицу, где на нас было совершено нападение, пригласили нас выйти, а затем пытались - с нашей помощью - точно установить место, где нападение было совершено, точные позиции обеих сторон, а также то, что могло остаться от нападения. Они оба обратили наше внимание на то, что ни моей потерянной шапки, ни палок, ни кольев, ни дубцов тут нет. Один из них также сказал, что в руках у них были, скорее всего, не колья от забора, так как ближайший к этому месту забор

стр. 93 (89)

цел, а какие-нибудь палки со стройки, которые, взяв по две в руку, то есть приложив одну к другой, будешь иметь прочный и толстый "дубец".

Когда мы снова садились в машину, они спросили, где мы живём, куда нас отвезти. Я показал на дом родителей, и сказал, что туда, к угловому дому. Тогда один из них заметил, что ведь я живу на Пролетарской, двадцать пять (теоретически - он мог посмотреть мой адрес в травмопункте). Тогда я уточнил, что здесь живут мои родители и что мы едем к ним. "А живёте вы, значит, отдельно? - спросил кто-то из них. Я подтвердил.

Всё то, что я описал выше, под числами тридцать первое декабря - первое января 1980-81-го года, явилось только прелюдией к произошедшим позже событиям. Я должен добавить, что оба сотрудника М.В.Д. психологически вели себя со мной как с давним знакомым, и что я чувствовал, как в воздухе витает дело Кавалерчика, что эмоционально проступало в некоторых их фразах и в половинчатости вопросов. Но это было уже второго января тысяча девятьсот восемьдесят первого года, а всё, что следует за этим днём, я буду описывать просто под шапкой "январь".

[ДОПОЛНЕНИЕ-ВСТАВКА 1986 ГОДА.

Годами я корил себя одного, обвиняя себя в том, что произошло тогда, в новогоднюю ночь 1980-1981 года, и полагая, что самое худшее случилось из-за моей трусости, подозрительности и недоверия, и того "спектакля", который я устроил на Новый Год. Однако, со временем я стал смотреть на ту драму другими глазами, и стало очевидно, что вину и ответственность нужно разделить со всеми другими, а не взваливать всё на себя.

По неписанным законам, музыканты проводили с собой на платные танцы, или на школьные вечера, или на новогодние Огоньки кучу народа. Не было исключительной редкостью, когда кто-то из ансамбля приводил с собой 5-6 человек "со стороны". Ко мне же пришли мой брат и две девочки. И, хотя такие "приводы" не были чем-то совсем безобидным, они ни в коем случае не были за гранью обыденной, жизненной этики. Наоборот, устроить скандал и поставить ситуацию на грань конфликта было, со стороны Коли, Барковских и Шланга отъявленным жлобством по отношению к человеку, у которого забирали почти всё заработанное уже полтора года. А после того, как на Огонёк просочились не менее 10-15 человек вообще с улицы, которые даже не снимали куртки (Борис и его компания), и которых никто даже и не подумал выставить из клуба, продолжать укорять меня (что и происходило) в том, что тут находится мой брат, и с ним две девочки: на это даже не найдётся эпитетов.

Во-вторых, из-за кого (даже на Новый Год) я остался без копейки денег? Юра (Шланг), Юра и Герман Барковские, и Коля (который, пока играл с нами, получал всё, что зарабатывали), прекрасно были осведомлены о том, что я работаю в музыкальной школе меньше, чем на полставки, и что на это нельзя прожить даже полмесяца, и что возможность свести концы с концами я всегда получал лишь за счёт работы по совместительству и за счёт "халтур". Но это не мешало им оставлять меня на "голодном пайке", т.е. на тех грошах, что мне платили в музыкальной школе. И - при этом - они всячески препятствовали (пример чему: скандал в связи с вечером на Ж.-Д, который я отыграл с Маратом и Хурсаном, заменяя Наума) моим дополнительным заработкам "на стороне", за счёт недосыпания и отсутствия отдыха, претендуя ВСЁ моё "свободное" время. Это, безусловно, было сверх-наглостью. Вот из-за чего так вышло, что я мог "взять" 5 или 10 рублей только у родителей. Но легко ли мне было взять эти деньги у отца, инвалида войны, и мамы, инвалида 2-й группы, на фоне того, что они итак мне помогали, несмотря на все мои протесты и несогласия? (Иначе - в некоторые месяцы - я бы просто голодал уже где-то в 20-х числах). Никто другой, ни из группы Шланга, ни из моих приятелей, так и не одолжил мне 10 рублей на Новый Год.

В-третьих, именно они виноваты в том, что на Огоньке сложилась такая натянутая атмосфера, и в том, что тут находились посторонние (целая уличная банда молокососов), и в том, что, упрекая меня за присутствие моего брата и девочек, и, среди прочих нареканий, упомянув деланные опасения по поводу присутствия "этих чувих" в нашей комнате ("а если что пропадёт, то ты будешь башнять?"), они спровоцировали меня на неминуемый конфликт с Борисом, который, вероятно, был чьим-то провокатором, и сам искал повода, чтобы - без какой-либо причины - ко мне прицепиться.

В-четвёртых, никто из них не поддержал меня, когда на меня стал наседать Борис: как будто мы были совсем чужие, незнакомые люди, а не члены одной рок-группы, уже съевшие вместе пуд соли. Если бы один из братьев Барковских или Коля вмешались тогда, у Бориса не осталось бы никакой зацепки для продолжения провокации, или, точнее говоря, диверсии (а, если вся история была всё-таки случайным инцидентом, она бы на этом и закончилась).

Мог ли я доверять таким людям, очертя голову бросившись вместе с ними в потасовку против молодых, но уже поднаторевших в драках ребят, без опасения, что меня предадут и сделают жертвой, а сами выйдут сухими из воды? Мог ли я допустить потенциально смертельную для меня самого и для моего брата ситуацию, когда рядом находились не надёжные парни (как, допустим, Марат, Хурсан, Гималайский, Сергей Шамало, Валера Шумский, Миша Ващенко, или даже Стёпа Сидарук), а те, от которых я ощущал скрытую угрозу, и боялся их самих: даже опасался с ними встретиться, чтобы обсудить мои претензии к тому, что у меня забирают уж слишком много из заработанного?

Моё недоверие к тем, кто отыграл со мной Огонёк, было целиком оправдано, что чуть позже полностью подтвердилось, когда Коля и те, что у него ночевали, не пустили нас отсидеться в его квартире, и даже не позволили от Коли позвонить в милицию!

Поэтому всё, что касается нежелания затевать драку в ситуации, когда девчонку могли изнасиловать, или даже убить - что, в другом случае, можно было бы назвать позорной (скорее, даже преступной трусостью), - в данной, конкретной ситуации, требует многих поправок. Прежде всего, надо подчеркнуть, что страх перед любым насилием: естественная реакция для человека, который никогда не занимался никаким спортом, который в жизни ни на кого не поднял руку, который не имеет никакого (= 0) опыта физического противоборства и никакой физической подготовки (накачанных мускулов, и т.п.), и который принципиально не готов ударить кого-либо первым. Тем более, что всё это происходило через сравнительно небольшой промежуток времени после драматического инцидента с Кавалерчиком, оставившим не только физические травмы, но и глубокую психологическую травму, которая тогда ещё не прошла.

(Лишь приблизительно 2 года спустя мне открылась моя удивительная врождённая способность к самозащите, и ещё через год-полтора я уже мог успешно защищаться от 3-х одновременно нападавших на меня и прекрасно подготовленных атлетов - на голову выше и значительно сильней меня. Несмотря на то, что я ел очень мало мяса, регулярная переноска тяжёлой музыкальной аппаратуры; любовь к пешим прогулкам по лесу; бег на лыжах по лыжне в Центральном парке по ул. Интернациональной; почти ежедневный подъём пешком по лестнице к родителям на 7-й этаж, и - много раз в день - в свою квартиру на 3-м этаже: всё это, вероятно, укрепило меня, чего я, однако, не осознавал, причисляя себя чуть ли не к малосильным "дистрофикам". Я также не осознавал, что, избегая наносить прямые удары и обороняясь исключительно с помощью блоков руками, я сумел, тем не менее, сбить с ног такого известного у нас боксёра, чемпиона и мастера спорта, как Аркадий Кавалерчик, отнюдь не случайно. Лишь гораздо позже я осознал, что это могло случиться только благодаря моим природным способностям, а также за счёт придуманной мной самим системы самозащиты, которую я, в виде чистых упражнений (и не предполагая её когда-нибудь применить) отрабатывал перед зеркалом вместо зарядки. В стычке с Кавалерчиком применение этой методики сработало автоматически, но, оказавшись на больничной койке, я был подавлен и угнетён, и моя система самозащиты так и осталась на периферии моего сознания как представление о какой-то детской игре, совершенно бесполезной в смысле практического применения, и я был абсолютно убеждён в этом, не осознавая того, что это не она подвела или предала меня, но подлый, вероломный, нанесённый исподтишка удар Кавалерчика, не имеющий ничего общего с дуэлью, которую я выиграл).

Кроме того, я мог бы обвинять себя самого в бездействии, если бы все другие средства уже были исчерпаны, однако, в той ситуации ещё не все средства (оставался ещё вызов милиции: Виталик успел поговорить с дежурным, но не успел дождаться ответа), не считая вызова милиции, были испробованы.

Первое же, что шевельнулось в моём сознании: что, даже если в стычке мы с Виталиком не пострадаем, кто-то из несовершеннолетних подонков может быть ранен или даже убит, и тогда, вне всякого сомнения, всё свалят на нас с братом.

Меня удерживала от того, чтобы стать зачинщиком драки, ещё и беспокоящая мысль о том, что, в случае нашей попытки отбить Лену силой, эти подонки (и, в первую очередь, Борис, гипертрофированное самомнение и эго которого не позволили бы ему допустить этого) способны пырнуть её ножом.

Далее, надо подчеркнуть, что все остальные точно так же виновны в том, что не решились отбить девчонку у группы конченных подонков 17-19-ти лет. Если с их стороны это было не трусость, то что тогда? Можно возразить, что, мол, обе девочки пришли с моим братом, а его (с ними) провёл я, и, значит, я нёс бОльшую ответственность за них, чем другие, но, с другой стороны, можно на это возразить, что все остальные, кроме меня и моего младшего брата (к тому же, несовершеннолетнего), были хорошо подготовлены к любой стычке, что полностью уравновешивает груз ответственности. Такие опытные и в потасовках, и в общении с людьми (в отличие от меня, полузатворника, несмотря на обширные знакомства) ребята, хорошо представляли себе, что любого такого человека, как я, который в жизни ни разу не "махал кулаками", при мысли о драке сковывает страх, и это вполне нормально.

Крайне странно и подозрительно выглядит то, что нас не пустили укрыться в квартире Коли и даже не дали позвонить в милицию (юридически то и другое: уголовное преступление).

Крайне странно выглядят попытки Шланга, братьев Барковских и Коли не позволить мне говорить, чтобы рассказать им о том, что произошло; их стремление оспорить все объективные факты, которые я (и мой брат) излагал; их клоунада, когда они притворялись, будто вообще не видят производившей ужасающее впечатление раны на моём локте; их сбивчивые и противоречивые разъяснения позже, когда один из них утверждал, что - после нашего с Виталиком ухода - Лена, якобы, пошла с ними, а другой: что она отправилась с Борисом.

Если, как первоначально утверждали Шланг с Барковскими (Коля же молчал), те подонки согласились с правотой аргумента другой стороны (что, если они её "попилят", потом она их заложит), то это могло означать только одно: что они отказались от намерения увести с собой Лену силой. Но потом Герман, в пылу полемики, стал кричать, что "Лена, мол, - последняя шкура, и что она, мол, просто ломалась. По его словам, как только мы с Виталиком побежали, она сразу помирилась с Борисом, стала, как он выразился, "с ним целоваться". То есть, по этой версии уже получается, что бандиты увели Лену с собой. То же самое потом говорила Тома и Колина жена. Никто из них ни раньше, ни позже - никогда - и словом не обмолвился о том, что, уже после того, как они бросили девчонку на произвол судьбы, Эмма с Леной прибегали к Коле, и провели у него какое-то время, как утверждали потом Эмма и Лена, по версии которых, они вместе убежали потом от банды подонков (это значит, что члены моей группы не только не отбили Лену, но ещё и позволили выродкам забрать с собой и Эмму), и прибежали к Коле, где просидели какое-то время, а потом "рванули" домой. Если это действительно так, девочки могли сказать неправду по поводу того, что им удалось "убежать", а на самом деле они прибежали к Коле уже после группового изнасилования. Тогда понятно, почему нас с Виталиком не впустили к Коле, если там сидели, изнасилованные, Эмма и Лена, которых Коля, Шланг и Барковские запугивали, убеждали, что, если те заявят в милицию - им "не жить".

Однако, такой сценарий представляется либо неполным, либо вообще маловероятным.

Если, на самом деле, как только нас с Виталиком не стало, обе стороны помирились, Лена (либо Лена вместе с Эммой) охотно пошла с Борисом, и потом Шланг и компания расходились чуть ли не под ручку с бандитами, это могло означать лишь одно: что главной целью искусственно подстроенного конфликта были мы, и, как только мы удалились, вся конфронтация моментально "сдулась". Но, если Шланг и его товарищи безбожно врали, тривиализируя подлинную криминальную драму (которая, если милиция - по неизвестным причинам - подыгрывала молодым выродкам - выходит на уровень военных преступлений), то Лена была вынуждена смириться с ситуацией, видя, что единственные её потенциальные защитники (я с Виталиком) исчезли из поля зрения, и две группы родственных душ (если всё действительно было так) тут же "помирились", и покинули место драмы уже закадычными друзьями.

Если - после всего, что случилось, - Шланг мог называть тех выродков "обычными", "нормальными" ребятами, это наводит на размышления.

В январе 1981 года мне казалось: то, что милиция 5-6, или чуть ли не 10 раз, не приезжала на вызов по крайне серьёзным обстоятельствам, что милиционеры отсутствовали в клубе Фандока и в опорном пункте в общежитии, где обязаны были находиться, и т.д. - всё это объяснимо спецификой новогодней ночи в таком городе со сравнительно высоким уровнем преступности, как Бобруйск, тем, что милиция "перегружена". Но за прошедшие годы я несколько раз беседовал с работниками милиции, задавая им вопросы о новогодней специфике и о том, насколько серьёзное это происшествие, если милиция вообще (не с опозданием, а вообще!) не приезжает на вызов, разговаривал с людьми, хорошо знающими все детали работы милиции (с бывшим судьёй, Ниной Семёновной Брюховецкой; с бывшим милиционером Фёдоровым, и т.д.), и вот что выяснилось из этих разговоров: "неявка" милиции на 4 вызова - чрезвычайное происшествие республиканского масштаба, а то, что милиция не явилась на вызов по поводу назревающего конфликта с возможными жертвами и потенциальным групповым изнасилованием - чуть ли не событие перворазрядного политического значения.

То же можно сказать и о дальнейших событиях. Два полицейских в цивильной машине, которые приезжают за фигурантом или пострадавшим в травмопункт, и потом возят его по городу, допрашивая: такой поворот возможен был в 1981 году разве что в западных фильмах или романах, но не в Советском Союзе, и уж, во всяком случае, не в Бобруйске.

Прибытие членов той же банды туда же, в больницу, к травмопункту, чтобы, возможно, напасть на потенциальных жертв, которых не добили: это тоже нечто из области невероятного, или из другого мира; то, что могло произойти где-нибудь в Чикаго, но не в Бобруйске.

И та потрясающая сцена, когда советский милиционер (или сотрудник КГБ) в штатском терпеливо сносит оскорбительное и фамильярное обращение к нему несовершеннолетнего бандита, и даже даёт (несовершеннолетнему!) прикурить: это также нечто из области фантастики.

Несмотря на заявление, что полное и детальное описание произошедшего в новогоднюю ночь с 31 декабря 1980 на 1 января 1981 года будет дано лишь Республиканской прокуратуре, я и Виталик, тем не менее, рассказали достаточно для того, чтобы завести уголовное дело и заняться, со всей серьёзностью, расследованием этого инцидента. Но никакого расследования не проводилось, никакого уголовного дела заведено не было.

В феврале 1981 года я составил и отправил своё заявление в Республиканскую прокуратуру заказным письмом, подробно описав, что случилось в ту страшную ночь. В марте того же года я получил оттуда письмо, где было сказано, что моё заявление получено, и что оно будет рассмотрено. У меня создалось впечатление, что тот ответ напоминает отписку из газеты, а не текст юридического характера. Это впечатление меня не подвело. Больше никаких писем или звонков из Республиканской прокуратуры я не получал; никакого уголовного дела так и не было заведено.

В апреле 1981 года, по совету знакомого адвоката, я написал другое заявление, и сам отнёс его в милицию. Но и в Бобруйске никакой реакции из милиции не последовало, и никакого уголовного дела заведено не было. Меня никто не вызывал как потерпевшего; никто мне не позвонил. Потом было не до того: трагедия моего брата затмила все другие дела и заботы, и это было только начало...

Так закончился тот эпизод. Но вся дальнейшая жизнь уже проходила под знаком той новогодней драмы, потому что мы больше нигде не чувствовали себя в безопасности, и потому что травля, провокации, нападения, интриги не прекращались ни на минуту.

Что касается нравственной оценки, то я не собираюсь снимать с себя ответственность, и перекладывать её на чьи-либо плечи.

Мой долг перед близкими, которых именно в 1979-1981 годах буквально накрыла волна бед и несчастий, в конце 1980 года поставивших также и материальное существование семьи на грань катастрофы, требовал порвать со Шлангом, и найти нормальную работу по совместительству, которая позволяла бы довести заработки хотя бы до нижней границы средней зарплаты. Но возможность реализовать свои творческие планы, и то, что, за счёт нашего со Шлангом (с Юрой Мищенко) сотрудничества, получалось: как наркотик, цепко удерживало меня, заставляя продолжать предательский по отношению к ближним образ жизни. От меня требовалось волевое усилие и мужество, но ни того, ни другого мне не хватало. Поэтому в неэтичной по отношению ко мне линии, и в том, что, в дальнейшем, Шланг спровоцировал меня на уже другого рода аморальные поступки, а также спровоцировал ситуации, которые окончились не очень хорошо, а могли закончиться совсем плохо, было два участника и две стороны (он и я), как два элемента, необходимых для химической реакции.

Что касается самого Шланга, то его вряд ли можно охарактеризовать как совершенно безнравственного человека, а, скорее, как невероятно противоречивую личность, в которой "чёрное" и "белое" переплетены настолько, что их невозможно разделить и распутать. Известное благородство не было ему чуждо, и легендарная махновская харизма, которой он подражал, делало его притягательной личностью. Это, безусловно, очень талантливый и умный человек, не борец за денежные знаки, а тот, кого полностью поработило творческое горение и гипертрофированное тщеславие, по наущению которых он тогда (в начала 1980-х годов) совершал свои самые безнравственные поступки.

Для меня теперь совершенно очевидно, что Юра (Шланг) завидовал нашим 2-м кооперативным квартирам лютой завистью, не понимая и не желая понимать, какой ценой и усилиями они достались, в какой безвыходной ситуации мы находились, чтобы пришлось занять огромную тогда для нас сумму - и внести первый взнос за первый кооператив, и: что тот, первый, кооператив, был первым в городе, и потому стоил совсем немного по сравнению с теми, что строили потом, и жилище это было весьма убогой "хрущобой". Я рассказывал ему о своём детстве, и он рассказывал мне о своём, и он знал, что, по необъяснимым и неведомым причинам, в 1960-х мы подвергались жестокой дискриминации в очереди на государственную квартиру, ютились вшестером в одной комнатке (что в те времена в Бобруйске было просто невероятно), что нам негде было всем спать, и я с бабушкой и дедушкой вынуждены были ночевать на съёмной квартире (в ночлежке), а первой колыбелью Виталика, тогда грудного ребёнка, стала жестяная ванночка, которую ставили на стол. Символично, что эта колыбель-корыто словно определила его трагическую судьбу!

В кабалу второго кооператива мы вынуждены были влезть, потому что с нами стал жить дедушка, и в маленькой квартирке Первого кооператива снова места всем не хватало. Когда родители внесли первые взносы, зарплаты отца, который честным каторжным трудом умудрялся тогда зарабатывать приличные деньги, подрывая своё здоровье, были на подъёме, но вскоре дирекция объединения "Бытуслуги" стала снижать расценки, срезать зарплату, и уже никакими сверхчеловеческими усилиями невозможно было зарабатывать столько, чтобы жить нормально и достойно. Только воры, спекулянты, расхитители, цеховики, аферисты и уголовные элементы могли жить припеваючи. А нормальному человеку стало невозможно жить по-человечески.

Лишь потом, когда стал работать Виталик, и когда отцу назначили пенсию как инвалиду войны, можно было вздохнуть свободней, и родители улучшили свой быт. Когда же Виталик, несмотря на свою страшную болезнь и нечеловеческие муки, стал антрепренёром, директором кооператива, и руководителем стройгруппы, в квартире родителей появилось всё, что можно было приобрести, чтобы жить комфортно, но это всё доставалось кровавым потом. Но это было уже во второй половине 1980-х.

Наш первый кооператив был лишь на какую-то часть выплачен, когда я остался там с дедушкой, и в дальнейшем мне пришлось выплачивать взносы самому. Это, помимо всего остального, заставляло жить в очень стеснённых условиях, и экономить буквально на всём. Нередко бывало, что в конце месяца уже не было, за что купить продукты. Возможно, если бы не это, мне удалось бы купить себе свой инструмент, синтезатор, и тогда вся жизнь сложилась бы по-иному.

Так что Юра несправедливо завидовал моему положению, тогда как у его родителей была самая дорогая тогда машина "Жигули", которая стоила в те времена гораздо дороже недорогой (как наша) кооперативной квартиры.

Мне не хочется верить в то, что он умышленно моделировал опаснейшие для меня ситуации, но, скорее, они были проекцией на действительность циничной и нигилистической стороны его натуры. Маловероятно, что он хотел причинить мне зло, потому что он находился под огромным обаянием моей тогдашней личности, как и я находился под огромным обаянием его личности. Поэтому, как мне видится через 6 лет, во всех бедах надо винить нас обоих... 1986.]

ЯНВАРЬ /1981/

Реакция Мищенко Юры на мой рассказ о нападении на нас и выслеживании нас перед нападением была неожиданной: он постарался во что бы то ни стало заткнуть мне рот. Сначала, ещё даже не выслушав меня до конца и не зная того, что у меня целая рана на локте, он принялся кричать, и уверял меня, что мне, якобы, "показалось". Когда он услышал от меня более полный рассказ, он сказал, что, мол, я увидел где-то в отдалении пару человек с колами в руках, и решил, что это именно меня собираются "замочить". Так произошло, что - сразу же после моего разговора с Юрой (а это было в репетиционной комнате в клубе Фандока) - явились Барковские, а с ними Тома и подруга Юры Борковского. Когда я принялся рассказывать при них, Юра стал громко со мной спорить, перекрикивая меня до такой степени, что даже охрип.

Несмотря на все его протесты и возражения, во время репетиции и игры правда всё-таки достигла его ушей. Он стал еще более нетерпим к моим словам, старался помешать мне говорить, и не дать высказать какие-либо предположения, а также старался меня, несмотря на всю парадоксальность этого, уверить, что всё, что я говорю - ерунда.

Потом, когда мы снова были все вместе, и, к тому же, ещё и при свидетелях, я снова принялся рассказывать, а Юра Мищенко, изменив немного тактику, стал насмехаться надо мной, говорил, что за каждой дверью, мол, мне "мерещатся" бандиты. "Ты, наверно, -

стр. 94

говорил он, - как приходишь домой, не раздеваясь, ложишься спать и держишь нож под подушкой: "Вот счас кто-то придёт и меня убьёт!" –

И так далее в том же роде.

Я, словно не замечая того, что он говорит, гнул свою линию, и тогда братья Борковские также принялись увещевать меня, причем, я тогда заметил, что Герман Борковский с каким-то злом принялся что-то доказывать мне. Я заметил, что они цеплялись за каждую частность, оспаривая всё и не давая мне высказать общие соображения и "нарисовать" общую, цельную картину. Виталик, который в этот раз был со мной, так же, как и я, возмутился неприятием моего повествования, и принялся кричать, перекрикивая их с негодующим удивлением. Тогда вся их ярость обратилась против него, и даже Коля, который до сих пор молчал, вставил свою реплику, в том смысле, что мы, мол, тут разбираемся сами, мол, ты не вмешивайся, разберёмся без тебя.

Интересна, вообще, позиция Коли. Он всё время молчал. Если он вставлял короткую реплику или фразу, критическую по отношению к тому, что я говорю, то, как третейский наблюдатель, "объективно": я, мол, тут в стороне, мне, мол, всё равно, какая мне польза от той или иной реакции на данный рассказ, но просто я говорю объективно по-дружески, беспристрастно. Когда он увидел, что я, в принципе, всё высказал, и что "эту дурь" у меня из головы не выбить, он - когда страсти в споре особенно накалились, - остановил Юру Мищенко, пытавшегося заткнуть мне рот потоком слов: "Подожди, дай ему высказаться". Герман, не ожидавший такого поворота дела, но, по знаку Мищенко, поджавший губы, с откровенно уже злобной иронией слушал меня, враждебно почти кивая головой и повторяя: "Угу! Угу!" \- Дав мне высказаться, Коля выступил с "уничтожающей" критикой, загибая пальцы и произнося: "Первое...", "...второе... " и "...третье...".

Итак, каждый из них, сообразно своему характеру и своей эмоциональной позиции, сообразно месту в коллективе, пытался помешать мне поведать о случившемся, а, кроме того, разуверить меня - парадокс! - в том, что случилось. Они, зная, что "по свежим следам" меня будет теперь сильнее всего тянуть выговориться, и что от того, что мы должны семь дней подряд играть огоньки в клубе: утром - с 10.00. до 15.00., и вечером - с 18.00. до 20.00 (примерно), я буду обречён на почти полное общение только с ними, в результате чего на них выльется поток моего красноречия, пытались, с одной стороны, не дать мне рассказывать всё это третьим лицам или при третьих лицах, с другой же стороны - посеять во мне самом сомнения в том, что я видел именно то, что я видел, то есть, заставить меня сомневаться в том, что всё произошедшее было именно таким, каким оно было.

Через несколько дней Шланг (Юра Мищенко) придумал очередную версию. Он говорил, что, мол, те, что после огонька схватили Ле-

стр. 95

ну и устроили конфронтацию с нами - одни, а те, что устроили на нас с Виталиком охоту и нападение - совсем другие, и что нападение на нас - случайность.

Впоследствии я вспомнил, что оттуда, откуда вышли те двое первых, в одежде, похожей на одежду Борковских (либо во всём полностью идентичном), что предшествовало нападению на нас, нет прохода на улицу Шмидта, а что это просто двор, не имеющий второго выхода. Это значит, что они просто прочёсывали дворы в поисках нас, что говорит о слишком большом профессионализме и организованности. Если бы это было где-то рядом с Фандоком (или, иначе - Лесокомбинатом), или вдоль улиц, что непосредственно ведут от того района к Минской, это бы не так поражало. Но стратегическое местоположение этого двора и упорство, с которым они нас преследовали, оперативность в перекрытии всех ходов и выходов, и организованность: мало согласуются с впечатлением от наших преследователей как о группке пьяных подростков. Ими всеми кто-то руководил: для меня это очевидно.

Когда я прочитал Виталику моё описание случившегося, он стал спорить со мной, и заметил, что у меня в описании есть неточность. Он сказал, что, как только мы миновали тех двоих у колонки, они свистнули и крикнули остальным, выходящим из другого двора: "Они". То же самое я прочитал в его дневнике, который он заполнял первого января, то есть непосредственно после случившегося.

Все - Шланг, Борковские и Коля (этот последний по-прежнему косвенно, с особой хитростью) без устали уверяли меня в случайности произошедшего на Новый Год, на протяжении нескольких месяцев. Как-то раз, когда мы шли после танцев из клуба, Юра Мищенко и Юра Борковский поздоровались за руку с двумя вполне приличного вида парнями и переговорили с ними. "Вот видишь, - сказал Юра Борковский, - это те же, что тогда, на Новый Год, с нами, вроде бы, хотели драться. А мы с ними здороваемся, как лучшие друзья. Просто они тогда поняли, мы им объяснили, что они потом сами же будут жалеть... Они её "попилят", потом она их заложит - и всё. Ты вот придумываешь что-то: целые банды тут, по Бобруйску, бродят, кто-то кого-то хочет убить, кто-то за кем-то следит... Да брось ты! Это всё просто... твоё воображение. Обыкновенные ребята. Ты же видел! Просто захотелось повыпендриваться и посношаться - и всё". -

Этих двух парней среди тех, что стояли тогда напротив нас, я не запомнил: возможно, они подошли потом. По первой версии Борковских, как только мы с Виталиком побежали звонить, **т е** сразу осознали, что им нечего заставлять Лену идти с ними, что она может их "заложить", и разошлась. То есть, надо полагать, что они оставили Лену в покое. Затем Герман в пылу спора со мной, доказывая мне что-то ( **ч т о** \- не помню) - выкрикнул, что Лена, мол, - последняя шкура, и что она, мол, просто ломалась. По его словам, как только мы с Виталиком

стр. 96

побежали, она сразу помирилась с Борисом, стала, как он выразился, "с ним целоваться" (что внешне совпадает с тем, что потом говорила Эмма). Он сказал, что она со всеми здесь переспала; Колина жена, присутствующая тут же, подтвердила, что Лена - "последняя блядь", и что она переспала "со всем Фандоком". То, что они говорили о сексуальной стороне характеристики Лены, потом я слышал от других из района первой школы, а также от Хурсана. Юра Мищенко не связывал непосредственно - в своей "версии" - перемену ситуации с нашим отсутствием, а просто сказал, что-то доказывая, вернее, показывая своё безразличие: "После того, как вы пошли звонить, мы... - он что-то ещё промямлил, -постояли, постояли - и разошлись". -

Коля за всё это время ни разу так и не поведал, что происходило после того, как мы с Виталиком побежали звонить. Он не обмолвился об этом ни единым словом. Такое его молчание не могло быть случайным.

Месяца через полтора все они пришли к единой "версии": по их словам, после нашего ухода они ещё некоторое время ждали нас на том же месте, беседуя - уже мирно - с **теми**. По словам Коли, они ждали нас некоторое время и у Колиного подъезда. Зато о дальнейшем Коля говорит одно, а Борковские - другое. Коля утверждает, что Борковские, мол, "ходили, нас искали", а сами Борковские - что от Колиного дома сразу же - вместе с Борисом и с ребятами Бориса - пошли в сторону Минской, а на Минской разделились: Герман отправился провожать Томку (свою подружку) на Даманский, причем, всем тем ребятам оказалось с ним по пути, и они пошли вместе с Германом. Если память меня не подводит, то, мне кажется, Борковские говорили ещё, что, вроде, двое или трое из тех ребят пошли с Борковским Юрой, который направился домой, но, может быть, мне только кажется, что я это помню.

Говорили мне это Борковские (в основном, Герман) для того, чтобы доказать, что те именно ребята не могли на нас напасть: ведь они находились с ними. Борис, по их словам, сразу же исчез: пошёл "сношаться". Эмма впоследствии утверждала, что никакого соглашения между Леной и Борисом после нашего ухода не произошло. Когда, по её словам, наши ребята, вроде, оставили их и ушли (одни!), Лена для вида, мол, соглашалась идти с Борисом, а затем они вдвоём (Лена и Эмма) убежали, забежали в какой-то подъезд, затем зашли к Коле, у которого (тут опять я припоминаю смутно и могу ошибиться), по-моему (она говорила) были Шланг с подругой, затем снова отсиживались в каком-то подъезде, а затем пошли - вроде бы - к Эмме.

В течение недели или двух с Нового Года, когда мы играли вечера /.../...............................

Примечание:на этом запись обрывается.

+-й это внешне совпадает с тем,что говорила Эмма.

стр. 97

После пустого промежутка запись продолжается:

К дополнению того, что произошло на Новый Год, я должен внести некоторые коррективы. Когда я писал, что двое ребят в вязаных шапочках, одетые, как Борковские, которые первыми из бандитов встретили нас в переулке (а, может быть, это улочка), направлялись, по всей видимости, к проходу, что ведёт на улицу Шмидта, я допустил грубейшую ошибку. Дело в том, что никакого прохода там нет. Я перепутал улицы, когда писал это, а, в действительности, выходит, что они просто прочёсывали дворы или же сидели там в засаде. Кроме того, Виталик, прочитав мое описание произошедшего на Новый Год, добавил, что те двое за нашей спиной крикнули остальным "это они", что он описывал в своих записях и что указывает на то, что за нами охотились тщательно и профессионально. Ниже Виталик своей рукой подтверждает истинность моего описания:

Те, которые остались на территории детского сада, ответили **н а с в и с т д в о и х** в вязаных шапочках, после чего последние крикнули (приглушённо) - "это они" или "они".

Примечание-размышление: исходя из имеющегося фактического материала, можно составить следующий план внутренней структуры произошедших событий.

Меня или моего брата (или нас обоих) намеревались избить до полусмерти, сделать инвалидами, или убить. Это предположение. Причины неизвестны. За покушением на нас стоял кто-то очень серьёзный. Что же этот "кто-то" предпринял?

Нам с Виталиком подослали двух девочек, одна из которых или обе работали на того, кто хотел расправы над нами. Их подослали с учетом моей психологии и психологии Виталика, и **с и т у а ц и и** \- для того, чтобы действовать наверняка.

Может быть, эти девочки и не были подосланы, а была использована уже готовая ситуация, то есть создавшаяся после нашего знакомства с ними. По словам Эммы, за ней (а, может быть, за Леной - уже не помню) увивался какой-то парень лет 28-ми с машиной (марка машины, по-моему, "Москвич"). Когда мы как-то раз шли в клуб Фандока - я, Лена, Эмма и Виталик, - этот парень подъехал на машине и остановил её. Оказалось, что он живёт на улице Ленина, что ведёт от Первой школы к Фандоку. Я допускаю, что он как раз и корректировал всю "операцию". Кто он, имеет ли отношение к милиции или КГБ, и зачем ему это было нужно: это уже другие вопросы, которые вряд ли удастся разрешить.

Кроме того, с первого же раза моего возвращения домой из клуба Ж.-Д. напротив моего подъезда уже дежурит машина, "Газик", в котором я в следующий раз увидел Бориса - того имен

стр. 98

но, кто затеял конфликт на Новый Год. А ведь тогда моего знакомства с Эммой и Леной ещё не произошло! Значит, с полным основанием можно сделать предположение, что вся эта акция заранее готовилась, и подготовительные действия велись ещё до её начала.

Впоследствии "газик", в котором сидел и Борис, каждый раз во время моего возвращения из клуба Ж.-Д. дежурил напротив моего подъезда, что может означать и то, что они надеялись, что я приведу к себе домой кого-нибудь - Эмму или Лену, - а тогда можно будет найти веские мотивы для того, чтобы избить меня.

Далее, зная заранее за довольно значительное время, что я обязательно буду играть Огонёк в клубе на Фандоке, был подготовлен и мобилизован целый отряд подростков, всего от двадцати пяти до тридцати пяти человек, которые должны были перекрыть все пути, и не выпустить меня живого из района Фандока. Избить меня должны были вне зависимости от обстоятельств, но тому, чтобы всё выглядело случайным, придавалось особое значение. Поэтому и была сделана ставка на подростков. И, кроме того, были найдены мотивы избиения - Лена.

Мог ли Виталик быть главной целью покушения - это ещё один сложный вопрос, особенно трудно разрешимый в свете того, что его присутствие на Огоньке вообще заранее не намечалось, а решение придти на Новый Год в клуб Фандока он принял в последнюю минуту. (Именно поэтому в первоначальной версии моего дневника (до заполнения вложенных листков и перепечатывания 2-х фрагментов) я вообще не допускал мысли, что целью покушения мог быть не я один).

Кроме того, предполагалось отделить меня с Виталиком от остальных ребят; тут также планировалось использовать инцидент с Леной. Если бы Виталик ушел с девочками раньше меня, меня бы не тронули, но был бы избит (или убит) Виталик.

Борис, понимая, что на нашей стороне преимущество, своими действиями мог либо просто рисковать, надеясь, что мы не вступим в конфликт (либо они рассчитывали на то, что успеют неожиданно выхватить ножи), или, может быть, рассчитывал на то, что, начнись конфликт, сам пырнёт Лену ножом - и таким образом разрешит щекотливую для него и для его самолюбия ситуацию.

Если я ошибся (что очень маловероятно), и среди нападавших в переулке не было щербатого Шуры, а был кто-то только очень похожий на него, также же с выбитым зубом и с похожим овалом лица, это ничего не меняет. Планировалось избить именно нас, а это самое главное. К тому же, то, что "это они" крикнули именно близнецы, которых я не знаю, которые точно не были замешаны в конфликте у аптеки, а были они совершенно трезвые, доказывает, что это одни из дирижёров нападения, а это, в свою очередь, указывает (вместе со всем остальным) на то, что этим близнецам либо нас прежде где-то показывали, либо описали очень точные наши приметы, либо даже показывали наши фотографии.

То, что не приехала милиция (а милиция, без всякого сомнения, так и не приезжала), может быть связано с её безобразной работой, с безответственностью работников милиций и с их подозрительностью (хотя потом ведь звонил вахтёр общежития, и дежурный милиции мог легко проверить, фикция ли это, набрав номер

стр. 99

общежития). Без сомнения, милиция была в такую ночь, в новогоднюю ночь, перегружена вызовами, а, с другой стороны, на Новый Год милиционерам не особенно хотелось работать. Однако, если бы я узнал, что покушение на нас с Виталиком было согласованно с милицией, либо просто был предупреждён дежурный милиции не реагировать на вызов с Фандока, я так же не удивился бы.

То, что высчитали, на какую улицу мы будем выходить из района Фандока, то, что нас поймали, как на приманку, на двух близнецов, издали похожих на Борковских, тем более, что ещё не рассвело полностью, и в переулке было темно, указывает на слишком большой профессионализм наших преследователей, на то, что вся эта банда управлялась из одного места, из одного центра, и что за всем этим стоит кто-то очень влиятельный и могущественный. О том же свидетельствует и сигнализация преследователей друг другу при помощи свиста, и вообще большое количество организованных молодых людей, преследовавших нас. Ясно, что кто то же их организовал. А раз так, то это, несомненно, организация, причём, все те, кто нас преследовал, могли бы являться только филиалом этой организаций, только "пушечным мясом", но не входить в членство её.

У Колиного дома могли ждать, однако, не нас, а Лену с Эммой, если Эмма сказала правду, и они действительно убежали от Бориса. Однако, как они могли пройти к Коле, если у его подъезда дежурили **т е** , а, с другой стороны, как они могли и войти, и выйти - не замеченными ни нами, ни **теми**? Но, если это была правда, то их решение не идти сразу к Эмме, а отсиживаться где-нибудь в другом подъезде, было вызвано, несомненно, открытием, что за ними охотятся. Вообще же это весьма проблематично. Мы были у Колиного подъезда минут через двадцать-двадцать пять после того, как побежали звонить в милицию, а у подъезда уже дежурили **о н и** , те, что были связаны с Борисом. Когда же Эмма с Леной успели убежать от Бориса, придти к Коле, посидеть у него и выйти?

То, что **т е** ребята бежали за нами по самой середине мостовой с кольями наперевес, показывает, что нас хотели избить во что бы то ни стало, и что те ребята крайне досадовали, что нас упустили и, возможно, боялись наказания. И вообще, разве по той причине, что не удалось избить случайную жертву, эту жертву преследуют, преследуют так, пренебрегая всем и с явным намерением догнать **во что бы то ни стало**?!

Назавтра, как неумолимо свидетельствуют факты, нас уже в травмопункте ждала милиция. Что это? Почему же они нас ждали, и потом повезли допрашивать? На этот вопрос ответить весьма трудно. Доказывает ли это, что покушение на нас было согласовано с органами? Да и какова была конечная цель этого допроса? На эти вопросы ответить, в принципе, невозможно.

стр. 100

__________________________

**ПОСЛЕСЛОВИЕ** -(2)

Дневник моего брата начинается с потрясающей драмы новогодней ночи с 31 декабря 1980 года на 1 января 1981 года, потому что несколько предыдущих тетрадей бесследно исчезли из бобруйской квартиры на Минской, 51. Мы с Виталиком напрасно искали их, в надежде, что они ещё отыщутся на какой-нибудь полке, или в каком-нибудь ящике. Этот факт, как и та страшная ночь, открывают череду событий, наполненных небывалым трагизмом. Безвременная жуткая гибель моего брата, неотвратимый фатум его судьбы отбрасывают особый отблеск на тетради его дневников.

Вся его короткая жизнь сделалась сжатой до секунд неимоверной борьбой, от усилий, которые требовались, чтобы просто вставать каждый день по будильнику, делать зарядку, выполнять оздоровительные и лечебные процедуры, чтобы жить. Каждое движение, каждое усилие, когда тело налито свинцом, когда нет ни единой клеточки организма, не страдающей от слабости, боли, от усталости и бессилия, превращалось для него в бесконечный изнурительный марафон. И в таком состоянии он окончил 10 классов вечерней школы; работал художником и дизайнером; самостоятельно изучил инженерное дело, архитектуру, и многое другое; овладел навыками чтения и создания чертежей и эскизов для интерьеров; изучил основы юриспруденции, законодательство, касающееся хозяйственной деятельности; стал председателем первого в городе многопрофильного кооператива, открыл кооперативное видео-кафе и дискотеку; стал антрепренёром, приглашая на гастроли самых знаменитых артистов; подписывал требовавшие недюжинных знаний и ума договоры; научился самостоятельно чинить любую электронную аппаратуру, от телевизора до радиоприёмника, и от видеоплеера до усилителя; создал множество живописных полотен и произведений декоративно-прикладного искусства, графики и театрально-декоративных работ; дважды был женат; был самым нежным, самым любящим, самым надёжным и самым преданным другом, сыном и братом.

Уже будучи смертельно больным, он поступил в Бобруйское художественное училище, и успешно закончил его; успешно сдал экзамены в Ленинградскую Академию Художеств; на равных сотрудничал с инженерами и инженерами-строителями, с директорами предприятий и главными инженерами, достиг невероятных успехов в работе над собой: и всё это в каждодневных муках и дамокловом мече неотвратимой довременной Смерти, висящей над головой.

Мой брат обладал таким уникальным набором исключительно редких человеческих качеств, что сознание отказывается принимать его земное происхождение. Немыслимая ни для одного смертного глубина его мужества и готовности на самопожертвование; абсолютная иррациональность его поступков с точки зрения самосохранения; невероятная по силе проявлений любовь и жалость к любому человеческому существу и животным; ежесекундное стремление во что бы то ни стало облегчить страдание или дискомфорт окружающих тогда, когда он сам испытывал нечеловеческие муки: эти и другие редчайшие достоинства делали его единственным в своём роде представителем Человека Разумного, или, иными словами, высшим, чем мы, существом в человеческой плоти. Соответственно, уничтожившее его Зло должно быть злом вселенского масштаба, а его довременная смерть: вселенской катастрофой, после которой мир катится в пропасть.

\- 1 -

Несправедливость, выпавшая на долю Виталика, оказалась такой же абсолютной, как и его уникальная человечность.

Невероятная по жестокости травля 15-тилетнего Виталика милицией и студентами-уголовниками - сопровождавшаяся не только глумлением, издевательствами, вымоганием денег, неоднократным выдворением мальчика из законно снимаемой им квартиры на улицу, но двумя зверскими избиениями и противоправными арестами, с помещением в милицейскую каталажку, - не позволила ему выучиться на художника в Гомельском училище искусств.

Упорно преследуя свою мечту стать художником и скульптором / резчиком по дереву, Виталик не стал возвращаться в среднюю школу № 5 города Бобруйска (чтобы окончить 9-й и 10-й класс), но устраивается учеником модельщика в производственный цех бобруйского машиностроительного завода им. Ленина, одновременно посещая школу заочного обучения. На заводе он подвергся необъяснимой зверской травле, в которой принимали участие не только инженеры и мастера, но и врач заводской поликлиники, Слава Моисеевна Кустанович, родственница Кавалерчиков, Каганов и Капланов. Мастера (и, в первую очередь, Хоня (Израилевич?) Литвин) придирались к каждому его шагу, терроризировали дикими и беспочвенными претензиями, выговорами, лишали зарплаты, и (что самое страшное) - в нарушение всех правил и законов - загружали его ненормированной каторжной работой, тяжесть и объём которой превышали физические возможности человека [i]. Обладая нечеловеческим упорством и чувством долга, Виталик стремился во что бы то ни стало выполнить всё, что от него требовали, и его палачи прекрасно сознавали, что убивают его.

Плохое самочувствие, головокружения, слабость, околообморочные состояния впервые дали о себе знать именно тогда. Проблемы со здоровьем начались ещё раньше: после возвращения из Гомеля. Не только сломанный нос (возможно, было и сотрясение), травмы челюсти, колена, плечевого сустава (и другое) подорвали здоровье 15-тилетнего мальчишки, но и тяжёлая психическая травма, без лечения перераставшая в стойкое нервное расстройство, и, возможно, давшая начало язвенной болезни. И вот, на эту картину накладывались последствия садистских издевательств, которым подвергался паренёк на заводе Ленина.

Мой брат отличался непоколебимой гордостью и самостоятельностью, и на наши с папой предложения поговорить с начальством отвечал отказом. Как бывший юрист (секретарь областной прокуратуры, следователь районной, временно и.о. судьи и зам. областного прокурора), мама усмотрела в истории с Виталиком уголовно-наказуемые действия цеховой администрации, инженеров, мастеров и других ответственных лиц, и уговаривала его обратиться в местком, профком, к дирекции завода, в милицию. Он, разумеется, ни за что не хотел её слушать.

И, наконец, мы все просили его просто уйти с завода, подыскать другую работу. Но для него оставаться в цеху было делом принципа.

Если уж такой гордый, терпеливый, не привыкший (ненавидящий!) жаловаться паренёк, как Виталик, стал частенько захаживать в кабинет участкового врача заводской поликлиники - Кустанович Славы Михайловны: дела были, очевидно, уже из ряда вон плохи. Однако, на крайне серьёзные жалобы, за игнорирование которых любой врач должен пойти под суд (звон в ушах, затемнённое видение (иногда двоилось в глазах), частые головокружения, слабость, проблемы с дыханием, высокое давление, близкие к обмороку состояния, расстройство сна, страшные боли в области желудка) Кустанович отвечала, что Виталик, мол, надеется на её помощь, чтоб отлынивать от работы, но ни справки, ни больничного не получит. При этом ни о какой справке он и не заикался.

Кустанович определённо состояла в преступном сговоре с преследователями Виталика, гораздо лучше их (как врач) осознавая трагический для её пациента исход.

Ещё более зловеще звучали реплики Кустанович, которыми она обвиняла Виталика в уклонении от армейской службы, ради чего, якобы (надеясь, что комиссуют), он и "шляется по врачам". Высказала это обвинение Слава Моисеевна за месяцы до того, как в военкомате Виталику бросили в лицо точно такую же фразу, буквально повторив (слово в слово!) её реплику. Даже интонации: совпадали!

Дважды Виталик приходил к Кустанович со страшным гриппом, но она не только отказалась выписать справку, но и не согласилась назначить лечение. С барабанным боем он упросил её послать его на анализ крови. Она собственноручно выписала ему направление также и на рентген гайморовых пазух носа (уже после того, как анализ крови был сделан), и, значит, видела документ из лаборатории, результат которого утаила.

Через какое-то время, когда удалось чуть ли не силой затащить его к другому врачу (и к консультанту), и был поставлен диагноз "гастрит, эрозия желудка, язва двенадцатиперстной кишки (под вопросом)" - военкомат и Кустанович оспорили диагноз, отправив (принудительно: от военкомата) Виталика в гастроотделение городской (Морзоновской) больницы, с целью "дорасследования". Там лечащий врач и зав. отделением подвергли его изощрённым издевательствам-пыткам, параллельно угрожая, обвиняя в уклонении от службы в армии, и обещая "вывести на чистую воду". Врачи Петруша и Чёрный говорили, что он "подохнет, если не признается, что симулянт".

В тот же период Кустанович и военком скрыли угрожающее повышение лейкоцитов, которое установил один из анализов крови. В последующие недели и месяцы проводились циничные манипуляции с анализами крови, что свидетельствовало о чьём-то твёрдом намерении довести дело до смерти пациента, до конца скрывая её причину (развивавшийся лейкоз). На вопрос, можно ли было спасти моего брата, если бы его вовремя отправили на консультацию к врачу-гематологу, медицинские специалисты, вероятно, ответят лучше меня. Но в том, что его так и убили бы (скрывая страшную правду результатов анализов и не выписывая миелосана), если бы я не обнаружил (по чистой случайности!) среди его анализов резанувший по сердцу повышенный лейкоцитоз: в этом не приходится сомневаться.

С невероятным трудом удалось вырвать Виталика из рук убийц в белых халатах - врачей Петруши и Чёрного - и перевести в больницу БШК. Но и там продолжали происходить странные, трудно объяснимые вещи; в консультации врача-гематолога отказали, а среди назначаемых моему брату медикаментов и процедур встречались какие-то экзотические, странные, неконвенциональные, не говоря уже о таких, что прямо противопоказаны при заболевании крови, которое могли резко осложнить и подхлестнуть.

Зародыш трагедии мерещится в гомельских событиях и в нападении на нас с Виталиком 1 января 1981 г.

В новогоднюю ночь (с 31 декабря предыдущего на 1 января 1981 года) на нас с Виталиком было совершено тщательно спланированное и хорошо организованное нападение. После того, как нам удалось уйти от облавы, на нас устроили массированную охоту по всему большому району Фандока, в которой принимали участие десятки кем-то координируемых бандитов. Члены рок-группы, в которой я тогда играл, отказали нам в убежище; отказались звонить в милицию. Вокалистка Таня, братья Барковские, и Юра Мищенко (Шланг) тогда находились в квартире Коли, который играл у нас на ударных инструментах. Вопиюще и подозрительно не только то, что нам не позволили остаться до утра или до приезда милиции, но то, что нас не пустили дальше лестничной площадки.

За ночь мы звонили в милицию чуть ли не десять раз, но она так и не появилась. А когда мы с боем прорвали кордон (я отделался серьёзной травмой локтевого сустава) и вырвались за пределы Фандока, за нами с кольями гнались по середине мостовой (игнорируя толпы людей на остановках и ехавшие навстречу машины такси) не менее тридцати человек, с намерениями отнюдь не дружескими.

Когда я был вынужден в первой половине дня отправиться с Виталиком в травмопункт, там нас уже поджидали несколько человек из нападавших ночью, а также два милиционера в штатском, которые, предъявив милицейские удостоверения медработникам, стали нас допрашивать ещё в больнице, а потом заставили сесть в гражданские "Жигули", и пару часов возили по городу, угрожая и заставляя признаться в несовершённых преступлениях. Они намекнули, что, если мы дадим в органах охраны правопорядка официальный ход тому, что с нами произошло в новогоднюю ночь, то нам "выпустят кишки".

Ещё до того, как отъехали, я показал милиционерам поджидавших нас у больницы парней, и объяснил, что они были среди членов банды, отлавливавшей нас ночью, а двое из них - среди тех, что забили бы нас насмерть кольями, если б мы не вырвались: но те на это никак не прореагировали.

Не исключено, что мы с Виталиком живыми вышли из "Жигулей" лишь благодаря моему заявлению, что в травмопункте мы были не одни, и что наши друзья наверняка запомнили номер машины, и уже передали "куда надо".

\- 2 -

Трагически закончилась борьба Виталика за право называться художником, за приобретение профессиональной выучки, или хотя бы минимальное признание его таланта. Будучи начисто лишённым эгоизма, он не замечал определяющего в среде искусства самодовольства и апломба, не понимал мотивов зависти, ревности, жадности, коварства и злобы, определявших поступки тех, среди кого он вращался.

Его нагло "зарезали" на экзаменах - при поступлении в Санкт-Петербургскую (Ленинградскую) Академию Художеств; сначала "потеряв" его документы, а после применив (чтобы его отсеять) другие грязные трюки. А ведь попытка поступления стоила ему героических усилий: он приехал во "вторую столицу" в разгар обострения своей страшной болезни; рисковал жизнью, почти месяц находясь в несовместимых с его состоянием здоровья условиях.

В Бобруйске Виталик поступил в 15-е - Художественное - училище, которое закончил по специальности "резчик по дереву". Во время учёбы случались всякие эксцессы. Он сетовал, что от него скрывают главные секреты профессионального мастерства, что педагоги-резчики не являются на уроки, выпускают самое важное из курса обучения. Поговаривали, что некоторые из них опасаются "слишком" талантливых учеников, видя в них будущих конкурентов. Открыто вымогали взятки (делились с директором). Козням злобных зоилов Виталик противопоставлял упорство, незаурядный ум, и собственные открытия, которых ему пришлось добиваться нечеловеческим трудом. Сделанный им инкрустированный столик попал на ВДНХ в Москву (!), но был украден (директор ГПТУ-15, Аркадий Ларин, депутат, член КПСС, председатель избирательной комиссии - был нечист на руку; поддерживая связь с израильским Фондом Культуры (в Израиле имел родственников), ворованное - через Польшу - переправлял туда; был известным в городе педофилом, а с 1985 г. - будучи уже пожилым и женатым человеком - открыто состоял в связи со своей 27-летней секретаршей).

Первым, и, пожалуй, единственным учителем Виталика в области рисования и живописи был Евгений Иванович Вишневский (или Вишневецкий), руководитель кружка в Доме Пионеров. Мой брат считался его любимым учеником. Но примерно с апреля-мая 1981 года (как раз после трагических событий, искорёживших и отнявших жизнь моего брата), ещё не передав всех своих знаний, Евгений Иванович резко охладел к Виталику, а супруга учителя: та вообще стала относиться к нему с непонятной враждебностью. А в конце июля или в начале августа у Евгения Ивановича случился инсульт, после чего всякие отношения практически прервались.

Виталик не раз просил ведущих художников города, и особенно Абрамова, направить его, указать на ошибки. Обещал заплатить. Но (странно и непостижимо) - в пароксизме постоянного денежного голода и падкие на подношения - бобруйские художники как один категорически отказались помочь. И только один Никифоров дал несколько уроков. Виталик ходил окрылённый, с надеждой, светящейся в глазах, но... Они с Никифоровым закрылись один на один, после чего никаких консультаций больше не случалось (отношения оставались исключительно тёплыми до самого конца...).

Не знаю, просил ли Виталик помощи у Абрама Исааковича Рабкина, маминого одноклассника и близкого приятеля, всемирно известного живописца. Но тесно общавшемуся с нами Абраму Исааковичу и самому было понятно (я совершенно уверен в этом), что овладение Виталиком некоторыми техническими приёмами (вернее: знание секретов улучшения владения ими) было одним из вопросов жизни и смерти. Рабкин итак много для нас сделал, настолько много, что всего не опишешь. И всё же на Илью Родова он потратил в тысячу раз больше времени и сил, гарантировав подопечному (если бы Родов не связался с Израилем) головокружительную петербургскую карьеру. Причину я вижу в том, что А. И. ничего и никогда не интересовало в жизни больше денег. Огромный талант (во всем, что маэстро делал: от живописи до литературы) был всего лишь "бесплатным приложением" к его натуре дельца.

Работая художником-оформителем в бобруйском Тресте Столовых и Ресторанов, являясь автором интерьеров большинства магазинов, столовых, кафе и ресторанов центральной части города; позже возглавив оформительскую группу; выполняя неплохо оплачивавшиеся заказы на афиши для театра, плакаты для рок-групп и фестивалей, панно и офорты: Виталик не относился к этому, как к "признанию", и не считал искусством, "равным" графике, живописи, резьбе по дереву. Так легендарный Джим Моррисон, будучи знаменитостью мирового масштаба, остро переживал то, что как поэт не получил признания, и горечь этой несправедливости привела его в Париж, где легендарный рок-певец наложил на себя руки.

Невозможно передать, насколько остро Виталик переживал то, что считал своим поражением. В своих лучших работах замечательный художник, он постепенно склонялся к мысли о том, что они ничего не стоят, раз не висят в бобруйской картинной галерее (Выставочном Зале) рядом с работами Абрамова, Рубцова, Никифорова, Рабкина, Консуба, Ясюкайця, и других. Признание было ему нужно, как воздух, без него он задыхался, воспринимая его отсутствие как крушение всей своей жизни. Поддержка близких, моя высокая оценка его работ - много для него значила, но с течением времени, всё категоричней считая меня неудачником, мой брат ощущал всё большую горечь. В его горестных намёках сквозила мысль о том, что - раз уж судьба наградила его смертельной болезнью - она должна была скомпенсировать это признанием.

Когда он был уже очень болен, ему удалось организовать персональную выставку в престижном месте, что стоило ему невероятных усилий и подорвало его и без того подорванное здоровье. Он получил тогда единодушную поддержку ведущих бобруйских художников, многое сделавших для успеха выставки (в первую очередь - для того, чтобы она состоялась); в книге отзывов оставили свои записи выдающиеся мастера из Петербурга, Минска, Гродно, Бобруйска и Гомеля; сам Рабкин расписал свою положительную оценку чуть ли не на страницу; живопись, графика и резьба были удачно подобраны по цветовой гамме и характеру, по категориям, стилям и темам; мы развесили плакаты и объявления по всему городу... Несмотря на всё это, в залах царила странная пустота. Кроме самих деятелей изобразительного искусства, на выставку почти никто не явился. Ни одна организация (учреждение) не проявила интереса к приобретению хотя бы одной работы. Не поступил ни один серьёзный (да и "не серьёзный") заказ.

Виталик долго переживал то, что посчитал вердиктом. И только его редкая сила духа помогла ему справиться с новым ударом.

Неудача на выставке, приуроченной к празднованию 600-летия Бобруйска (лето 1987 года), на которой не купили ни одной его работы, оказалась последней каплей, переполнившей чашу горечи. Она отняла последнюю надежду, последнюю высокую, творческую цель существования. Судьба, словно давая последний шанс, вручила участь лучезарного человека, каким был мой брат, в руки простого люда. Так Пилат умыл руки, вручая судьбу Иисуса в руки толпы. Народ же выбрал не Христа, а Варраву.

\- 3 -

Так же, как минимальное признание скрасило бы судьбу моего брата, сделав его участь в последние дни не такой безысходно-беспросветной, хотя бы видимость счастья в личной жизни скрасила бы его судьбу. Но абсолютная, запредельная трагедия моего брата - эта ирреальная, сатанинская несправедливость - оказалась роковой во всём.

Его первая Лена, Лена Шарова [домашний тел. 79-05-469], казалась неплохой девчонкой; может быть, не "писаной красавицей", но весьма симпатичной, с массой обаяния. Её отец, Владимир Васильевич - полковник на генеральской должности зам. начальника штаба армии - был твёрдым, требовательным и по-настоящему славным человеком. К Виталику относился с огромной теплотой, уважением и любовью. У них сразу же сложились самые приязненные отношения. Мама Лены (Елена Николаевна) обладала высокой культурой, неподдельной интеллигентностью и широтой знаний, но, к несчастью, оказалась алкоголичкой.

После их свадьбы, я предложил - на семейном совете - переписать мою квартиру на Виталика, и позволить молодым жить отдельно. Я мог и просто побыть пока у родителей, с прежней пропиской. Однако мама выступила категорически против; устроила мне разнос, уверяла, что брак моего брата не может быть прочным, и после неминуемого развода моя квартира достанется Лене. Я сомневался, что, даже если дойдёт до этого, Шаровы способны покушаться на мою квартиру. Но мама была непреклонна. Она намекала на то, что Виталик у Лены не первый, и на прочее в том же роде.

Лена с Виталиком какое-то время жили у него, с нашими родителями, что сопровождалось конфликтами и даже скандалами, и они перебрались к Шаровым. День, когда это случилось, был чёрным днём в моей жизни. Я понимал, что Виталику, с его страшной болезнью, нужен особый уход, и своя родная - или отдельная квартира. У Шаровых он часто забывал принимать лекарства, не пил выжимки из трав, гранатовый сок, и другое, что держало его на ногах; перестал спать днём. Только домашний уют и мамины заботы могли отсрочить неминуемое на несколько лет. Мама вставала ночью, когда Виталик не спал, и делала ему что-то "для сна"; следила за каждым приёмом лекарства; сама готовила лечебные травы; напоминала о приёме миелосана; заставляла нормально и вовремя питаться; проводила часы на кухне, чтобы еда была вкусной и полезной; таскала тяжёлые сумки из "кормушки" для ветеранов и с базара... Папа доставал "по блату" редкие компоненты, и сам толок эти особые ингредиенты, в точном соответствии с рецептами Блувала; мог и прикрикнуть на Виталика, чтобы тот перестал изводить себя бессонницей и наконец-то ложился спать. Моё сердце сжималось от ужаса при мысли о том, что теперь будет с ним. Как в "Шагреневой коже", тоска по счастью и пароксизмы желаний сокращали его и без того обречённую на угасание жизнь.

Я стал часто бывать у Лены с Виталиком, но мама к ним не ходила вовсе.

В ответ на мои попытки контролировать приём лекарства, проследить, чтобы принесённая мной выжимка из трав была выпита, Виталик раздражался, ставил меня в неловкое положение. Под глазами у него появились чёрные круги; на бледном лице выделялась синева губ. Отчаянье парализовало мою волю, и в таком состоянии я был бессилен ему помочь. Во всём, во всём мне не хватало твёрдости, а мне, чтобы спасти брата, нужна была такая же стальная воля, как у мамы.

В довершение всего, Ленина мать ударилась в очередной запой, чего не случалось с ней достаточно долго. Она жалела Виталика, и, возможно, не могла видеть без выпивки, что с ним происходит. Однажды между мной и Виталиком состоялся "мужской разговор", и мне, кажется, удалось ему растолковать, что в его руках хрупкие сосуды всех любящих его сердец. Подрывая своё здоровье, он уронит их - и сердца разобьются. Думаю, что тогда наступил перелом в его отношении к себе; он стал чаще бывать дома, под крылом материнской опеки; днём ложился спать в своей комнате. Но это произошло слишком поздно, когда и его состояние уже катилось под откос к очередному обострению, и в человеческих отношениях что-то лопнуло. Ему тогда надо было лечь в больницу, но он перенёс обострение на ногах, и неожиданно его Лена, как и её мать, тоже начала "прикладываться". Она боялась показаться на глаза нашей мамы, на дух не переносившей запах спиртного, и в таком состоянии стала ревновать Виталика, проводившего немалое время у родителей.

В конце концов, этот брак распался, и, хотя никто не был в том виноват, развод нанёс моему брату тяжелейшую душевную травму.

После этих событий он впервые стал жаловаться на пустоту и одиночество; на него стали накатывать приступы паники, беспросветного пессимизма и глубокой депрессии.

Виталик действительно любил Лену, но, что ещё немаловажно, мечтал оставить после себя огонёк новой жизни, наследника, носителя его генов: но и этого счастья ему не суждено было дождаться...

После моей женитьбы он чуть воспрянул духом; много времени проводил у нас; это давало ему, видимо, новую отдушину, и в эти часы он был счастлив. Так продолжалось и после появления на свет моей старшей дочери, в которой он души не чаял. Безмятежность этого периода улетучилась с его вторым браком, когда он женился на второй Лене, Лене Шандригось.

В отличие от первой Лены, мама её сразу же приняла, считая, что это "то, что надо". Ещё бы! "Скромная девочка", из "хорошей семьи", "не знакомая ни с мальчиками, ни с выпивкой". К тому же, Лена обладала огромным, с маминой точки зрения, достоинством: не будучи девицей лёгкого поведения, оказалась настоящей красавицей. Это достаточно редкое сочетание представлялось маме бесценным. Разумеется, Лена с Виталиком стали жить у наших родителей, которые сделали всё, что было в их силах, чтобы существование молодожёнов стало как можно более комфортным. Мамина квартира - это были в полном смысле этого слова хоромы. Со всеми мыслимыми и немыслимыми для того времени удобствами (включая холодильник-бар, новейшей модели стиральную машину, всевозможные комбайны, кофеварки и миксеры...), с кладовкой, комнатой для глажки белья рядом с туалетом и ванной, стенными шкафами; дорогими обоями, мебелью, гардинами-шторами, картинами, коврами и всем прочим "как в музее".

Но Лене мало было жить в роскошных апартаментах свекрови; она хотела свою такую же квартиру, с удобствами и обстановкой не ниже маминых. Наши с ней отношения никак не наполнялись ожидаемой теплотой; она упорно держала дистанцию, подчёркнуто брезгливо не желая снизойти до меня. Я же видел в ней девочку-переростка, которая ещё не наигралась с куклами, для которой живые люди: те же игрушки.

Её родители, в отличие от Шаровых, оказались не слишком дружественными. Они выглядели сектантами из скита в сибирской тайге, по странной случайности занесёнными в город. От них веяло суровой непреклонностью домостроя и готовностью убить любого, кто стал бы помехой на пути соблюдения традиций. Отец Лены, крупный начальник, ещё проявлял какие-то нормальные человеческие чувства, но её мать, партийная дама то ли на фабрике, то ли в трудколонии, имела дикий, угрюмый и неприступный вид.

Лена оказалась человеком весьма жестоким. Во всём мире видела только саму себя. Последние проститутки нередко бывают человечней и порядочней, чем такие "девочки из "хорошей семьи".

Внешне выглядя целомудренно, она совершала поступки, через которые внутренне выглядела вульгарней Оззи Осборна. Первая Лена (хоть мама и считала, что она не из "правильной" семьи, и не "правильного" поведения) никогда бы не позволила себе выворачивать карманы Виталика, рыться в его личных вещах. Вторая Лена не чувствовала и не понимала элементарных нравственных постулатов.

Если бы она думала не только о себе, она бы уговорила Виталика отправиться в Ригу как можно раньше - в связи с Чернобыльской катастрофой: когда моя кузина (Люба Маханик (в замужестве Калбанова) предложила мне, Алле и Инночке пожить какое-то время у них на даче, в Дзинтари. А я позвал Виталика с Леной поехать вместе с нами, или до нас.

Они отправились туда после нашего возвращения, и это время стало едва ли не самым счастливым в жизни Виталика. Я думаю, если бы он родился в Литве или в Латвии: всё было бы по-иному. И, возможно, сегодня он был бы жив.

Развод со второй Леной оказался самым страшным ударом, которого мой брат психологически перенести не смог. Будь она другим человеком, она и разводом не нанесла бы такую ужасную травму. Но она действовала и вела себя безжалостно, хоть и сама переживала.

Лишь любовь к искусству и любовь к женщине держала его на этом свете, пробуждая хотя бы мизерную долю инстинкта самосохранения. После развода с Леной он совсем перестал жалеть себя. Убивал себя работой, делал всё через силу, не высыпался, жил на пределе смертельной усталости. Такой режим и образ жизни свалил бы и быка, а Виталик жил с диагнозом, не оставлявшим итак никакой надежды...

Обе неудачных женитьбы сократили его и без того короткую жизнь... Другой бы на его месте по капле тратил силы, панически берёг бы свои дни перед лицом неминуемого, чтобы протянуть чуть дольше, хотя бы ещё месяц, год, два. Но Виталик хотел насыщенной жизни, полноценного существования, пренебрегая опасностью, не думая о здоровье, и, мне кажется, мог бы прожить гораздо дольше, чем другие с его диагнозом. Но люди его дважды убили: первый раз, когда спровоцировали, или (страшно подумать) искусственно вызвали его смертельную болезнь, и вторично, когда дали ему испить смертельный яд абсолютной несправедливости.

\- 4 -

В своём дневнике Виталик с горечью писал о том, что ему не везло в любви, но зато повезло с друзьями.

Юра Зельдин (Марголин по матери), Лёня Лазарев, Игорь Горелик, Саша Фиш, и Яша Каплан были его ближайшими наперсниками.

Самым приличным из них был Саша, которого убили в армии. О том, от чего он умер, что с ним произошло - родителям не сообщили; повторное вскрытие "на гражданке" делать запретили. Хоронили Сашу в цинковом гробу, пусть и открытом, хотя он не был в действующей части, а погиб в учебке (в казарме).

Лёня Лазарев до армии тоже был человечней и мягче; жалел Виталика. И он чуть было не погиб в армии. По "официальной" версии: горел в танке. Ходили слухи, что на самом деле его облили бензином и подожгли. Он выжил, но остался на всю жизнь инвалидом. Вернулся в Бобруйск уже другим человеком.

Когда он чуть оклемался, его устроили на "блатную работу", где были немалые заработки и доступ к "дефициту". Постепенно (особенно: когда женился) Лёня становился все более скупым и жадным. Вдвоём с Виталиком везти на санках телевизор, а потом тащить на верхний этаж... (Лёнины заработки позволяли без ущерба нанять такси или машину с грузчиками...) Это говорит о многом.

Яша Каплан был симпатичным, физически сильным, свойским парнем. Но и ему была присуща чрезмерная жадность. Если уж такой бескорыстный и жертвенный человек, как Виталик, говорил Юре Зельдину, что Яша часто злоупотребляет помощью друга из корыстных интересов, нагружая заданиями часами переписывать аудио- и видеокассеты: тут есть о чём призадуматься. И это только самое безобидное проявление его меркантильного менталитета. После того, как Яша женился, он сильно изменился, и его жадность удвоилась. Перед тем, как нам удалось вырваться с Ближнего Востока, куда нас доставили силой, и где мы провели 3 страшных года, я отдал Яше на хранение большую часть моей библиотеки, с точки зрения обывателя: самую стоящую. Я предложил ему выбрать для себя 10, с его точки зрения - самых ценных книг, а остальные со временем, за мои деньги, переправить мне. Целых 2 года (1994-1995) Яша со Светой не отвечали на мои письма, а когда я позвонил, разговор прервался: стоило лишь заикнулся про книги.

Игорь Горелик стяжательством не отличался. Был способен на великодушные и благородные поступки. Зато эгоизм, присущий каждому человеку, у него выходил наружу (мягко говоря) странностями, эксцентричными выходками, неадекватностью. Его импульсивность, его проделки не раз ставили Виталика в неловкое, затруднительное положение. Мой брат не раз его выручал из самых неудобоваримых ситуаций. Когда Игорь пришёл из армии, и ему понадобился приличный костюм, он полностью оделся за счёт Виталика. И так получалось, что не Игорь опекал смертельно больного друга, но мой брат опекал его, занимаясь меценатством. Человек страстей, жаждущий славы и карьеры, чтобы заглушить комплекс неполноценности, Игорь однажды убил последнюю надежду спасти Виталика, а чём - ниже.

Юра сравнительно рано уехал из Бобруйска, стал врачом, профессором высшего класса, и с моим братом встречался не так часто.

У Виталика было ещё 3-4 близких друга, но я их знал меньше.

Из 20 парней "второго" и "третьего" круга знакомых и приятелей моего брата, откуда приличные ребята могли переходить в круг его самых близких друзей, 14 (!) так и не вернулись из армии. Точнее, вернулись, но в цинковых гробах...

Из оставшихся в живых, самым порядочным оказался Игорь Пучинский, который ни меня, ни Виталика не предал, не совершил по отношению к нам ни одного низкого поступка. Однако, во-первых, он, будучи ровесником моего брата, дружил больше со мной, и, во-вторых, в отличие от вышеупомянутых, отличался непрактичностью и низким социальным статусом. Его интересы почти не пересекались с интересами Виталика. Игорь окончил медицинское училище, увлекался фотографией. У него не было ни связей, ни друзей (кроме нас и Горелика), ни состоятельных родителей (он жил с одинокой мамой), ни материальной базы.

Когда мы все решили (нисколько в том не сомневаясь), что только выезд за границу может спасти Виталика, и он обратился ко всем близким друзьям за помощью с отъездом; все его предали, никто не помог по существу. Эксклюзивную возможность "выписывать" вызова имел тогда Игорь Горелик, местный функционер произраильской организации в Бобруйске конца 1980-х. Но в тот момент хлопоты с визой для Виталика были ему "не с руки". И чуть позже, когда моему брату оставалось два-три года жизни, и некоторые близкие друзья уже выехали за границу, никто из них так и не прислал ему приглашение. Я организовал вызова по своим собственным каналам; их прибыло несколько десятков. Часть конфисковал консульский отдел посольства Израиля в Москве, часть - местные, бобруйско-могилёвские власти.

И, наконец, самым драматичным "показателем" наличия или отсутствия ответной преданности друзей (в ответ на бескорыстие, любовь и беспредельную преданность Виталика) является то, что ни один из них не навещал Виталика в 9-й Минской клинической больнице в последний год его жизни, когда их присутствие рядом было для него больше всего необходимо. Яша Каплан появился в палате у Виталика только один раз: попрощаться перед отъездом в Израиль.

И всё же в реальной жизни даже эти далеко не идеальные ребята по бобруйским меркам могли считаться неплохими друзьями. В Бобруйске, охваченном тотальным стяжательством, где буквально все корчились в пароксизме жажды наживы, Игоря, Лёню и Яшу можно считать одними из лучших. В советские времена, когда почти не существовало сферы услуг, когда нельзя было заказать грузчиков, ограду на кладбищенскую могилу, а в той страшно суженой сфере, какая имелась, царили взяточничество и блат, помощь друзей была необходима, как воздух, и выручала Виталика в самых сложных, почти безвыходных ситуациях.

Однако после смерти отца пропасть между Виталиком и его близкими друзьями неуклонно росла, и 2-3 последних года жизни их почти не было рядом с ним.

Коллеги по работе, энтузиасты-предприниматели, бывшие под его началом рабочие стройгруппы поставили его во главе многопрофильного кооператива, одного из первых в Беларуси. Эти люди, хоть тоже не были идеальными, оказались в чём-то человечней и порядочней друзей, с которыми Виталик был рядом с детства.

Глава кооператива "ЛИК", Виталик открыл эксклюзивное кафе, с демонстрацией видеофильмов и танцевальной группой, которое стало единственной такого рода отдушиной, неизменно привлекая всю молодёжную элиту города. Кооператив занимался прокатом аудио и видеокассет; записью; оформительская группа разрабатывала и выполняла интерьеры столовых, школ, кафе и ресторанов. Кооператив организовал прокат самых новых фильмов, устраивал премьеры или вторые премьеры некоторых из них. Мы с Игорем Пучинским, рискуя жизнью, возили из Москвы поездами стоившие десятки тысяч ленты-копии самых новых фильмов. Виталик устроил в Бобруйских кинотеатрах премьеру нашумевшей тогда ленты "Воры в законе"; перед демонстрацией должен был выступать Гафт, который заболел, и вместо него из Москвы приехал артист Андреев. Концертно-гастрольная деятельность кооператива достигла большого размаха. Виталик устраивал выступления самых известных певцов, звёзд советской эстрады. Он приглашал Льва Лещенко, Ирину Отиеву, Александру Горелик (которую мы с ним "открыли"), Валентину Толкунову. Беседуя с Толкуновой, я советовал ей никогда не приезжать с гастролями в Могилёв. Моих советов она не послушала, и то, что с ней случилось через много лет, в конечном итоге привело к её смерти. Загадочные и во многом подозрительные события во время пребывания Толкуновой в Могилёве в чём-то напоминают события вокруг начала смертельной болезни моего брата.

Трудно в это поверить, но всё, что делал Виталик, он делал в строгом соответствии с духом и буквой закона. Его невероятная щепетильность и порядочность в деловой сфере оборачивалась лишними бессонными ночами, добавочными отчётами-формулярами, новой тратой сил.

Ещё одной вершиной концертно-гастрольных достижений Виталика была организация им Всесоюзного Рок-фестиваля в Бобруйске. Со всех концов страны съехались известные группы; об этом событии писали в газетах; я, мама, Алла, и Игорь Пучинский днями стояли на площади, возле ГУМа, и в других людных местах, продавая билеты; а Виталик не спал, не ел, и бегал по городу, как гончая. Этот фестиваль основательно подорвал его здоровье, а выручка не покрыла расходов.

Виталик был душой кооператива, мотором фирмы; на нём всё держалось. По мере того, как состояние моего брата ухудшалось, и он постепенно отходил от дел, его детище, дело его ума, сил и огромной энергии: всё больше хирело. Он страшно переживал, искал подходящего преемника: но никто не брался за такой воз, сознавая его неподъёмность. Чтобы заменить Виталика, нужны были 3 или 4 человека, но на тот момент это было нереально. Наконец, он предложил мне возглавить кооператив, но я понимал, что не с моими качествами браться за это дело.

Когда мне пришлось везти из больницы, где тогда находился мой брат, подписанные его рукой документы о закрытии кооператива "Лик", когда я относил в милицию печать с лого кооператива: это был самый трагический момент, по глубине равный довременной смерти моего брата, хотя его тело ещё жило. Свершилась последняя несправедливость. Последняя ниточка, связывавшая его с земным миром, оборвалась...

После того, как стало ясно, что фирме долго не жить: все дружеские связи Виталика в рамках кооператива стали принимать формальный характер. В Минск, где он лежал в клинической больнице, его коллеги приезжали по делам, а когда дел не стало: не стало и их...

\- 5 -

Повезло ли Виталику с близкими: дедушками и бабушками, родителями и братом?

Конечно, в сравнении с идиотами и алкоголиками, злыднями и ревнивцами, садистами и предателями - его близкие казались ангелами. Но сам он был настолько бескорыстным, кристально чистым и преданным человеком, что мы все, кроме папы и бабушки (маминой мамы), были с ним не на равных. Он, не задумываясь, отдал бы за нас душу и жизнь, а мы, даже в самом глубоком отчаянье, немножко думали о себе.

С папиными родителями Виталик не был на короткой ноге, но после смерти дедушки Зимы почти каждый день приходил к бабушке, хотя к ней ежедневно захаживал папа, а я, моя супруга и мама приносили ей продукты. У неё жили девочки-квартирантки, которые варили и убирали. И всё-таки Виталик бывал у неё временами чаще, чем я сам, живший с ней в одном дворе!

Бабушка Фаина ушла из жизни, когда Виталик был ещё совсем ребёнком. Он убивался по ней не меньше меня, но, в отличие от меня, считал, что ещё не всё для неё сделал, и - 12-летний ребёнок! - стал самостоятельно ездить на велосипеде "к ней" на кладбище (такую даль!), самоотверженно ухаживая за могилой. Однажды он задержался до темноты, и какие-то идиоты-хулиганы его до смерти перепугали...

Мамино отношение к младшему сыну можно назвать неоднозначным, а нередко и неадекватным; но её нельзя осуждать. Она просто не могла себе представить (даже после того, как озвучили страшный диагноз), не могла поверить в то, что такой живчик и оптимист, такой общительный и жизнерадостный человек, как он, может встретить на своём пути непоправимое, и всегда больше переживала за меня. Она всё ещё не могла поверить в приговор, и продолжала беспокоиться за меня больше, чем за Виталика. Лишь когда стало ясно, что болезнь Виталика прогрессирует, её любовь к младшему сыну проявилась во всей её силе, и не осталось сомнений, что она любила его не меньше, чем меня.

В те недели или месяцы, когда решалась его судьба, когда Слава Моисеевна Кустанович и военкомат планировали его замедленное убийство, только мамина энергия, её умение разговаривать с людьми, её связи во врачебной среде могли предотвратить катастрофу. Но мама сама тогда была тяжело больна; в моём собственном дневнике и в дневнике брата сказано, что врачи подозревали у неё сотрясение мозга. Её тогда столкнули с последней ступеньки автобуса, и то, второе, сотрясение, сделало её пожизненным инвалидом.

Я любил, боготворил Виталика не меньше папы, но этого было мало. Надо было физически участвовать в его проектах, не оставлять его ни на минуту, а у меня были мировые проблемы в голове, тяжёлый характер и пессимистический взгляд на жизнь. Со своим уникальным чувством долга, Виталик стремился помочь всем и каждому, а на это не хватило бы и десяти жизней. Вероятно, переложив на себя часть бремени его самоотверженной помощи людям, я вряд ли спас бы его. Он обязательно нашёл бы ту же нагрузку в другом месте, но зато я освободил бы себя от неизбывного чувства вины... Не пассивно находиться рядом, а помогать ему во всех жизненных мелочах, с готовностью к его приступам раздражительности и коротких депрессий... А я робел перед администрацией и начальством, стыдился или боялся отпроситься с работы, из Института Культуры, с работы в Минске... В результате Виталик взваливал на себя самую тяжёлую ношу (в прямом и в переносном смысле). Но было и нечто ещё, что держало меня в плену, помимо института и работы: страшная болезнь-графомания...

У меня оставалось чуть ли не 10 лет (с момента оглашения приговора-диагноза), чтобы узнать о единственной возможности излечения, какой могла быть пересадка костного мозга. Я был наделён от природы достаточными способностями и талантами для выполнения этой задачи. Но я ничего не разузнал, не сделал и не добился вовремя, а когда в последней, отчаянной попытке бросился навёрстывать упущенное: было уже слишком поздно.

Только отец не просто беззаветно любил Виталика, но отдавал ему всего себя без остатка. Он сокращал свою жизнь, продолжая надрываться на работе после двух инфарктов, видимо, безотчётно подозревая, что так будет лучше для младшего сына. Только мама имела такое влияние на папу, какого было достаточно, чтобы внушить ему мысль уйти на пенсию. Но как, не будучи медиком, убить в себе червя сомнения и надежды: а вдруг работа поддерживает его силы, помогая быть в форме? Вдруг без неё станет ещё хуже?

Лишь сам отец знал, что совершает самоубийство, в тайной надежде не увидеть агонии младшего сына, не дожить до его конца.

В своём дневнике я описал его страшную смерть, которой сопутствовали необъяснимые и грозные явления.

Несмотря на все трудности бытия, изматывающую работу и удары судьбы, состояние здоровья Виталика перед кончиной отца как будто стабилизировалось. На протяжении примерно 8-ми месяцев все анализы крови показывали норму. Миелосан он принимал в прежней дозе, а показатель лейкоцитов держался на среднем уровне, т.е. ниже верхнего допустимого предела.

Когда папы не стало, в душе у Виталика поселилась чудовищная пустота. Я это видел лучше других. Казалось, ему незачем больше жить...

Роковые события ускорили последнюю, злокачественную фазу его болезни. 2 дня подряд Виталик таскал тяжеленную ограду на папину могилу, потом красил её под опасным "чернобыльским" солнцем.

Когда незадолго перед тем я носил неподъёмные секции вместе с ним и другими (ещё без наваренных профилей и наконечников), то остался без сил и "без позвоночника". Я просил брата "не надрываться", но сам буквально падал, и мои слова оставались пустой болтовнёй. Мой брат, несмотря на его страшный диагноз, с помощью неимоверных волевых усилий и на грани человеческих возможностей, работал над собой, чтобы не обременять других, и добился того, что был крепче, выносливей и сильнее меня, а я, после 1978 года сравнительно здоровый человек, не обладал пригодившейся бы в жизненных обстоятельствах физической силой. Точно так же я не был готов и к социальным усилиям - к жизненной выносливости, - и ему приходилось слишком многое брать на себя.

24 июня мне пришлось уехать в Минск, и Виталик с двумя помощниками носил секции и столбы через всё огромное кладбище (из мастерской к могиле), копал ямы и собирал ограду. К тому же был жаркий день, а у него итак уже началось обострение: 80 тысяч лейкоцитов! Как я ни спешил из Минска, я вошёл в троллейбус (горькое совпадение, ирония судьбы) уже вместе с ним. Не знаю, возможно, Виталик мог (с его организаторскими способностями) устроить всё как-то иначе, но подозреваю, что нечеловеческим напряжением он пытался выдавить из себя пустоту, оставшуюся после смерти отца.

На следующий день, Виталик, не отдохнув (с утра ходил с мамой на базар), отправился со мной красить ограду и цементировать столбы, и снова провёл на солнце много часов. У него обгорела шея: как на пляже. Трудно представить себе, какую дозу солнечного облучения он получил. А ведь при его заболевании - это смертельно...

На третий день, ужаснувшись тому, что произошло, я отправился красить ограду сам, без Виталика, преодолев свой панический комплекс. Но было уже слишком поздно... Легко заподозрить, что тот случай был только видимой вершиной айсберга. Можно представить себе, как беспощадно относился к себе Виталик у себя на работе, по-видимому, надрываясь и находясь под палящими лучами солнца не меньше, чем на кладбище.

Какова же должна быть жестокость беспощадной судьбы, чтоб именно на смертном одре получить известие, что ограда папиной могилы разбита, а памятник расколот вандалами (восстановлению не подлежит)! Кто бы ни устроил тогда погром на кладбище: этих подонков направляла воля дьявола. Как будто именно Люцифер поклялся уничтожить всё, что сделано руками Виталика.

Ещё одно трагическое событие наверняка ускорило развязку: неожиданная (можно сказать: скоропостижная) смерть Юры Блувала. Известный гомеопат (травник), Юра подбирал Виталику особые составы. Если мой брат уезжал на пару дней, или несколько раз подряд не принимал того, что назначал ему Блувал, в его состоянии наступало ухудшение. Составы из трав и растений готовила мама сама; иногда частично из запасов Юры, иногда полностью из того, что они с Виталиком сами собирали вместе с гомеопатом. В течение примерно последних 2 лет жизни Блувала мама готовила препараты исключительно из того, что собирала сама, докупая некоторые компоненты в аптеке.

Юра время от времени менял состав своих препаратов, в зависимости от состояния Виталика и анализов крови. С его уходом из жизни гибкость и эффективность гомеопатического лечения была потеряна, и, к тому же, только вера, энергия и внушения гомеопата могли заставить Виталика регулярно принимать эти снадобья.

Хотя в это трудно поверить (всё-таки разница в возрасте, близкая к 10 годам, и совершенно разные характеры): мы с братом виделись - без исключения \- каждый день. После того, как он женился во второй раз, он стал приходить ко мне гораздо реже, но я бывал у родителей один, с женой и детьми (или все вместе), не пропуская ни дня. Кроме того, мы обычно по нескольку раз в день общались по телефону. Однако в житейском плане я проявлял непростительную пассивность. В лучшем случае, оказывал чисто-механическую помощь: мог сбегать в магазин через дорогу за продуктами и (тоже через дорогу) в прачечную. Мы с Виталиком беседовали о литературе, об искусстве, о художниках и поэтах, о природных феноменах и научных загадках, о политике, но никогда о текущих делах, никогда "о жизни". Это с отцом он советовался, как лучше прибить панно в оформляемом им кафе, где взять ту или иную краску или материалы, у кого получить ту или иную консультацию или помощь - и отец всегда давал дельные указания. Моя же оторванность от реальной действительности, от повседневных дрязг и рутины лишала меня более тесной связи с Виталиком, в том числе и духовной.

Примерно с начала 1986 года огромная теплота наших с отношений (пусть наша любовь друг к другу не померкла, не выгорела) стала как бы покрываться остывающей коркой, таявшей иногда, когда на неё накатывали испепеляющие холод порывы. Трудно объяснить словами, чего именно ждал мой брат. Иллюстрацией этого неизъяснимого могла бы послужить моя последняя встреча с одним знаменитым артистом.

Со знаменитым актёром и бардом я сталкивался в Москве в начале 1970-х, когда сам был совсем ещё юным. Видимо, я чем-то запал ему в душу. Позже получал от него приветы, писал ему письма, дважды или трижды говорил с ним по телефону. Где-то в первой половине 1980-х он совершенно неожиданно заявился в мою питерскую обитель (я целой куче народу разослал свой ленинградский адрес), и с порога направился в туалет. (Отрабатывал архетип, репетировал роль, и с затаённой насмешкой (и расстёгнутой уже ширинкой) озорно изобразил глубокое разочарование, когда я робко указал ему на ремонт - рабочие только-только ушли на обед?).

Кто тянул меня за язык - я рад бы подбросить его, куда надо: благо, Жигуль во дворе, но (это промямлил) - машина чужая, и нет водительских прав. Не помню, что он ответил (и ответил ли), но я вызвался проводить его в общежитие, за углом, дверь в дверь.

То ли ему так хотелось из шалости прокатиться по Питеру на чужом автомобиле, то ли я не оправдал его надежд вообще, но он быстренько сбежал от меня вниз по лестнице... Из моей жизни...

Так я терял необыкновенных людей, ждавших от меня чего-то т а к о г о... и - разочаровывавшихся во мне...

Мне очень хотелось свозить Виталика за границу, и я повёз его в Польшу, тем более, что намеревался проверить его анализы крови в другой стране. Тогда он уже чувствовал себя очень плохо, и я предлагал пересмотреть наши планы. Но я должен был знать заранее, что Виталик ни за что не отступит от намеченного.

В Варшаве ему стало совсем худо, и я предлагал вернуться, но он об этом и слушать не хотел. Я советовал отказаться от всех дел; настаивал на походе в лабораторию (Гжегож и Моника всё устроили). Однако Виталик потащил меня на "толчок" - в бывшее предместье Прага: как я ни упирался. Он сказал, что останется дома, если я отправлюсь туда один. К сожалению, для меня придти на блошиный рынок в одиночестве было равносильно восхождению на эшафот. Не дожидаясь, пока я наберусь мужества, мой брат вышел за дверь, и мне пришлось вприпрыжку бежать за ним. Теперь уже никакими силами невозможно было заставить его повернуть назад.

Виталик достаточно зарабатывал в кооперативе, да и жадности в нём не было ни на грош. Весь смысл купли-продажи состоял в помощи мне оправдать деньги, которыми мама ссудила меня на поездку. И даже это не было самоцелью, а настоящая причина лежала глубже, в области дидактики: мой брат хотел преподать мне урок мужской ответственности, обязанности содержать семью и родителей, а не занимать у них... Он рисковал собой исключительно ради меня...

Целый день пришлось провести на солнце. По дороге домой мы валились с ног от усталости. Возможно, это стало последней каплей...

Мне всё-таки удалось затащить Виталика в лабораторию, и результат анализа меня ужаснул. Появились клетки, которых раньше не было. Уже месяца 3 я подозревал, что из бобруйской лаборатории выходят неправильные результаты. По симптомам, о которых я вычитал всё возможное, я сделал вывод, что врачи должны срочно сменить лечение на более агрессивное. А они ссылались на анализы крови, и говорили, что вот если анализы покажут... В тот период Или Палей (Гейкер), которая из врача-гематолога переквалифицировалась в лаборантку, возглавив гематологическую лабораторию (тоже весьма странная история), по-моему, не было; 2 лаборантки ушли в отпуск; кто-то их заменял.

По возвращению из Польши я побежал с варшавским анализом крови к Гринчук, но и её на месте не оказалось. Не помню уже - кто тогда её заменял. Врач на замене позвал ещё одного врача, и вместе они стали мне говорить, что не могут принимать на слово мой перевод, что я должен найти сертифицированного переводчика медицинской литературы. Это было совершенно нереально [ii]. Когда Виталик пришёл в поликлинику сам, они даже не назначили "внеочередной" анализ крови. И только когда через пару недель или через месяц появилась Гринчук или кто-то другой: мне сразу же поверили, и назначили новые препараты. Лаборатория тут же подтвердила то, что обнаружили в Польше. К тому моменту всё было гораздо страшней.

\- 6 -

Как видно из моего рассказа, против моего брата ощетинилась абсолютная метафизическая несправедливость, вышедшая за рамки земной допустимости. Такое архетипное зло возможно только на сцене, в романе, как фикция.

Невероятно светлая личность, Виталий - с его огромной любовью к людям, мягким юмором, обострённым чувством долга, невероятным мужеством и силой духа: столкнулась с немыслимой трагедией во всех областях жизни без исключения, словно нечто тёмное и потустороннее, на эзотерическом уровне поставило своей задачей доказать превосходство над Добром.

Смерть, упраздняющая границы добра и зла, цели и бесцельности, закона и беззакония: только она в мире людей заключает в себе то, с чем Виталик столкнулся до неё, по сю сторону, что по логике здравого смысла и всего человеческого опыта невозможно.

Зловещие события (и, возможно, искусственное происхождение) начала его смертельной болезни; саботаж его попыток овладения секретами изобразительного искусства; непризнание его огромного таланта и унижение его творческой гордости; разрушение всех его надежд; загадочные и необъяснимые нападения, избиения; трагедия в личной жизни; эгоизм друзей и их несоответствие широте натуры Виталика; тучки, омрачавшие взаимоотношения с близкими; гибель кооператива: детища его нечеловеческих усилий, интеллекта, ответственности, энергии... Это далеко не всё. Было многое другое.

Так, следует упомянуть изощрённую несправедливость ко мне, его брату, которую Виталик не просто остро переживал, но сам стал её косвенной жертвой. Признание моих способностей и достижений могло коренным образом изменить его жизнь. К тому времени, когда с ним случилось несчастье, мной уже были написаны сборники стихотворений и поэмы, рассказы и повести. Я сочинил несколько сонат для фортепиано, цикл фортепианных прелюдий и прелюдий для скрипки с фортепиано, ряд трио и квартетов, циклы фортепианных миниатюр, начал симфоническую поэму. Такие композиторы, как Рябов, Каретников, Балакаускас, Русин, Смольский, Семеняко, Генрих Вагнер, и другие рассмотрели в моих сочинениях известную печать таланта. Моя "лёгкая" инструментальная музыка и песни с расстояния времени видятся вполне адекватными той эпохе, и уж точно выше среднего уровня. Отсутствие даже крошечных публикаций (хотя бы в местной бобруйской газетёнке); неполучение консерваторского диплома; отсутствие собственного инструмента (синтезатора, усилителя, колонок...); постепенное исключение меня из бобруйской музыкальной среды; закрытие передо мной дверей всех залов и клубов; остракизм и преследования: всё это казнило не меня одного, но и моих близких...

Но и это ещё не всё. Помимо остракизма, бойкота, глумления и ненависти, которыми награждала меня бобруйская среда, на меня совершались регулярные нападения. Неоднократно пытались переехать машиной. Несколько раз поджигали почтовый ящик. В моё окно летели камни; однажды сломали входную дверь. Мой телефон систематически отключали, несмотря на регулярную оплату (ни разу не пропустил и не просрочил). Суммы коммунальных услуг и платы за телефон рутинно начисляли фантастические: приходилось постоянно их оспаривать и писать жалобы. Если я сдавал одежду в химчистку, её мне не возвращали, при том не собираясь скомпенсировать утерянное. Давление, которое оказывалось на меня по линии работы, не давало спокойно жить ни минуты. В некоторые периоды ситуация сгущалась настолько, что я не находил ничего лучшего, как на время уехать из Бобруйска, и неделями, а то и месяцами "сидел" в других городах. По той же причине (помимо стремления закрепиться в столице Беларуси) я работал на четверть ставки в двух местах в Минске, и каждую неделю проводил там по 2 или 3 дня.

Моему брату было отпущено трагически мало лет жизни, и нам оставалось не так много времени быть вдвоём. Мои вынужденные разъезды отнимали у нас эту итак мизерную крупицу общения. Сначала моя затянувшаяся учёба в музучилище; потом сессии в консерватории и в Институте Культуры; три поездки за границу. Ещё раньше: осень в санатории под Гомелем; учебный год (последние классы школы), проведенный в Москве; два лета в Гусе Железном близ Касимова; лето - вместе со Шлангом (Юрой Мищенко) - в Одессе; моя поездка по Грузии (2 месяца) с Мишей Куржаловым; недели, а то и месяцы в Санкт-Петербурге (Ленинграде), и (реже) в Москве; достаточно часто: недели в Гродно, Бресте, Вильнюсе; 2 месяца в Риге, на даче Любы в Дзинтари. И это далеко не полный перечень моих длительных или частых отлучек.

Последний год жизни Виталика превратился в настоящий кошмар пыток и мук. Никто не может даже представить себе, через что он прошёл. Удлинённая благодаря медицинским препаратам агония таких больных: то же распятие на кресте, только растянутое во времени. В его положении люди превращаются в сгусток страха и боли, ни на что больше не претендуют, не реагируют, кричат, стонут и плачут - но не Виталик. Его беспрецедентное мужество не имеет аналогов. Медсёстры говорили моей маме, что никогда не встречали в гематологическом отделении (где лежали умирающие) человека с такой силой духа. Он не только не потерял человеческий облик, но поначалу ещё работал из больницы для кооператива, рисовал, шутил с медсёстрами и врачами, оформлял огромную стенгазету гематологического отделения (!), делал записи в дневнике. В таком состоянии (!) он сдал на водительские права, изучил толстую книгу правил дорожного движения, брал курс вождения (в мае, в Бобруйске, за месяц до смерти!).

До последнего он держал в руках резиновый мячик и кистевой эспандер, чтобы разрабатывать руки; решал кроссворды, играл в шахматы и делал записи в дневнике. Он регулярно звонил друзьям, близким и родным, хотя для этого надо было идти на другой этаж клиники в телефон-автомат. Для этого мало железной воли; для этого нужно лучиться огромной любовью к людям. Виталик и был факелом такой любви: чистым источником любви и сострадания.

Сам я был совершенно пришиблен и подавлен трагедией брата; не мог ни работать, ни есть, ни спать. Отпросившись с работы или взяв справку у врача, я все дни и ночи просиживал в Минской клинике у постели Виталика, дремал там же, сидя на стуле; и выходил только на коридор. Но и то, как я раскис, и моё постоянное навязчивое дежурство в палате привели к тому, что Виталик еле сдерживался, чтобы не показать, что с трудом переносит моё присутствие. Тогда я подозревал лишь о том, что, разумеется, любой человек хочет побыть один, наедине с собой, и эта потребность иногда дороже всех остальных. Позже я догадался о большем. В глазах Виталика я выглядел прогульщиком и тунеядцем, устроившимся более комфортно, чем прочие в подобной ситуации. Он должен был считать, что я обязан взять себя в руки, продолжать работать, поддерживать финансовое положение семьи. Он, конечно, хотел, чтобы я находился рядом - может, без моей одержимой навязчивости, - но готов был отказаться от комфорта ухода и присутствия близкого человека (в его положении стоившего несоизмеримо больше) ради того, чтобы я изменился к лучшему.

Мы непростительно поздно узнали (и поверили в то), что лишь пересадка костного мозга может продлить жизнь Виталика. По трагическому сценарию судьбы, проводили такие операции только за границей. Одним из лучших в мире считался в этой области французский профессор, который буквально возвращал людей с того света. Я попытался сделать всё, что было в моих силах, чтобы обеспечить Виталику возможность выезда на лечение во Францию. Я прошёл обследование и сдал анализы в качестве потенциального донора. Правда, три месяца спустя обследование повторили: возможно, потому, что во время предварительной беседы (присутствовали зав. отделением Смирнова и профессор Иванов) подняли на поверхность то, что я перенёс болезнь Боткина. То ли моя кандидатура как донора действительно на время повисла в воздухе, то ли мне так показалось, но это могло негативно сказаться на моих усилиях во время пребывания во Франции. Моя нерешительность и робость в общении с людьми, неумение расставить точки над _i_ \- тому виной. Самобичевание в связи с неспособностью конкретно выяснить до отъезда, подхожу ли я в качестве донора, и полууверенность на переговорах могли негативно сказаться на результатах...

Если это была чистой воды трусость, то внутренняя неготовность признаться в ней хотя бы своему alter ego - ещё хуже, чем ситуационное малодушие... Возможно, именно эта внутренняя раздвоенность и привела к поражению во Франции, куда меня отправили мама и Виталик ради последней попытки добиться операции по пересадке костного мозга.

Не исключаю, что в известной степени (психологически) отправил я себя сам, позорно бежав от кошмара происходящего, и что отчасти мне просто нужно было оправдание-отговорка, чтобы перед мамой, женой и Виталиком помахать им, как индульгенцией. И, хотя надежды на то, что я там чего-либо добьюсь, не было почти никакой: они меня отпустили.

От кошмара бежать не удалось. С декабря по февраль любой из проведенных за границей дней был заполнен невыносимой тоской, горестными размышлениями и чувством безысходности. Никакие красоты Бельгии, Швейцарии и Германии не отвлекли от этого состояния. Прибыв на берега Сены без денег, без языка (французский в тех обстоятельствах не лез в голову), без связей, я начал с ночёвок на вокзалах, но через 2 недели уже играл в ресторане, подрабатывал в магазине, и помогал богатой старушке. Я обошёл "все" парижские благотворительные организации и фонды; все государственные органы, какие могли помочь; связался с богатыми филантропами; ездил в Марсель и Лион. Пытаясь забыться, не сойти с ума от мыслей об участи брата, я пытался писать в Париже повесть-трилогию и циклы стихов. Изучение языка продолжалось по ходу жизнедеятельности; в Лионе и Ницце я дал 4 сольных концерта: не на большой сцене, а в залах (почти клубных) средней руки, но концерты эти были платными.

Будучи отчасти не от мира сего, имея весьма смутное понятие о покупательной способности денег, я тратил огромные (как выяснилось потом) суммы на самые быстрые в мире поезда (курсировавшие между Парижем и Лионом), в наивной уверенности, что плачу за эквивалент советского "общего" вагона (места-то - сидячие). Я приобрёл в Париже самый дорогой проездной билет на все виды транспорта, его могли себе позволить разве что руководители отделений банков или главы департаментов. В Марселе и Ницце, а иногда и в Париже - в те дни, когда не питался в "Анастасии" (где играл и пел романсы) - я обедал в жутко дорогих местах, опять же наивно путая небольшие ресторанчики с забегаловками.

Не имея представления о средней стоимости жизни и жилья, и о том, какие суммы я зарабатывал (платили еженедельно), я всё время ютился у кого-то, стесняя хозяев, хотя мог за свои средства нормально жить в недорогой гостинице. Счастье, что люди, приютившие меня из жалости, оказались порядочными, ни разу не заглянув в битком набитую денежными знаками сумку. Мне сказочно везло и в том, что, разгуливая с этой сумкой по ночному Парижу, я не наткнулся на серьёзные неприятности.

Свою музыкальную деятельность в ресторане я исполнял на тройку с плюсом, и хозяин если держал меня не из жалости, то во всяком случае лишь потому, что не находилось другой кандидатуры. В магазине я допускал непростительные промашки и оплошности, и только в силу специфики моей помощи меня терпели. Отыграв 3 концерта, 4-й я провалил, пережив такой стресс, после которого несколько лет "не подходил к фортепиано" (точнее: не разучивал сольных произведений). Меня свели со столькими знаменитостями и деятелями культуры, скольких не бывает на самом популярном телешоу. Я бездарно профукал все открывшиеся через эти знакомства перспективы, хотя любое из них могло резко изменить мою жизнь. И самое главное: вопреки всем этим невероятным возможностям, я вернулся с пустыми руками, то есть без официального вызова Виталику на лечение, без документов организации доставки его во Францию.

Перед моим отъездом, Виталик сказал мне: "Не возвращайся. Проси политического убежища". Это было не ёрничанье, не скрытая укоризна, а одно из бесчисленных проявлений его беспредельной любви.

............

Разумеется, я не мог не вернуться, даже если бы не был женат. К тому моменту я иррационально растратил все деньги, включая те, что получил безвозмездно от благотворительных организаций и от своего лионского друга Реми, который сам жил в серьёзной нужде. Только за 2 дня до отъезда я выяснил, сколько стоит приличный синтезатор, и схватился за голову. Лишь тогда до меня дошло, как неразумно и позорно я себя вёл.

Находясь в крайне подавленном состоянии, я буквально накануне отбытия из Парижа (через Амстердам) спохватился, что у меня осталась известная сумма денег, которую незачем (или даже опасно) везти через границу. Уже не оставалось времени на возвращение денег Реми (хоть это был не заём, но безвозвратная помощь, моим долгом было её вернуть), на поиски подарков для мамы и Виталика, для жены и детей, и я решил истратить оставшиеся франки на какую-то одну ценную вещь. Вместо фотокамеры "Никон", которую я видел в витрине комиссионки на улице Фарбург, я взял в том же магазине, где сам подрабатывал, дорогущий проигрыватель компакт-дисков, оказавшийся к тому же (как потом выяснилось) с дефектом, и малюсенький радиоприёмник.

Нельзя думать без содрогания о том, что происходило с Виталиком в моё отсутствие, через какой ад он прошёл, когда меня не было рядом. В Париже передо мной открывался реальный шанс помочь ему и одновременно резко изменить свою собственную жизнь, но я упустил все возможности, не реализовал своих данных, своего творческого потенциала.

Лишь через год случайно открылось, что на 9-ю минскую клиническую больницу (на Виталика) из Франции прибывала виза для выезда на лечение, вместе с оплатой и планом доставки из Минска в Париж. Нам (Виталику и его близким) об этой визе ничего не сообщили, и мы могли о ней так никогда и не узнать. Когда знаменитый профессор говорил мне в Париже о том, что французская клиника нашла доноров, что они оформляют визу (о том же сообщил его референт, а также секретарь уважаемой благотворительной организации), только на руки эту визу я не получу: для меня это было равносильно отказу. Я по-ребячески не осмыслил, что на таком уровне подобные заявления без оснований не делаются. А всё потому, что сам вёл себя неадекватно и безответственно. Было бы по-другому - не махнул бы рукой, продолжал бы регулярно справляться по телефону о ходе процедуры доставки Виталика на лечение во Францию, и, вовремя узнав об отправке визы, пошёл бы в администрацию больницы. Но я ничего этого не сделал...

Это только сейчас я понимаю, что шансы на продление жизни Виталика к тому моменту были, вероятно, равны нулю, а его кончина на чужбине была бы ещё горше, ещё трагичней... Но это ни в коем случае меня не извиняет и не оправдывает.

\- 7 -

По сей день любая мысль, любое воспоминание о последних месяцах жизни Виталика причиняет невыносимую боль.

В самом противоборстве абсолютного Зла (Смерти) с Именем Добра (Жизни) скрывается эзотерический символ величайшей трагедии. Имя Виталий означает "Жизнь". (От латинского "Вита" - жизнь; и арамейского "Хаим" - жизнь).

Тысячу раз я собирался рассказать о грозных и загадочных явлениях, сопутствовавших кончине моего брата, но так никогда и не собрался. С тех пор, на протяжении десятилетий, сознание, защищая себя, строило непреодолимую стену между теми трагическими событиями - и памятью, заставляя забыть то, что вызывало дрожь. И теперь, впервые с 1990 года, решившись хотя бы мельком заглянуть в эту бездну, я обнаружил, что не в силах вспомнить ни одного из пугающих феноменов. Я не имею права фантазировать, придумывать "нечто подобное", даже чтобы заявить: вот, тогда произошло нечто из таких вот явлений. Единственное, что я знаю до сих пор, что те грозные знаки были явлениями более высокого порядка, чем простые совпадения, в которых мы видим знаки небес. Это было гораздо более явное аномальное нечто, чем даже то, что сам Виталик описал в своём дневнике после папиной смерти.

Когда Циля Палей с дрожью в голосе говорила о страшных клетках-мутантах в крови Виталика как о мыслящих существах, наделяя их "человеческими" эпитетами и содрогаясь от ужаса: это мог быть или намёк на искусственное происхождение его болезни, или на какую-то эзотерику, или на то и другое сразу. Но и это не относилось к тому разряду явлений, на которые я намекаю выше.

За 2 дня до смерти Виталик неожиданно появился дома, договорившись в больнице, приехал не на такси, не на машине, а на автобусе, не предупредив ни меня, ни маму. Закрывшись в своей комнате-спальне, он отодвинул тяжеленный шкаф, за которым прятал большую сумму денег: по-видимому, чтобы раздать тем, кому, он считал, был должен перед смертью (в том числе Наташе и Оле). Когда мы с мамой узнали, что он двигал шкаф, мы ужаснулись. Юра Зельдин, его мама, Роза Марголина, Гринчук, Палей и другие врачи, которым позже мама со слезами на глазах рассказывала об этом, ей не поверили. Но и это не относилось к тому разряду явлений, на которые я намекаю.

Не менее получаса я и медсестра сидели у кровати моего уже бездыханного брата, как будто неизвестная сила приковала нас к этому месту. Она продолжала держать Виталика за руку и рыдала, а я сидел без движения - как будто в глубоком ступоре. Через 15 минут после того, как Виталик перестал дышать и сердце его перестало биться, его ресницы дрогнули, из-под века его глаза скатилась крупная слеза. Но и это не относилось к тому порядку явлений, на которые я намекаю выше.

Мамы у постели умирающего Виталика не было, но она пришла за мной в больницу, потому что сам я идти не мог. В отделении все - медсёстры и врачи, и даже вспомогательный персонал - все рыдали, хотя насмотрелись всякого, и такая реакция не может считаться обыкновенной. Но и это не относилось к тому разряду явлений, на которые я намекаю выше.

Когда мы с мамой пришли к ней домой, обнаружилось, что часы-будильник в комнате Виталика (батарейку заменили 2 дня назад) остановились в ту же минуту - когда остановилось сердце Виталика. Ещё больше поразило то, что обе пары его наручных часов тоже остановились, показывая одно время с будильником. Ровно через сутки его наручные часы "Луч" вдруг снова пошли, и остановились через 5 месяцев, в воскресенье, 11 ноября 1990 года (жизнь Виталика оборвалась в субботу, 2 июня 1990 года). Ни замена батарейки, ни осмотр специалистом по ремонту электронных часов ни к чему ни привели, хотя часы были совсем новые. Но и это не относилось к тому порядку явлений, на которые я намекаю выше.

Как только я пытаюсь вспомнить, **что** именно должен вспомнить, какую-то дверцу в моём сознании словно что-то блокирует.

Я знаю только, что некоторые из тех грозных и необъяснимых явлений случались в последние месяцы жизни брата, другие: сразу после его кончины. Позже уже другой ряд явлений был связан с кладбищем и могилой Виталика.

После того, как моего брата не стало, аудиенция с внешним миром стала невыносима. Я пытался взять себя в руки, но мне не удавалось. За сутки я довёл себя до такого состояния, что не слышал, когда ко мне обращались; не реагировал на звуки и краски. Я провалился в какую-то чёрную дыру, похожую на сон, и, хоть меня тормошили: не могли разбудить.

Вот в каких обстоятельствах произошло ещё одно страшное событие: я не смог проводить Виталика в последний путь. Возможно, это идиотизм - исходя из обстоятельств - себя обвинять, но это тяжеленным грузом лежит и навсегда останется лежать на сердце.

Под тенью этой несмываемой вины я лично занялся заботами по установлению памятника на могиле брата и восстановлением разрушенного вандалами памятника отцу. Виталик итак сделал больше, чем ему было положено. И так получилось, что своими руками он поставил ограду на могилу самому себе!.. И красил её, и приводил в порядок площадку своими руками! Возможно, он даже чувствовал, что будет лежать за этой оградой, рядом с отцом... Что может быть трагичней?

И, наконец, самое последнее печальное обстоятельство: судьба не позволяет мне ухаживать за могилами отца и брата. До тех пор, пока была жива мать, она, пользуясь своим умением устраивать дела через друзей и знакомых, находила помощь, и площадка за оградой была всегда присмотрена. Раз в полгода мой дядя, папин брат, приезжал из Минска, чтобы убрать внутри и покрасить ограду. С тех пор, как он выехал на постоянное место жительства в Германию, даже этого делать больше некому.

В начале 2000-ных годов Женя Алмаев, бывший приятель Виталика и бывший работник возглавляемого моим братом кооператива, благороднейший человек, гениальный искусствовед и художник, добровольно взял на себя заботы по уходу за могилой. Но и его вскоре настигло непередаваемо жуткое несчастье.

Не имея контактов в Бобруйске, продолжая (через столько лет!) подвергаться остракизму, я не могу даже выяснить, в каком состоянии находится могила брата и отца.

В Канаде я невыездной, и, возможно, до конца своих дней не смогу покинуть пределы страны, ставшей моим последним пристанищем. В Монреале осталась ещё одна кровавая, трагическая отметка: могила моей матери, разделённой после смерти с мужем и сыном. Так сначала преждевременная смерть папы и Виталика разделила нас, любивших друг друга как никто, и вдобавок придавит своей гранитной плитой и посмертная участь.

\- 8 -

Трагическая доля постигла не только жизнь Виталика и его посмертный жребий, но и его художественные работы, в какие он вложил своё сердце, силы, весь свой ум, которые стоили ему столько крови и переживаний...

После того, как власти поставили ультиматум, и стало ясно, что выезд из страны неизбежен, я намеревался оставить большую часть работ моего брата (в основном из графики и живописи) в Бобруйске, и пытался договориться с его и моими приятелями. Но никто не пошёл навстречу, никто не помог. Тогда я понял, что всё придётся везти с собой: я не мог ничего из его работ бросить. Я снова обратился за помощью к бобруйским художникам и к Абраму Исааковичу Рабкину, потому что тогда был особенно непрактичным, неприспособленным человеком, и не имел представления, каким образом защитить в багаже и в ручной клади резьбу, инкрустации, живопись и графику брата. Но Рабкин смог придти только один раз, а больше никто не откликнулся, и мне пришлось взяться за дело самому. Я решил вставлять большого формата портреты карандашом и цветными мелками в картонные обложки, и, чтобы они не сдвинулись и не стёрлись в дороге, чуть-чуть промакнуть в уголках клеем... Один из моих приятелей, не художник, пришёл мне помочь. Он, чтобы приклеить поосновательней, "перевыполнил" план: намазал всю тыльную сторону нескольких работ, и приклеил эти листы к обложке. Я занимался другой частью работ, в другой комнате, и, когда увидел, что произошло, схватился за голову: но было поздно.

Когда Рабкин увидел, что случилось, он схватился за голову, и предупредил меня, что худшее ещё впереди: со временем клей потемнеет, и жёлтые пятна проступят на рисунках. Конечно, мне не следовало браться самому за это дело, а ждать его прихода. Но когда я попросил его помочь организовать фотографирование этих работ с хорошим качеством (пока клей не проступил), он, отнекиваясь, так и не подсказал и не помог.

Для того чтобы получить разрешение на вывоз работ, пришлось бесчисленное число раз ездить в Минск и в Москву, в особый комитет по вопросам отправки произведений искусства за границу при Министерстве Культуры, и каждый раз платить значительные суммы за аттестацию и печати. Поездки и доставка их частным транспортом стоили фантастических денег. А уж сколько я намучался: об этом вообще лучше не вспоминать. Никто из друзей Виталика или моих не пособил. Единственный, кто мне действительно помог: это Ваня Макеев, резчик по дереву и бас-гитарист. Он же смастерил исключительно прочный ящик примерно метр в ширину и чуть выше человеческого роста: для перевозки большого и среднего размера картин. Этот ящик он снабдил внутри креплениями для страховки разного размера работ, а снаружи обил его вокруг полосками железа. Кто мог предположить, что этот ящик в итоге окажется в Монреале, и что многие работы Виталика так и простоят в нём 2 десятка лет?

Кроме ящика, оказалось ещё 4 неподъёмных чемодана с блокнотами, рисунками, резьбой, живописью и графикой.

И всё это пришлось в итоге везти в Москву, потому что в Минске так и не дали окончательного разрешения на вывоз. И все бесчисленные поездки в столицу Беларуси, и все бессчётные деньги: всё это было зря. Мне пришлось таскать эти неподъёмные тяжести вдвоём с шофёром нанятой машины, человеком раза в два крупней и в несколько раз сильнее меня. Но моё желание не растерять ничего из художественного наследия брата было настолько всеохватывающим, что я двигал ящик и носил чемоданы почти на равных с шофёром.

После этого работам Виталика выпало пройти ещё через десятки таких приключений, переезжать из страны в страну, с места на место. Страна, куда нас доставили силой, против воли; страна, из которой забрали; страна, в какой не хотели давать вида на жительство... Я исколесил и облетел со своими близкими полмира, повсюду возя с собой, помимо работ Виталика, ещё десятки огромных баулов, чемоданов и ящиков со своим архивом рукописей, магнитофонных бабин, плёнок и негативов, нот, редких книг, фотографий, материалов, машинописными фолиантами моих собственных работ и нотными тетрадями моих музыкальных сочинений...

Для того чтобы описать, сколько усилий, времени, денег и нервов потребовалось для сохранения этих фондов, потребовалась бы целая книга.

Несколько раз я безуспешно пытался организовать выставки работ моего брата, возил их в разные места, снова мучился и надрывался.

Я обошёл целый ряд музеев, галерей, библиотек, домов искусства: в надежде, что где-нибудь согласятся поместить одну из его работ большого формата (их труднее всего перевозить и хранить). Наконец, отчаявшись, я стал просто раздавать их знакомым, но в самом начале этого этапа меня ждал самый неприятный сюрприз. Оказавшись в гостях у одного из тех, кому я подарил небольшую картину маслом, я увидел в углу то, что заставило моё сердце ёкнуть. Подаренный мной натюрморт валялся на полу; на нём стояла грязная обувь...

Шок, который я тогда испытал, не позволяет мне теперь раздаривать произведения Виталика бесплатно (разве что музею, библиотеке, школе, и т.д.), в надежде, что, заплатив хотя бы небольшие деньги, люди станут бережней относиться. Но за 20 лет я не продал ни одной его работы, что не удивительно, потому что в своей жизни я не смог продать ничего.

Только мама, пока у неё была энергия и силы, сумела бы организовать выставку или продажу работ, но трагические обстоятельства нашего бытия неизменно заслоняли от неё эту цель.

Всё, что я мог сделать: смастерить виртуальный музей моего брата - посвящённый ему вэб сайт. Но все любовно созданные мной страницы в Интернете, посвящённые Виталику, бесчисленное множество раз стирали, уничтожая память о нём и мой большой труд. Его страницы закрывали колба.нет, геоситиз, яху, и десятки других платных и бесплатных сервисов. Во многих случаях посвящённая ему виртуальная галерея-музей являлась частью страниц моего сайта, и это хотя бы что-то объясняет. Но в ряде случаев его страницы размещались отдельно от моих, и совершенно непонятно, кому могли они помешать или навредить.

В последний раз был уничтожен весь огромный сетевой портал артлаборатори.орг; и, вместе с ним: страницы, посвящённые Виталику. Среди прочих ресурсов его раздела был стёрт и его Дневник. Одновременно, при странных обстоятельствах, копия его Дневника буквально испарилась из моего компьютера; я не смог её отыскать также и на компакт-дисках. Рок продолжает преследовать память о Виталике, как он преследовал его самого при жизни.

Мне пришлось всё сканировать ещё раз, с самого начала, выполнить эту тяжёлую физически и психологически работу, вдвойне нелёгкую потому, что она была уже однажды проделана... Очень жаль комментарии: ведь я составлял их скрупулёзно, месяцами, и тогда, когда состояние моей памяти и общего здоровья было намного лучшим.

Я обращаюсь ко всем, кто знал Виталика, а также ко всем, кого потрясла его судьба, ко всем, кто видит в его творчестве незаурядный талант: ПОМОГИТЕ! Помогите местом в Интернете, чтобы сайт, посвящённый моему брату, не кочевал с одного бесплатного общественного сервера на другой. Помогите спасти и пристроить его работы. Помогите с уходом за его могилой, поскольку мне, по-видимому, никогда не выехать из Канады, и все мои связи в Бобруйске оборваны из-за несправедливого и неадекватного ко мне отношения. Помогите организовать хотя бы виртуальный музей, посвящённый моему брату. Самому необыкновенному человеку в моей жизни.

Лев Гунин

Монреаль, Май, 1996.

(Редакция 2010 г.)

=================================================================

 Аркадий Кавалерчик: тот самый, что с редким вероломством и коварством (после того, как я пощадил его, оказавшегося на земле и ошеломлённого) нанёс мне мощный удар, в результате которого я оказался в больнице с переломом носа и сотрясением мозга. Был мастером спорта по боксу. Внук раввина, Аркадий Кавалерчик служил в войсках МВД, был добровольным помощником милиции (и, вероятно, КГБ). Занимался подпольным (нелегальным) ремонтом и модификацией автомобилей и перепродажей украденных администрацией складов и гаражей запчастей. Остервенело преследовал меня уже после того, как я вышел из больницы; следил, угрожал, запугивал; несколько раз пытался сбить машиной. У Кавалерчика был очень похожий на него приятель ("двойник"), которого он отрядил следить за мной и действовать мне на нервы. В этой игре принимала участие подкупленная Кавалерчиком милиция.
 Часть сносок, размещённая в машинописной копии Дневника не внизу каждой страницы, а в конце всего текста, - утеряна, и теперь восстановить фамилию Саши-бас-гитариста почти невозможно. Этот молодой парнишка играл со мной и Махтюком, пару раз с Маратом, потом вместе со мной и со Шлангом (Юрой Мищенко).

 Выделенный текст определённо должен что-то означать.
 Тут не совсем ясное место (записанное то ли по сбивчивому рассказу Виталика, то ли эмоциональное волнение слушателя помешало восприятию рассказа). Значит ли это (раз один остался на лестнице), что бандитов было трое? Или их было всё-таки двое?

 Мой сосед по Первому Кооперативу, Зайцев Н. М., зав. гаражами, каким-то образом связанными с горкомом партии (горкомом КПСС (КПБ); член КПСС; похожий на персонажей артиста кино Моргунова (лысый, с вечным портфелем под мышкой, крупного телосложения; жена (бездетные) напоминала болонку). Мог быть связан с ГРУ и Моссадом. Жил во втором подъезде нашего трёхподъездного дома (Пролетарская, 25, кв. 39, тел. 7-42-58). Конфликтов с Зайцевыми у нас никогда не случалось. Питая необъяснимую личную симпатию к этому человеку, я никогда не обсуждал его с соседями. Злиться на меня или Виталика у Зайцева не было никакой причины.

 Не знать об этом могла бы разве что 60-тилетняя пенсионерка или иногородняя. Тут явно что-то, выпадающее из ряда обычных событий.
 Роберт: Сурган, Роберт Самуилович, человек "деревенского", но, возможно, смешанного (белорусско-еврейского?) происхождения - директор Глушанской музыкальной школы, где я работал. Оценку его роли в моей жизни можно дать не иначе, как двойственную.  
С одной стороны: держал меня на голодном пайке, вопреки законам и правилам забирая у меня часы (нагрузку) и передавая их Лиле Соломоновне Федюк (в девичестве Явна; это раввинская династия), по слухам: его любовнице (у меня оставалось не более полставки, что заставляло меня постоянно искать халтуры и подработки); хоть я и был нагружен меньше всех остальных членов учительского коллектива, Сурган, в угоду другим (укладывавшимся в 2-3 дня), составлял мне самое неудобное расписание, и я вынужден был приезжать 3-4 раза (а то и 5 раз) в неделю, тратить значительную сумму на пригородные автобусы и терять дополнительно уйму времени; других посылал на принудительные сельхозработы в рабочие, а меня в свободные от работы дни; заваливал меня по уши внеклассной работой. Он выполнял (в отношении меня) грязные поручения городских властей, районного ("сельского") Отдела Культуры, совершал провокации и почти диверсии, дважды потихоньку запирал меня в здании музыкальной школы, что дало возможность властям провести несанкционированный обыск в моей квартире, или (второй раз) могло изменить мою судьбу, воспрепятствовав назначенному свиданию; от имени Аркадия Кавалерчика предлагал мне забрать своё заявление из милиции, в обмен на безопасность и - дополнительно - известную сумму денег.  
С другой стороны: Сурган совершал это всё под давлением вышестоящих (или "форс-мажорных" обстоятельств). В жизни всё намного сложнее, чем на бумаге. Роберт не раз выгораживал меня перед начальством, не питал ко мне личной злобы. Он записывал мне отработанные часы в период, когда школьники (наши ученики) находились на сельхозработах. Прощал мне импульсивные действия и ошибки, за которые другой директор мог запросто уволить. Иногда отпускал меня раньше времени (если последняя группа, к примеру, не явилась из-за собрания в общеобразовательной школе), и делал мне всевозможные прочие поблажки. Все благородные поступки Роберта (так же, как и его несправедливые (с моей точки зрения) поступки) трудно перечислить. Однажды я не успел убрать со своего учительского стола черновик списка высших партийных работников города, с адресами и телефонами, и Роберт его увидел, но не конфисковал, не донёс, а только предупредил, чтобы в его школе он его больше не видел. Его тайную симпатию - и то, что в моём конфликте с властями он на моей стороне - я ощущал постоянно. Сурган, безусловно, был **личностью** , и это самое важное. (Да, личностью авантюрного склада; выпивоха, но умел сочувствовать и прощать).  
Что касается избиения, мне казалось, что оно имело какое-то отношение ко мне. То, что он занимался (как в песне поётся) тёмными делами: было известно определённому кругу лиц (а мне: более других, что провоцировало мои беспочвенные опасения (см. в основном тексте). То, что он неумеренно выпивал: тоже не было тайной. Но его избили на самом пике кластера провокаций против меня и моего окружения, а это слишком гладко ложится в общую направленность тогдашних событий. Сурган: бывший руководитель художественной самодеятельности бобруйского мясокомбината, бывший преподаватель СШ (средней школы) № 20, и примерно с 1980 года директор музыкальной школы в городском посёлке Глуша Бобруйского района.

 Кошкин, Сергей: профессиональный музыкант, окончил музучилище и институт культуры; хороший саксофонист, неплохой клавишник. Художественный руководитель в клубе стройтреста №22 (в здании полуразрушенного католического собора (костёла) по Октябрьской, рядом с Пролетарской (т.е. напротив торца моего дома), у знаменитого Силивончика В. (директора клуба). Мой достаточно близкий приятель. Личность с большими амбициями; несколько раз периодически сталкивался / пересекался с КГБ; свою профессиональную половинчатость мог теоретически компенсировать почти любой ценой, хотя по натуре

человек добрый, слабый и пугливый, в чём-то благородный; примерно 1957-1958 г. р.

 Бабицкий: Бабицкий Григорий И. ("еврейского" происхождения) - бывший руководитель оркестра

ресторана "Березина" и бригадир городского предприятия "Бытуслуги", член КПСС, а позже зав. столовой

з-да Ленина; аферист, проходимец, фарцовщик, не исключено - стукач; примерно 1929 г. р. Адрес: Ульянова, 30, кв. 94, тел. 3-02-94.

 Кавалерчик (см. выше) тоже разъезжал на машинах со сменными номерами.

 Белла Аркадьевна Цалкина - преподавательница фортепиано и завуч Глушанской ДМШ Бобруйского района, заместитель Роберта. При всех её недостатках и желании "поставить себя", Белла была неплохим человеком. Привлекательная молодая особа, старательный педагог, принципиальный завуч, не страшащийся работы, она находилась со мной, скорее, в дружеских отношениях, а иногда приглашала к себе домой.

 Горовой Я. М., племянник Горового Л. П., дядя Беллы Цалкиной, адвокат, К. Маркса, 110, кв. 2, тел. 7-32-16; Горовой Л. П., дядя Горового Я. М. , работник прокуратуры, член КПСС, Интернациональная, 58, кв. 19, тел. 7-59-65.

 Виктор Алексеевич Крупнов: преподаватель баяна в Глушанской ДМШ Бобруйского района. Хитроватый и авантюрный дядька, слегка ленивый халявщик, но в принципе нормальный человек, лояльный, не стукач и не предатель; относился ко мне по-дружески. Владелец персональной машины.
 Позже оказалось, что избившие Роберта были из Тирасполя (одного из самых криминализированных городов СССР), где проживал брат Кавалерчика, Марат Кавалерчик.

 От язвы не лечили, но зато почему-то делали уколы кардиомина.

 В отличие от Вовы Купервассера, который считал срочную (обязательную, по призыву) службу катастрофой для всех творческих планов и своей харизматической индивидуальности, или Миши Куржалова, который панически боялся армии, Виталик был внутренне готов к призыву и с возмущением отвергал всю мою агитацию. Но с 1979-го года в армии, на срочной службе, стали погибать парни моего круга и ребята из окружения Виталика. К началу 1981 г. 11 семей получили из армии трупы сыновей, братьев, внуков, племянников... Тела погибших прибывали в цинковых гробах, открывать которые, а тем более производить вскрытие запрещалось. По официальной версии: все умирали от естественных причин (инфекция, простуда, и т.п.), но если так, то почему хоронили под надзором армейских чиновников и под охраной солдат, почему запрещали открывать гроб, производить вскрытие? И почему смерть стала косить в армии исключительно представителей двух узких групп молодёжи (из 2-х с лишним десятков молодых людей за один год почти половину)? Но и это ещё не всё. Несколько других членов нашего круга освободились от армии досрочно, и вернулись в Бобруйск калеками. В начале 1981 г. призыв Виталика на срочную службу стал восприниматься в нашей семье как смертный приговор, и тогда же в его сознании произошёл коренной сдвиг в связи с (немотивированными!) дикими преследованиями по линии военкомата. Кроме того, с декабря или января 1981 г. у него стали проявляться странные невротические состояния: неконтролируемый истерический смех, дрожание рук, общая дрожь тела (как на ветру или на морозе), бессонница, галлюцинации. В таком состоянии идти на службу при нараставшей в советской армии жестокости командиров и дедовщине представлялось фатальным.

 Жаль, что в моих записях не уточняется, были ли это ощущения общего характера, или местные ощущения, затрагивающие сгиб локтя и вену.

 Петруша.

 Эти ампулы прислали Мопсикам из Израиля. А было ли в этих ампулах то, что должно было быть, и не стали ли они тем, что окончательно привело к миелолейкозу? Странным образом, в моих записях я не обнаружил, что это было за лекарство. В эпикризе оно не указано.

 Изгур 3иновий Самуилович (?), главврач психоневрологического диспансера и (одновременно) психиатрического отделения городской больницы им. Морзона (адрес: Каменского, 39, кв. 81, тел. 7-62-97, или (и) 7-66-17).

 Иными словами: по-видимому, эта машина стояла в нескольких метрах от остановки автобуса на Пролетарской или троллейбуса на Советской, и в момент моего прибытия в больницу в районе БШК (совсем другой конец города) оказывалась уже там. В том, что это была не похожая, а именно та самая машина, не стоит сомневаться. Раз я так написал в своём дневника: значит, на то были конкретные основания (особая примета).

 По-видимому, имеется в виду троллейбус номер 9.

 Но и это не могло бы объяснить противоречия между результатом анализа крови - в норме - при выписке из Морзоновской больницы 16 мая 1981 г. (7 с половиной тыс. лейкоцитов) - и анализом крови при поступление в больницу Скорой Помощи - БШК (13 тыс. лейкоцитов). Поражает, что на фоне устойчивого повышения лейкоцитов ни разу (вплоть до выписки из больницы "БШК", когда было уже 23 тыс. лейкоцитов) не делали развёрнутый анализ крови, ограничиваясь общими (гемоглобин, РОЭ, лейкоциты ( _и всё_ ).

 Игорь Пучинский: друг и ровесник Виталика и мой близкий приятель; фельдшер по профессии, обладал знаниями блестящего врача.

 Ещё до осмотра.

 Герек и Юрэк Барковские: члены рок-группы, которой руководили мы со Шлангом (Мищенко Юрием). Гера играл на барабанах и был лидирующим вокалистом, Юра на бас-гитаре.  
Их ближайшие родственники являлись членами одного из самых влиятельных в городе кланов:  
Барковский А. В. - мастер цеха озеленения БШК, член КПСС (50 лет ВЛКСМ, 21, кв. 76, тел. 3-34-76); Барковский Александр Михайлович - директор ф-ки им. Халтурина, депутат горсовета, член КПСС, 1946 г.р. (Социалистическая, 139, кв. 54, тел. 7-24-48); Барковский Анатолий Юлианович - начальник смены автоколонны 2410 (по ряду данных - член КПСС); Барковский В. Е. - ответственный работник, член КПСС (Ульянова, 24, кв. 16, тел. 3-01-16); Барковский Николай Константинович - директор з-да древесноволокнистых плит производственного объединения "Фандок", член КПСС, депутат горсовета; Барковская А. А. - массажистка санатория, депутат, член КПСС; Барковская Светлана Михайловна - директор Дворца Бракосочетания, депутат горсовета, член КПСС, 1946 г.р.; Барковский Р. Л. (вероятно: отец братьев Барковских; прежний адрес и тел. - Мясникова, 50, 7-74-93): руководящий работник, парторг Фандока, член КПСС.  
В ближайшие годы братья Барковские сделали неплохую карьеру, заняв весьма видные места в городской иерархии: Барковский Герман Романович - начальник цеха озеленения БШК, музыкант ресторана "Бобруйск", член КПСС, 1960 г. р.; его брат-близнец (Юрий Романович): начальник цеха на другом предприятии, музыкант ресторана "Юбилейный" (адрес Барковских после переезда с Мясникова: Жуковского, 34а, тел. 7-58-29).

 Мисс Мэпл: персонаж (главная героиня) детективных романов английской писательницы Агаты Кристи. Шерлок Холмс в юбке.
 Люба Калбанова, в девичестве Маханик. В то время была женой видного партийного функционера, имела (по партийной линии) новую эксклюзивную квартиру в одном из престижных районов Риги, и (партийную) дачу в Юрмале (Дзинтари). Родители Любы (родная сестра моей мамы, Мария Маханик, и её муж) жили в Касимове, небольшом старинном городке Рязанской области; сама окончила химический техникум у нас, в Бобруйске, и потом химический факультет университета в Риге.

 Валера Шумский: мой бывший одноклассник и близкий приятель. Не раз выручал меня из щекотливых ситуаций. Был в своё время чемпионом Европы по плаванию среди юниоров (третье место). Атлет, "качёк" (культурист) и "драчун", участвовал в групповых потасовках.

 Игорь Никулин: талантливый музыкант-теоретик; мой близкий приятель. Учился вместе со мной в музыкальном училище в Новополоцке. Вместе со своей женой, Тамарой (скрипачкой), исполнил и записал цикл моих прелюдий для фортепиано. Перезванивался и переписывался со мной многие годы. Интересовался древней историей Полоцка; собирал сведения о разрушенных или нивелированных православных храмах. Был настроен если не оппозиционно, то весьма критически по отношению к советской власти.

 Физкультурно-оздоровительный Комплекс. Администрация ФОКа имела несколько физкультурных залов (и получила доступ к нескольким другим), в числе которых тот, что находится в здании бывшей "хоральной" синагоги на углу улиц Социалистической и Бахарова. Софа работала на ФОКе аккомпаниатором (пианисткой).

 Будучи "неудобной" для меня со стороны "мелочной составляющей" моей натуры, Софа на самом деле была нашим с Виталиком ангелом-хранителем. Тогда, ослеплённый своей виной перед ней, я видел исключительно лишь этот мотив её стремления устроить Виталика художником на ФОК. Теперь я уверен, что, зная о неприятностях моего брата на заводе им. Ленина, она делала всё возможное, чтобы вызволить его оттуда переводом на другую работу (до ФОКа (возможно; не помню, когда точно Софа стала там работать) и ещё до трагических событий новогодней ночи 1980-1981 г. и последовавших за ней других она пробовала устроить Виталика в другие места). Более того, зная о её невероятной интуиции, можно предположить, что она предчувствовала фатум, обрёкший Виталика, и пыталась (интуитивно) изменить его судьбу. Если бы устройство на ФОК или в другое место увенчалось успехом, то, может быть, ничего трагического с моим братом бы не произошло. С одной стороны: я не отговаривал Виталика, с другой - не настаивал; но не думаю, что это могло иметь решающее значение. Администрация ФОКа являлась звеном той же самой структуры, что и цеховая элита на машиностроительном заводе. Даже номинально есть сходство: ФОК занимал здание бывшей синагоги, а завод им. Ленина в городе прозвали (из-за "национального" состава") "синагогой". Возможно, именно поэтому Виталика ни за что не приняли бы на работу на ФОК, даже если бы мы приложили к тому максимум усилий (папа своё влияние и авторитет, мама - свои связи). Когда ему позвонили придти в отдел кадров - оформляться на ФОК, и он туда пришёл, ему сказали, что "ошиблись".

 Миша Аксельрод: талантливый бобруйский поэт, один из моих близких друзей. Он же: Михаил Печальный. Позже женился на девушке из нашей среды, знакомой Мони (Миши Куржалова), Лары Медведевой и других: Миле Каган. Инженер по профессии, Миша реально преследовался властями, был уволен с работы за свои взгляды и намерение эмигрировать.

 Смотрите другие примечания (выше) о Славе Моисеевне Кустанович.

 В Детской Спортивной Школе.

 На самом деле: в первых числах февраля. Кроме того, позже выяснилось, что он был не единственным.

 19 тысяч.

 Мама отрицает это, и, учитывая мамину точную, почти феноменальную память: так оно и есть.

 Позже я специально это проверил. Выяснилось, что Кустанович говорила неправду.

 Это тоже неверно.

 Интонации в её голосе (когда она об этом рассказывала) много месяцев "стояли у меня в ушах", и я пришёл к выводу, что её уход из поликлиники и переход врачом на стадион связан именно с событиями вокруг начала болезни Виталика.
 Намерение спихнуть свою вину на лабораторию: только один, самый поверхностный слой смыслов, зашифрованных в её словах. Фактически же, заговорив об этом, она косвенно признаёт, что не была тогда в отпуске. И записи в истории болезни, и добытые мной сведения: всё указывает на то же самое.

 Я (возможно напрасно) считал, что "хуже" уже не может быть.

 По-моему, её зовут Фаня; она родственница Каганов, соседей подо мной.

 Это был долгий процесс.

 Толик Симановский: администратор и художественный директор рок-группы под руководством Миши Карасёва (Карася). Неординарная личность, эрудит, интеллектуал; пишет стихи, прекрасно знает литературу, философию, историю живописи, музыку. Состоит на учёте в КГБ, куда его вызывали на допросы. К счастью, допросы не имели фатальных последствий.

 Софа Шейн (в девичестве Зархина): близкая подруга моей мамы, знакомая с ней ещё с довоенных лет (со школы). Зархины (Шейны) жили точно напротив моей бабушки Фаины (на противоположной стороне Чонгарской), в большом и добротном собственном доме. (Шейн С. М., Чонгарская, 18, тел. 7-55-12). У них был обширный и очень ухоженный двор с подсобными постройками и сараями. После примерно 1959 года мы тоже жили у бабушки. Тётя Софа была спасительницей бабушки (у которой развилось онкологическое заболевание) и мамы. Когда Софа стала работать в Онкологическом Диспансере, на углу Пушкинской и Бахарова (Шоссейной) - недалеко от нашего дома по Чангарской, - бабушка там лежала несколько раз, проходила обследования, и мама тоже проходила обследования там. Я дружил с сыновьями тёти Софы, Фимой и Лёвой, и мама всегда поддерживала с Зархиными (Шейнами) тесные отношения.

 Иля Палей (по мужу Гейкер): близкая подруга мамы, знакомая с ней ещё с довоенных времён (со школы). Она была женой Ефима Гейкера, маминого соученика, бессменного зам. редактора центральной бобруйской газеты Камунiст. Это придавало ей особый вес, но одновременно делало уязвимой и подвластной диктату властей. Хоть и жена Гейкера, сама она была честным и порядочным человеком, и прекрасным врачом. Если бы к Виталику пригласили консультанта-гематолога, это могла быть только она, и вот ещё одна, дополнительная причина, по которой медицинские власти города скрывали от нас анализы крови Виталика и возможное подозрение на изрядную дозу радиации (облучения). Жена ведущего фотографа города и бывшая сотрудница прокуратуры (секретарь, следователь, и на короткое время зам. прокурора области), мама оставалась на виду, и о её близкой дружбе с Палей знали.
 Предательский, коварный удар нанёс мне Аркадиий Кавалерчик, известный среди бобруйских евреев делец и нелегальный предприниматель. Будучи автомехаником, Кавалерчик сам работал шофёром на торговой базе, широко использовал в личных целях казённые машины и гаражи, хорошо зарабатывал на подпольном ремонте частного автотранспорта и перекупке-перепродаже запчастей. (Дополнительно см. комментарий № 1). Кавалерчик был официально связан с милицией (был дружинником и (плюс к тому) добровольным помощником, используя это в личных корыстных целях), а во время срочной службы в армии (по призыву) служил в частях МВД (охранял заключённых). Таким образом, его формальная связь с милицией и КГБ (служба в частях МВД, неминуемо предполагающая какие-то пересечения с КГБ): реальный факт. Странно, что такой человек, как Аркадий Кавалерчик, не верящий ни в какого бога и крайне далёкий от религии, общался с членами полузапрещённой еврейской религиозной общины, и даже сношался с известным раввином из Москвы. Его брат уехал в Тирасполь, криминальную столицу Молдавии, где занимался какими-то тёмными делами, вовлекая в них и Аркадия. Марат (брат Аркадия) хорошо знал Роберта Сургана (директора музыкальной школы, где я работаю). Последний был избит через 2 года каким-то выродками из Тирасполя (что наводит на размышления). Кавалерчик был мастером спорта по боксу. Когда он напал на меня, я выиграл дуэль, наградив его паденьем, и мог тогда его (оглушённого, дезориентированного) пинать ногами, "вырубив" в целях самообороны, однако, не сделал этого в знак примирения. А он "в знак благодарности" предательски-подло нанёс мне страшный удар (если не кастетом, то - специально носимым для этой цели - массивным кольцом-печаткой). (Хирург в больнице тоже сказал, что удар был нанесён не "голой рукой", а каким-то твёрдым предметом). Из-за полученного сотрясения какие-то детали могли исчезнуть из моей памяти, но мне всегда казалось, что во время стычки Марат Кавалерчик (который вышел из машины в центре города) каким-то образом оказался там же и прятался за деревом, в момент рокового удара упредив мою реакцию и подставив меня под кулак Аркадия. В этом деле оказалось слишком много кричаще подозрительных совпадений (начиная с того, что родители Кавалерчика работали с моим отцом (в фотолаборатории), кончая тем, что, когда Лёня Фишман, муж моей троюродной сестры Люси, неожиданно пригласил меня в кинотеатр "Победа" на совершенно блеклый фильм - в зале сидел Аркадий Кавалерчик). См. также примечания 1, 7, 10, 13.

 См. примечание 47.

 Речь идёт о районе Фандока (деревообрабатывающего комбината).

 В тот период Коля играл у нас со Шлангом (Мищенко Юрой) на барабанах. Он не только жил в районе Фандока (в "фандоковских" домах), но и работал на Фандоке, с которым был связан и его отец.
 Клан Барковских был тесно связан с Фандоком: смотрите примечание 25.

i Февраль, 1981. Находился в больнице примерно с 12 февраля по 28-е.
ii Направила **не** Кустанович.

СОБЫТИЯ НА НОВЫЙ ГОД 1980 – 1981

(экстракт из дневниковых записей (Льва Гунина) (конец декабря – начало января)

Когда я спросил шефа, точно ли меня посылают на курсы, он мне ничего не ответил, бросив только "пошлют, так пошлют". Я спросил, когда мне, в таком случае, придти за командировкой; он также уклонился от ответа. Сурган, Роберт Самуилович, мой директор, взял на себя роль посредника, по просьбе Кавалерчика (который предлагал мне огромную взятку, в обмен на закрытие уголовного дела и на мой отказ от попыток довести дело до суда), а до случая с Кавалерчиком относился ко мне жёстко (иногда просто терроризировал меня), - однако, **в н е ш н е** незадолго до избиения стал "мягким", и оставался уже таким. Так вот, он просто заметил, что курсы с первого числа - а это приходится на субботу, но, хоть там, в Минске, вряд ли в этот день кто-то будет, я должен всё равно ехать. По его тону я понял, что либо он боится, что я найду способ уклониться от курсов [если буду знать заранее наверняка], и тогда ему придётся послать Лилю, или что-то тут затевается...

Не горя желанием ехать на курсы, а имея желание сидеть дома и заниматься, я "садил" на телефон брата, друзей или соседей - чтобы, если будут звонить Роберт или просто из отдела Культуры, сказали, что меня нет дома. Позвонил один из членов "бригады", одной из трёх, с которыми я занимаюсь, спрашивая, когда репетиция. Они все играют от районного отдела культуры. Затем он сказал: "Передаю трубку", - и я услышал голос секретаря отдела культуры, которая стала говорить о командировке. Я бросил трубку. По шуму в трубке и голосам я понял, что того парня завели в кабинет зав. отделом культуры (а репетируют они в совсем другом здании, за квартал отсюда, т. е. от отдела культуры, который в здании райисполкома, где они никогда не бывают), использовали его как приманку. Поэтому я понял, что тут затевается какой-то весьма серьёзный вариант.

**31 декабря 1980 - 1 января 1981 г.**

В пять часов вечера я был в клубе Фандока. Интуиция подсказывала мне какую-то катастрофу. Мной овладела такая тоска, какая бывает, когда душа расстаётся с телом. Я подумал, что, может, это предчувствие того, что дома что-то не в порядке: мама себя плохо чувствовала в эти дни.

Когда я вошёл в нашу репетиционную комнату, там были Коля, браться Борковские. Вернее, сначала я начал настраивать фортепиано в зале танцев. В это время Коля с Борковскими носили аппаратуру. Виталик с Эммой и Леной должны были подойти к полседьмому, и я сказал, что, если их откажутся впустить, чтобы они не уходили, так как я примерно к этому времени подойду к двери.

стр. 49

Нужно подробнее написать об Эмме и Лене. Дело в том, что в субботу и воскресенье я заменял Наума-саксафониста в клубе Ж.-Д., где играют Марат и Хурсан - бывшие моими главными поверенными во время моей тяжбы с Кавалерчиком. За неделю до этого, когда я играл в Первой школе - что я сделал ради Саши - бас-гитариста, - в школу пришёл Андрей, и предложил мне пойти с ним в клуб Ж.-Д. - послушать, как они играют. Я пошёл к ним. Все - Марат, Хурсан, Андрей и Наум - были простужены: видимо, грипп, и они заразились друг от друга. Больше других выглядели больными Марат и Наум. Наум еле сидел. Но мне кажется - он, почему-то, ещё и разыгрывал "смертельную болезнь". И, вообще, что-то его передо мной "грызло". Дело в том, что я как-то говорил Марату, что, если будет возможность, я иду к ним органистом (это было ещё до того, как они пригласили Наума). Может быть, это дошло до Наума. И, может быть, он чувствовал себя как-то "не в своей тарелке" и от того, что я играл с ними со всеми, и с ними в самых лучших отношениях, а он пришёл туда как бы "со стороны". Итак, он как будто тяготился, был обеспокоен, волновался. Я тогда этого всего не подмечал, а лишь потом - вспоминая. Тогда же, видя, что он еле сидит, я предложил поиграть что-нибудь вместо него. Сначала он отказался. Однако, потом сам просил меня об этом.

На следующей неделе Марат позвонил и спросил, смогу ли я отыграть с ними вместо Наума, которому надо на субботу уехать в Минск. Я сказал, что отыграю, что смогу. Должен был уехать в Москву и Андрей, и звонил мне, чтобы я попросил Колю его заменить. До субботы у нас [и в клубе Ж.-Д., и со Шлангом, на Фандоке; постредакционное примечание] сорвались две репетиции. Из-за того, что я сначала думал ехать в Минск, а Саша в моё предполагающееся отсутствие не пришёл, а затем ещё по какой-то причине. В субботу Юра работал - и мог придти на репетицию только вечером. К Коле я заходил - и предлагал ему поиграть на замене, сказав, чтобы он в девять часов утра назавтра мне позвонил. Однако, он не позвонил.

Итак, в субботу я (Виталик тоже со мной) поехал в клуб Ж.-Д. Когда мы приехали, никого ещё не было. Клуб был закрыт. Потом подошёл Марат. Я был обеспокоен тем, что мы не договорились с Юрой конкретно, когда репетиция, и что не звонил Саша, с которым в школе мы должны были - уже все вместе - отыграть ещё один вечер, планировавшийся генеральной репетицией; настроение моё было каким-то неопределённо-непостоянным. Когда подошёл Марат, он послал Иванова \- мальчика лет тринадцати, вечно крутившегося в клубе, околачивавшегося возле музыкантов и помогавшего носить аппаратуру - сбегать к одной из работниц клуба за ключом (от клуба). Её не было дома, или ключей у неё не было - не помню. Однако, вскоре пришла другая - по-моему, директор клуба - и открыла.

Все знали - с моих слов, - что я нахожусь в Минске, и в

стр. 50

Бобруйск приезжаю на два-три дня в неделю.

Первое отделение мы отыграли отлично. Я был на высоте. Все смотрели на меня и чувствовали, что ансамбль "зазвучал". Была здесь, в клубе, и Света Чижикова, ученица десятого класса первой школы (а там учились в прошлом году последний, выпускной, учебный год, и Саша, и Андрей: это была **и х** школа), которую Саша предлагал мне как солистку (она пела с нами на вечере), но которая, оказалось, хоть и с отличными вокальными данными, но сильно фальшивит, и которая, оказалось, поёт в Ж.-Д., и, в общем, хотела себя как-то поставить, что ли - непонятно - потому что соглашалась идти солисткой к нам, но в бригаде Марата с Хурсаном занимала своё место, и отлично с ними "спелась". Я сам в перерыве сказал Марату, что мы начали "за здравие". Были там и Лена с Эммой - две девочки, которые казались завсегдательницами этого клуба, были знакомы с ребятами из ансамбля, крутились возле музыкантов, и, после того, как все разошлись, остались в клубе (мы уже носили аппаратуру), а потом куда-то пропали: наверно, отправились в гардероб. Я помню, что перекинулся с ними двумя-тремя фразами также и Хурсан (по-моему), а вторая солистка ансамбля стояла с ними.

Когда мы вышли все вместе и проходили мимо магазина, они стояли там и смотрели в витрину. Позы их были наиграны: было ясно - и я понимал, и, наверное, все видели, - что они нас ждали. Моё следующее действие психологически понятно и вдвойне закономерней оттого, что я был новым, даже случайным лицом в ансамбле. "А вы не бойтесь одни идти домой?" - бросил я полунаигранно, в тон их позам и жеманности этого их перемигивания перед витриной. Однако я не претендовал ни на одну, ни на другую. Хурсан, который вышел с не одетым на голову капюшоном, сказал Эмме, которая красивая девочка, красивее Лены: "Дай мне свою шапочку, а то мне холодно" (а Эмма крутила свою шапочку в руках), и начал, натянув шапочку на голову и шагая рядом с её владелицей, что-то ещё той полушутя говорить. Девочки стали поправлять ему шапочку на голове, причём, в глазах у Лены и в её движениях отразилось что-то такое, что выдавало её разочарование тем, что Хурсан увлёкся более красивой Эммой; и тогда Хурсан, как истинный джентльмен (и, вообще, мягкий, незлобивый, обаятельный парень) - намеренно предпочёл Лену, взял её под руку, что-то сказал ей, и пошёл с ней, но сделал это непринуждённо, как будто так и надо.

Я шёл отдельно. Андрей рядом с Чижиковой, и было видно, что это ему приятно. Я не помню, был ли кто-нибудь с Эммой, а если да, то Виталик или Марат - не припомню. По дороге я разглагольствовал о нашей группе, о том, что теперь "надо делать" - и так далее. И знаю, что выпустил из памяти какой-то очень важный момент, но какой именно? На Урицкого мы расстались. Виталику с Хурсаном в один двор, а они ещё, к тому же, вызвались провожать девочек. Хотя, нет, ошибаюсь. Это было в пят-

стр. 51

ницу, неделю назад, когда случилось аналогичная ситуация, но тогда Эммы с Леной с нами ещё не было, а все пошли провожать Свету.

В субботу, через неделю, то есть, именно в "этот" (описываемый) раз, мы тоже пошли пешком, но на троллейбус - помню, через базар. Я и здесь что-то важное упускаю, но помню, что в троллейбусе мы ехали сидя, и что я говорил с Хурсаном о записывающем устройстве. Помню ещё, что в троллейбусе сидел очень знакомый наглядно молодой человек и с вниманием прислушивался к разговору. Я говорил, что запись - очень благодарный труд, и что многие популярные группы переходят, в основном, на работу для звукозаписи. Я связывал эту тенденцию с кризисом - в общем - театра, аудиторской деятельности, говорил о вытеснении кино телевидением, пластинками и магнитофонной записью - непосредственного общения с аудиторией. Хурсан заметил ещё тогда, что хорошее двенадцатиканальное записывающее устройство стоит две тысячи рублей, и я вышел из троллейбуса.

По пути домой я не заметил ничего странного, но во дворе дежурил "Газик", и стояла ещё одна машина - жёлтые "Жигули" с включёнными фарами.

Марат и Хурсан несколько раз у меня спрашивали, смогу ли я заменить Наума, если он не приедёт.

В воскресенье был критический день. [На Фандоке, в группе Шланга; постредакционное примечание.] Близился огонёк, а мы ещё не всю программу сделали, и, вообще, всё было "сыро". Юра сказал, что днём собраться не сможем (или же я днём подъезжал в клуб - и там никого не было: не помню), а Коле, как и всем, я объяснил, заходя к нему, насчёт замены: что у меня сейчас совсем нет денег, и что я вынужден идти играть "на стороне". (Если бы из моей клубной зарплаты не забирали больше половины "на аппаратуру", мне не пришлось бы подрабатывать на стороне. Даже из халтур, которые именно я находил, они высчитывали у меня больше половины, хотя и ребёнок понял бы, что это уже слишком). Меня беспокоило, главным образом, то, что я потерял эмоциональную связь с Юрой - и не контачу с ними со всеми. Поэтому в воскресенье, если не ошибаюсь, я звонил Борковским и сказал, напомнил насчёт вечера в Первой школе (а я говорил с Юрой Борковским). Он ответил, что передаст Юре (Шлангу), и тот мне позвонит или как-то иначе со мной свяжется. Я просил Шланга, Барковских и Колю одолжить мне 10 рублей, но никто не одолжил.

Перед тем, как надо было ехать в клуб Ж.-Д. (а я уже предупредил Колю, что, если бы мне кто-нибудь одолжил раньше хотя бы пять рублей - я бы не пошёл на замену в клуб Ж.-Д., но теперь, раз я договорился и обещал придти, ничего уже не поделаешь) позвонил Юра Борковский и сказал, что звонил Шланг, и велел Борковскому мне передать, чтобы я срочно ехал в клуб Фандока. Я оказал нажим на Юру \- который вначале отнекивался, но, так как он, в какой-то степени, честный и бесхитростный парень, он мне "выдал", что Юра говорил: никаких замен (и т.п.); осталось два дня; срочно нужно устроить репетицию. Видно было, что Юра Мищенко (Шланг) его настроил категорически, и его (Шланга) тоном тот говорил: "Никаких делов; надо, чтобы ты был сегодня на репетиции, и всё". Однако (опять-таки потому, что Юра парень в своём роде мягкий), он мне уступил, когда я сказал, что сейчас ничего не поделаешь, что я

стр. 52

обязан идти играть на замену, потому что уже договорился, и потому ещё, что сейчас я уже никого не "подпишу". Он сказал: "Ладно, раз так..." И видно было, что ему не хватает подсказки Юры. Я не стал напоминать ему, что, по вине Шланга, репетиции срывались десятки раз, хотя, в отличие от нас, Шланг нигде не работает, живёт с мамой и с папой - на их иждивении, - клубную зарплату получает всю целиком, и вдобавок имеет левый доход. Придя к родителям в воскресенье, я узнал, что Виталик вернулся домой в субботу в три часа ночи; с его слов затем я узнал, что это было связано с Эммой и с Леной. Вот как это было.

Хурсан, оказывается, вышел из троллейбуса, бросив "до свидания" - и пошёл домой. Виталик отправился один провожать девочек. Сначала они зашли к Лениному деду, куда их затащила, конечно, Лена. Виталик говорил, что её дед их принял очень хорошо, угостил, накормил их... Они просидели там, по моим расчётам, где-то минут сорок или пятьдесят. Затем Лена осталась у деда, а Виталик с Эммой пошли к Эмме домой. Они, как я понял из рассказа своего брата, сначала забрели, почему-то, на территорию санатория, и бродили там по дворам, затем они стояли в подъезде Эмминого дома, где их обнаружила мать Эммы, которая также обращалась с Виталиком весьма ласково и дружелюбно.

Теперь об инициативе Хурсана. Он просил, чтобы я ему позвонил, когда выеду на Ж.-Д. И мы отправимся туда с ним вместе. В субботу вечером Андрей мне сказал, что уже нашёл замену, и что Коля не нужен (а я говорил Коле, как уже писал выше, что, возможно, Андрей найдёт замену, и поэтому Коля должен мне насчёт этого позвонить: чего он не сделал). О том же мне сообщил и Хурсан, добавив, что на замене будет Гималайский, которого все в городе знают - и я, мол, должен знать, но я не был с ним близко знаком. Когда же я позвонил Хурсану, как мы условились, он заявил, что у него сидит Гималайский, и что они выедут вместе - и поедут прямо на Ж.-Д. Но он спросил, собираюсь ли я выходить сию же минуту, на что я ответил: "минут через пятнадцать". Кстати, да, он спросил об этом до того, как объявил, что у него сидит Гималайский. Я собирался зайти к Эдуарду Васильевичу, у которого случилась трагедия: какая-то странная болезнь головы, причём, он был прооперирован нейрохирургами. Зная о том, что у меня вообще нет времени, я решил заскочить к нему хоть на пару минут, поздравить его с Новым Годом, подарить ему книгу, и, вообще, постараться, если для него это может иметь значение, укрепить его дух, постараться сделать ему приятное. Я чувствовал себя виноватым, что до сих пор не проведал его. Хурсан же в ответ на то, что я выйду позже (а я не хотел говорить, куда мне ещё надо), заявил, что они могут меня где-нибудь ждать по маршруту троллейбуса, но я отказался, и, не желая никого посвящать в то, куда на самом деле надеялся успеть, пролопотал что-то невнятное. Виталику же я посоветовал не терять времени, и не идти в этот

стр. 53

раз со мной, на что он быстро и очень охотно согласился, а я понял, что по его тону чувствуется: он не хотел и боялся там встретиться с Эммой.

Мне же, почему-то, эта девочка запомнилась больше других, с которыми я сталкивался в предновогодней суете, и даже чем-то меня затронула. Прежде, чем сказать Виталику, что ему не стоит идти в клуб, так как он должен беречь своё время и здоровье, я подумал, не будет ли это неискренне из-за моих подспудных эмоций, но потом решил - вряд ли. Нет, я не хотел её "закадрить". Нет, это было что-то другое. Я вспоминал её лицо как типаж романа или кинофильма, а вся ситуация, да и то, что произошло потом - не буду скрывать - часто мне снились. Может быть, Эмма напомнила мне Неллю. И, действительно, выражение лица, глаза, жесты - многое - были вполне идентичны. Было в ней что-то такое, что всегда меня поражало, что меня волновало и усиливало стрессовые, пограничные состояния.

Я даже не сомневался в том, что они там будут.

Эмма, действительно, казалась одной из тех "роковых", истерически-ажиотажных личностей; они вертятся вокруг музыкантов, вокруг "центра" (света), но сами являются носителями тьмы, подчиняющимися "теневым", подспудным наклонностям человеческой натуры. Хотя и олицетворяют собой тот божественный идеал счастья, обетованного покоя для творческих личностей, который одновременно связан и с неистовостью, и бывают в состояниях крайней экзальтации. Они могут хорошо разбираться в искусстве, но, в общем, смотрят на всё другими глазами, с другого ракурса, и схожесть внешняя с чем-то иным ни о чём говорить не может.

Тогда же я впервые подумал о том, что они (Лена и Эмма) могли быть нам (музыкантам) "подсеяны".

Придя в клуб в воскресенье, я, действительно, увидел Эмму и Лену. Причём, у Эммы выражение лица было каким-то до странности скорбным, печальным. Во всём её облике была какая-то тревога, чуть ли не тоска, и я это хорошо видел. Я ещё подумал тогда, что это могло быть следствием её вчерашних похождений с Виталиком.

Вчерашним днём (за день до описываемого) - то есть в субботу - я договаривался с Маратом, придти ли мне и в воскресенье. Я объяснил ему, что мне нежелательно зря тащиться, если Наум вдруг объявится. Но Марат утверждал, что заранее никак не узнаешь, и настаивал, чтобы я пришёл, и, если Наум будет в клубе - я свободен. Однако, когда мы пришли в клуб, и я объявил о нежелательности моей игры сегодня (из-за репетиции на Фандоке), Марат позвонил куда-то и спросил: "Скажите, а Наум приехал уже из Витебска?" - Оказалось, что Наум не приехал, но я остался в недоумении, почему вдруг из Витебска, если мне было известно (мне было сказано), что он отбыл в Минск.

Хурсан представил нас с Гималайским друг другу. Гималайский сказал, что только-только приехал из Киева, где полгода играл в цирке. К началу танцев неожиданно пришёл Коля. В тот день внезапно - неожиданно для всех - приехала ревизор, и, заведя нас в ком-

стр. 54

нату, принялась допрашивать и записывать наши фамилии. Мне пришлось назваться фамилией Наума, а Гималайскому выдать себя за Андрея.

Марат и Хурсан очень хотели послушать, как сейчас звучит Коля, поэтому посадили его за ударную установку. Гималайскому же пришлось почти всё время отдыхать. Начал я менее удачно, чем в предыдущий раз (свежесть восприятия была приглушена), но зато к середине мы "выдали" кое-что. Придя в клуб, я объявил всем, что у меня предпоследняя репетиция (на Фандоке) и что мне было бы необходимо на неё попасть. Они стали расспрашивать, до которого часа репетиция, и я объявил, что ребята будут нас там ждать до пол-одиннадцатого. Хурсан и Марат сказали, что попробуют отыграть без меня третье отделение. Коля, придя, стал, в свою очередь, расспрашивать, в чём дело, пойду ли я на репетицию. Кстати, я не говорил Коле, что, в итоге, буду играть именно в клубе Ж.-Д. Думаю, что Саша мог узнать это от Чижиковой, которая поёт с его бригадой в Первой школе, а Коля мог узнать от Саши.

Я объяснил Коле, что сейчас ничего не поделаешь, и он также остался со мной в клубе; в общем, мы договорились, что третье отделение они отыграют без меня, и мы с Колей ещё успеем на репетицию. Но потом Коля проникся духом этого коллектива, вошёл в положение, и, когда Хурсан сказал мне "надеюсь, ты нас, всё-таки, сейчас не покинешь?", всё же остался со мной до конца...

Я много размышлял о том, почему всего за пару дней до Нового Года со мной ничего не случилось. Дело в том, что уже четыре года как будто кто-то невидимый лишал меня того свободного времени, которое определялось периодом зимних каникул. И вообще, страшные вещи происходили со мной в эти четыре года именно в январе и в примыкающие к нему последние дни декабря - первые февраля. Именно в феврале (второго февраля) я был избит Кавалерчиком; в январе того же года что-то, я помню, пожинало моё время для творчества. На следующий год (вернее, в том же году, но уже в следующий учебный год), именно в декабре происходила подготовка к суду над Кавалерчиком, а в конце декабря я был отравлен, попал в больницу, и провалялся там все каникулы. В этом же году, если зловещая сила решила лишить меня каникулярного времени, она ещё не сделала своего хода. Я думал, что, может быть, в связи с тем, что шесть дней января подряд (с первого по шестое), целиком - с утра до вечера - заняты у меня игрой в клубе Фандока, и я не успею, наверное, превратить это время в итог творческих достижений, а в только лишь шлягеры (всего лишь), и

стр. 55

из-за того, что я связался с ансамблем, кто-то решил не травить, не убивать, не избивать меня...

Кроме того, на меня давили постоянно и с практически-музыкальной, и с финансовой стороны. Куда бы я ни обращался, меня, в итоге, никуда не брали. Ни на одно предприятие музыкальным руководителем, ни в одно из учреждений, в которых организуются платные танцы. Сначала обещания, а потом - холод, категоричное "нет" - и точка. Это стало моим бичом. И вдруг...

Когда я ещё весной обратился на Фандок, Эдуард Петрович, директор клуба, ничего определенного мне не ответил. Я приходил еще несколько раз, но почувствовал, что это бесполезно. И я перестал ходить. Затем, когда мы с Махтюком решили устроиться на Фандок, и к нам присоединились Кошкин и Коля, Эдуард Петрович опять нас не оформлял, хотя выразил готовность нас взять. Когда же дошло практически до вопроса оформления, он сказал, что лучше, чтобы Кошкин оформился руководителем, а затем выразился ещё яснее, дав понять, что не хочет оформлять руководителем меня. Когда же выяснилось, что Кошкин не возьмёт справку на работу по совместительству, директор клуба согласился, вроде, оформить меня (а он до этого не был знаком как со мной, так и с Кошкиным), но практически не оформлял. Затем он поставил условие: Махтюка не брать! - я вынужден был пойти на это, но сообщил Махтюку. В общем, я думал, что Махтюк будет потом всё равно с нами играть, так как принципиально я не мог, не зная мотивов, согласиться с директором клуба, и, кроме того, не желал такового. Затем в Бобруйске вдруг объявился Юра (Шланг). Я не стал говорить ему, что собираюсь с Кошкиным на Фандок, а он сообщил мне, что, вроде, договорился насчёт базы где-то на обувной фабрике. Затем он попросил меня свести его с Кошкиным, сказав, что слышал, будто бы Кошкин собирает "бригаду". То есть, он пронюхал, что я с Кошкиным "заварил" что-то, и решил, чтобы меня не потерять, уцепиться за это "что-то". Именно тогда, когда Юра присоединился к нашему мероприятию вместо Махтюка, шеф, то есть, Эдуард Петрович - уже охотно брал меня, но сказал, что оформит только одновременно с началом танцев.

Примерно с этого времени началось расшатывание моего положения. Я не могу сказать, что это происходило в целом искусственно; многие факты, вполне возможно, случались в одновременности именно благодаря роковому стечению обстоятельств (хотя линия навязывания мне посторонних занятий, наступление на моё свободное от официальной работы время: откровенно и любыми, самыми жёсткими способами; психологическое давление; нарушение связей - прослеживалась достаточно определённо). Тот факт, что меня никуда не берут, "ход" Роберта, который не дал мне в этом году даже став-

стр. 56

ки, психоз у дедушки, который выразился в манию преследования, что было умело использовано недругами, частые кризы у мамы, второй инфаркт у отца, нетвёрдое положение Виталика - всё это было одним клубком, скатанным из множества, множества нитей.

В тот период мы начали репетировать - и достигли сразу же огромных успехов. Мы работали в стиле фьюжьн, я был в форме. Образ жизни и стиль работы не были мне навязаны. Мы репетировали часто до двенадцати или же до полпервого ночи. Однако, тогда Роберт отправил меня в Минск на курсы, что - не буду теперь скрывать - приостановило вообще моё творчество, а по этой ветви его (по занятиям с этой группой) нанесло огромный удар. Я вышел из колеи, и всё, что я делал после возвращения из Минска в области лёгкой музыки, шло, как говорится, "не туда".

Незадолго до моего отъезда в Минск Юра с Кошкиным объявили, что они не идут на Фандок. Юра заговорил опять о той же обувной фабрике, о том, что они смогут там у какого-то Изи брать "аппараты", играть свадьбы и заработать на "Фендер". Я настаивал на том, чтобы идти играть танцы, но Юра доказывал, что танцы играть невыгодно, так как там мало платят, а играть нужно всё равно не менее двух раз в неделю. Когда я был ещё в Минске, я узнал от Кошкина, что Юру направили на перекомиссию от военкомата в Минск, и что он лежит там в госпитале. Впоследствии от самого Юры я узнал, что всё обошлось - и что его уже пожизненно комиссовали. Когда я приехал из Минска, Юра в это же самое время также объявился в Бобруйске. Причём, сейчас он стал настаивать на том, чтобы "сесть" на Фандок. К этому времени я собрал уже другую "бригаду", с которой собирался открыть танцы; однако, намерения Юры заставили меня пересмотреть всё опять, и "садиться" туда с Юрой и с Кошкиным. Однако, Кошкин в последний момент "отказался", и мы пошли туда без него. Взяв нас в клуб, директор клуба проявил удивительную активность и благожелательность. В клубе работал один лишь усилитель. Директор клуба "возился" с нами, велел радиомастеру, работнику клуба, починить усилитель, и т.д.

Но вернёмся к событиям в клубе Ж.-Д.

Итак, мы в тот вечер играли там вместе с Колей. Перед последним перерывом, во время игры, когда бас-гитару взял Гималайский, за ударную установку сел Хурсан, Коля сказал мне, что пришёл Саня (то есть - наш бас-гитарист), и там стоит и ждёт меня. Когда мы играли предпоследнюю вещь, он поднялся ко мне на сцену, что-то говорил, возможно, насчёт свадьбы - не помню - а я, кажется, ему сказал, чтобы он подошёл или что я сам его найду в перерыве. Коля же (а я точно это помню) был к этому неравнодушен - и очень почему-то беспокоился о том, чтобы я поговорил с Сашей, даже волновался и склонял меня сойти к тому со сцены ещё до перерыва, что вызвало тогда во мне недоумение.

стр. 57

Однако, в перерыве Саши и того, кто с ним приходил, нигде не оказалось. Коля сказал: "Ну, вот, пожалуйста, он ушёл". В зале Саши не было. Я осмотрел фойе, вешалку, даже вышел из клуба на крыльцо, а потом еще и выглянул на улицу - его нигде не было. Затем, после перерыва, на сцену поднялся какой-то очень знакомый мне наглядно молодой человек лет тридцати - и спрашивал меня насчёт какой-то свадьбы, которую он просил отыграть. Я кивнул ему, чтобы он сошёл со сцены, и что мы потом поговорим: я не могу ведь говорить с кем-то во время игры. В течение всего последнего отделения Саша несколько раз поднимался на сцену и настаивал, что необходимо поговорить, что им, мол, нет времени ждать. Но я отвечал, что мы обсудим это только после окончания танцев. Сначала я полагал, что Саша пришёл, с одной стороны, насчёт вечера, а, с другой стороны "просто так".

Незадолго до конца нашей игры Саши вдруг в зале не стало, и я испугался, что не смогу с ним договориться насчёт вечера в школе. Однако, когда мы кончили играть, Саша уже был возле сцены, а с ним тот, другой, что с ним пришёл. Они стали говорить, что тридцать первого у того свадьба, а тот ансамбль, что должен был играть у него, вдруг отказался. Саша задолго до тридцать первого начал говорить, что на тридцать первое он Огонёк не сможет отыграть, что у него какая-то складчина, а я подумал, что просто он где-то подхватил халтуру, но не высказал этого вслух. Однако, потом ребятам удалось ему внушить, что ему необходимо отыграть Огонёк, что без него всё провалится. И он согласился. Теперь я вспомнил об этом. Я сказал ему: "Ты должен был сразу сказать, что у тебя халтура на тридцать первое. Ну, придумали бы что-нибудь. Нашли бы тебе замену на свадьбу, в конце концов". - "Ну, ты что, Лёвка, какая халтура? какая халтура? В самом деле! Ну, если бы была халтура! Это просто парень попросил; говорит, найди мне состав! Вот и всё. Ты что!" - Трудно было определить, говорит он искренне или наигранно, а если наигранно, то потому ли, что это он действительно должен был играть на этой свадьбе, или же по какой-то косвенной причине; но мне показалось, что не в свадьбе дело, что он **н е** должен был играть на этой свадьбе, но что-то скрывает, и от этого у него такая "высокоэмоциональная" речь.

В том, что этот плотный молодой человек лет тридцати уговаривал именно меня, а заодно и этот, данный, состав, с Маратом, Хурсаном и Андреем идти, то есть, ехать - так как это должно было быть где-то на районе, в деревне - на свадьбу: было две странности. Во-первых, раз он пришёл с Сашей - он должен был знать от Саши, что я на 31-е играю Огонёк, то есть, что я не могу играть у него на свадьбе, а, во-вторых, он должен был узнать от Саши (или же понять по разговорам), что я

стр. 58

здесь только на замене, а с этим составом играет другой органист.

Психологически невозможно, чтобы Саша ему этого не объяснил. Но и Саша себя вёл, мягко говоря, странно. Зная, что я должен тридцать первого играть огонёк, более того - что мы с ним вместе должны играть огонёк - он, тем не менее, получалось, фактически тоже уговаривал меня идти играть свадьбу, что, вызывая во мне удивление и непонимание, всё-таки, не толкнуло на высказывание этого Саше, потому что я полагал, что это связано с нарушением каких-то обязательств по отношению к **тем** , и не хотел выдавать Сашу перед ними.

С другой стороны - есть здесь ещё одна большая странность. Ведь даже если Саша и узнал от Чижиковой, что я должен играть в клубе Ж.-Д. в этот вечер танцы, Саша не мог наверняка "высчитать", что я обязательно приду: ведь он определённо знал, что я заменяю Наума, что Наум уехал (ведь источник его информированности - Чижикова - предполагал наверняка, что все эти сведения ему будут преподнесены только в совокупности), что Наум может и приехать - и тогда я не буду играть. Кроме того, он должен был знать - и понимал это - что я и в том случае, если Наум не приедет, могу всё-таки не придти (допустим, привести другую замену), что я могу уйти раньше, до окончания танцев: даже после первого отделения. Поэтому выглядит довольно странным и то, что он, не имея гарантий меня тут застать, всё же отправился в столь отдалённый клуб (он ведь мог, допустим, застать меня дома (гораздо больше шансов); и ещё более странно то, что он, рискуя меня не застать, кроме того, что пошёл сам, ещё и привёл с собой человека, желавшего обратиться ко мне по **д е л у** , пришедшего на деловой разговор. То есть, я предполагаю, что придти в клуб он мог только **з н а я** точно, что там уже играю. Или -другой вариант - что он шёл не ко мне, но просто в клуб, просто поговорить с ансамблем. Но всё-таки, его поведение, его жесты и интонация говорили о том, что он пришёл именно ко мне, и что он знал наверняка, что меня застанет. А, с другой стороны, у меня создаётся впечатление, что они были на машине, что, возможно, там, в машине, ещё кто-то оставался и их ждал.

Потом, когда я разговаривал с ними - одновременно собираясь на сцене, с ними оказался и третий - молодой парнишка лет девятнадцати-двадцати, который тоже принял участие в разговоре. Я сразу же заявил, что не смогу играть у него на свадьбе, потому что играю в этот день в другом месте. Однако на того это не произвело должного впечатления. Он, словно не расслышав мои слова, стал говорить, что я, может быть, поеду, что там всё уже сделано, называл цену, рассказывал, как оборудовали дом, говорил, кто там будет где спать, и так далее. Я объяснил ему ещё раз, что я играть не смогу, причём, сказал это ещё более настойчиво. Однако и это не произвело впечатления. Он объявил, что слушал сейчас, как я иг-

стр. 59

раю, что ему понравилось, и что он хочет именно меня, то есть - нас. Я сказал ему, что сейчас поговорю с ребятами, и, хотя он настаивал, чтобы я тоже играл, я сказал, что спрошу, и, если они согласятся, будут играть без меня. Однако моё обращение к ребятам успеха не имело.

"Ну, ты что! - ответил Хурсан. - Играть на тридцать первое? Ты бы спросил что-нибудь полегче!"

Марат тоже был настроен категорически. В общем, конечно, на тридцать первое вряд ли кто-нибудь согласился бы играть... Я предложил состав Голуба, объяснил, где Голуб живёт, причём, и плотный парень, и Саша делали вид, что никак не могут понять моего объяснения (хотя Саша преотлично и уже давно знал, где живёт Голуб), и только третий, молодой парнишка, внешне сразу ухватил суть - и предлагал им сразу туда поехать. Я также торопил их, и говорил, чтобы они, не теряя времени, пока не поздно (а было около одиннадцати) туда поехали, и что Голуб, по идее, должен согласиться. Кстати, я сейчас вспомнил, что насчет Голуба я говорил им значительно раньше и торопил их туда поехать: ещё до последнего перерыва, а пришли они, вполне возможно, ещё до первого перерыва, а первом исчезли, а во втором перерыве Саша был на сцене и в нашей комнате, и уже излагал суть дела. Как бы там ни было, предложение насчёт Голуба я сделал значительно раньше, но они не поехали. И теперь, видимо, не хотели.

\- Ну, хорошо, - сказал тот плотный, главный, - а если он не захочет? - Я дал им адрес кого-то ещё, и сказал тогда обратиться к нему.  
\- Ну, а если и тот не захочет? Нет, Лёва, ты должен нам помочь. - И так далее.

Я дал им понять, что у Саши есть мой телефон, и что этим исчерпывается всё, что я ещё могу для них сделать. Я сказал, что попробую найти состав, и что Саша мне будет звонить, и от меня узнает (а я думал, что они с Сашей близки и будут вместе). Я советовал им, не теряя времени, ехать к Голубу. Однако, они не уходили. Я стал спрашивать у Марата и у Хурсана, нет ли у них состава, а они стали вспоминать, кто есть у них на примете. Завязался разговор между ребятами и тем плотным парнем, который всё больше и больше казался мне наглядно очень знакомым. Марат и Хурсан обещали ему, что постараются найти для него состав, а он дал им какой-то телефон, чтобы ему звонить. Однако, он не уходил. Он сел сбоку, в зале, и продолжал время от времени обращаться ко мне. Не уходил и Коля, и только поторапливал: "Быстрей, ну, быстрей".

Саша сказал мне насчёт вечера в школе так: что ровно в двенадцать часов - Юра сказал - будет мне звонить. Сидели в зале и Эмма с Леной. Они сидели сзади, напротив сцены, посередине, причём, Эмма всё так же скучала. И у неё было невыразимо грустное, неподдельно грустное выражение лица. В создавшейся психологически обстановке я не мог, просто не мог не подойти к ней. Потом уже я выяснил, что они раньше никогда

стр. 60

не ошивались вот так около ансамбля, что это было впервые, но тогда я думал, что это всегда так, что это в порядке вещей. Я подошёл к ним и начал разговор с того, что спросил, как им сегодня понравилось. Они ответили: "Ничего..." Тогда я стал говорить, что Эмма сегодня какая-то грустная... Я сел сбоку, рядом с Леной, и сказал, что нехорошо так задерживать долго моего брата, который пришёл домой в три часа. И сказал, что "передаю привет от Виталика". Мне хотелось хоть что-то сделать для Эммы: так неподдельно грустна она была. Лена сказала: "Ты передай привет от Эммы Виталику, скажи, что первого и второго мы здесь будем на танцах". При чём Эмма говорила: "Ладно; брось ты. Не надо!" Но как будто (или это было внешне, или же потому, что просто завязался разговор; чтобы быть объективным, скажу, что конкретно ничего особого не заметил) оживилась. Лена сказала, что она, кажется, заболела, и сказала мне, чтобы я посмотрел, есть ли у неё температура или нет. Я дотронулся рукой до её лба, причём, когда я поднёс ладонь к её лбу, при моём прикосновении она чуть вздрогнула. Лоб у неё был горячии, но мне показалось, что она была выпившей. "Ты просто поддала, вот и всё? - сказала Эмма, причём, Лена укоризненно посмотрела на неё с чуть заметной улыбочкой, или что-то сказала. Я заметил, что Коля и тот плотный парень внимательно смотрят в этот момент в нашу сторону.

Пока мы собирались, на часах стало полдвенадцатого, а время шло. Я уже опаздывал (ведь Юра передал, что позвонит в двенадцать мне домой) - и поторапливал всех. Я уже думал идти один. Но Хурсан (а я намеревался идти с Колей) всё уговаривал подождать, уверял, что они сейчас идут, да и Марат всё заикался что-то насчет такси. В общем, я дождался всех, и мы все вместе пошли. Хурсан опять шёл с Леной, а я с Эммой. Мы, в общем, разговаривали с Хурсаном. Мне очень хотелось Эмму развеселить; мне было её почему-то жаль, и хотелось как-то увидеть, что настроение её улучшилось. Она взяла меня под руку, и мы зашагали к ближайшей остановке, так как увидели, как к конечной остановке пошёл автобус, который должен был вернуться. Стоя здесь, на остановке, мы разговаривали, и я почувствовал, как рука Эммы, которой она держала меня под локоть, постепенно нагревалась, и от неё излучался настоящий жар. Чувствуя, как рука её горит, я, одновременно, видел на её лице и в движениях не то чтобы смущение, но то, как будто всё, что она делала и говорила, она производила с какой-то ленцой, словно нехотя, и, одновременно, с похотью. В это время подошёл автобус, и мы сели в него. Я смотрел на Эмму и

стр. 61

чувствовал, что в ней есть что-то необычное. Мне хотелось её проводить, но я помнил, что Юра должен ровно в двенадцать мне позвонить. Поэтому, когда мы прибыли на Дзержинку, я выскочил из автобуса - и намеревался броситься на троллейбус, но потом вспомнил, что это двенадцатый, заскочил в него опять, и вскоре автобус тронулся.

Девочки, Коля, Хурсан, Марат, Андрей и Гималайский куда-то ушли.

Когда я шёл домой, то, проходя через двор, увидел, что напротив моего подъезда дежурит тот же "Газик", что стоял прежде несколько раз. В салоне "Газика" горел свет. Я заглянул вовнутрь, и увидел, что в "Газике" сидят наглядно очень знакомые мне ребята лет по семнадцать-девятнадцать: все евреи. Одного из них, который пристально посмотрел также на меня, я запомнил. [ _В 1981 году все "Газики" (Джипы) были зарегистрированы на предприятиях, в военных частях, в милиции, КГБ, и других силовых организациях, и ни один не находился в частных руках (по крайней мере: в Бобруйске). Позже, со 2-й половины 1980х годов, такая машина могла принадлежать какому-нибудь пожилому отставнику, но среди них практически не было евреев. - Постредакционная ремарка._ ] Юра мне так и не позвонил.

Назавтра мы должны были играть вечер в школе. Виталик хотел тоже придти, но я не был уверен, сможет ли он выбраться. У меня не выходила из головы Эмма с её печалью. Я не знал, где она живёт, но помнил, что Виталик должен об этом знать. Поэтому я заскочил после работы к родителям, в надежде, что он там. Но Виталика там не было, и я попросил передать ему, чтобы он пришёл потом на вечер. Ни Юры, ни Борковских в школе не было. Зато пришёл Коля. Когда пришёл Виталик, я передал ему привет от Лены и Эммы, и сказал, что Эмма отчего-то выглядела очень грустной. Я спросил, знает ли он, где она живёт. Я сказал, что, может быть, "ей так понравился Виталик". И нужно это выяснить. И добавил игриво-шутливым тоном, не оставляющим сомнения, что это я сказал несерьёзно, лишь для того, чтобы развеселить Виталика, что, может быть, это я ей так нравлюсь. Так это тоже надо выяснить. И улыбнулся, чтобы показать, что у меня, в принципе, нет таких намерений.

К концу вечера подошли Юра и Борковские. Мы пошли ещё репетировать.

Назавтра, до репетиции, я надоумил Виталика, и мы отправились к Эмме. Мы долго искали её дом, блуждали по грязи. Наконец, мы нашли её дом, и я сказал Виталику, что Эмма должна быть именно сейчас дома. Мы направились к её подъезду, и увидели на балконе ещё какую-то знакомую Виталика, которая живёт в том же подъезде. Когда мы подходили к двери Эмминой квартиры, эта знакомая выглянула из своей квартиры: посмотреть, к кому мы идём. "Виталик, ты уже к Эмме ходишь?" - спросила она. Мы позвонили в дверь, и нам открыли Эмма с Леной. Они пошли с нами на репетицию.

Юра был страшно недоволен. Он говорил, что нечего водить сюда посторонних, что нечего сюда водить **и х**. Он не просто брюзжал, но выражался слишком категорично, и чувствовалось, что здесь нечто большее, чем если бы он был просто раздражён. Коля тоже ворчал; но очень как бы осторожно, словно для проформы.

Интересно, однако, отметить Колин взгляд на организационные моменты нашего времяпровождения на вечере (огоньке). Именно он нас-

стр. 62

таивал на том, чтобы мы сложились рублей по пять - и купили шампанское, ещё что-нибудь, и отметили Новый Год. Он говорил, что, если кто-то придёт с девушкой, то тогда нужно принести рублей по десять. Это он облекал в форму обязаловки. Возможно, что именно он взялся за это как человек женатый. Я же сначала "забывал" эту пятёрку; потом я напомнил, что дважды просил всех одолжить мне пять-десять рублёных, но никто не соизволил. Я напомнил и о том, что в музыкальной школе получаю сущие гроши, что из-за командировки на курсы не получил и этого - только потратился вконец, и что большую часть клубной зарплаты, и даже халтур, что я сам нахожу, они забирают. Виталик же говорил, что, наверно, пойдёт на огонёк на свой завод - завод им. Ленина, - куда его уговаривал пойти Лёня, тот самый Лёня, который "втёрся" в дружбу к Виталику, и который вызывал много подозрений. Но перед самым огоньком, за три дня до Нового Года, Виталик попросил меня взять и его с собой, и добавил, что хотел бы взять с собой Эмму с Леной. Я объяснил ему, что из-за конфликта с группой я отказался дать деньги на складчину - на Огонёк, и что теперь не знаю, как идти на попятную. Тогда разговор на этом заглох, не получив продолжения, но, тем не менее, я сообщил Коле, что хотел бы взять на Огонёк двух чувишек и Виталика. Я придумал такую причину: что, мол, хочу с собой взять одну чувишку, а она не желает "идти без подружки, а подружка не хочет идти без Виталика". Коля был очень категоричен; сказал "никаких чувишек вместе с братом", добавил, что, если я хочу - чтоб я пригласил с собой одну девушку. "Девушку свою можешь взять, брата, например, по отдельности, - а не так, чтобы целую кучу; что за дела такие?! Тем более, что башни ты не давал. Нам надо счас вообще кочумать. Тут думаешь, как самим тут... ну, хотя бы вдвоём - а ты... Они скажут: что за дела такие! Хорошо, что они ещё и так нам столик ставят, а ты думаешь ещё целую кучу народу тащить..."

Тогда бы мне и дать десятку - хотя бы на меня и Виталика, не взирая на то, что, если бы мой брат не пошёл, пять рублей бы пропали. Конфликт - конфликтом, но портить Новый год было сущим идиотизмом. Если у меня тогда вообще не было денег: надо было у кого-то занять. Кто-нибудь бы обязательно дал. Но я упёрся рогом, да и то, что Виталик точно не знал, будут ли Эмма с Леной, сбивало меня с панталыку.

За день или полтора он (Виталик) вдруг снова напомнил, что, может быть, пойдёт ко мне на Огонёк. Я объяснил ему, что надо было заранее точно знать, тем более, что я не давал денег, и что, собственно говоря, неизвестно, будет ли даже место, где присесть. Он мне сказал "как хочешь", и мне его стало жалко до боли, и захотелось его взять на огонёк во что бы то ни стало. В тот же день Виталик позвонил мне, и сказал, что Лена с Эммой тоже собираются пойти.

Тогда я вторично обратился к Коле. И вторично его позиция по этому вопросу была непреклонной. Дело в том, что ещё в первый раз Коля говорил мне, что, якобы, для присутствующих на огоньке будут затем ставиться столики, будет работать буфет, и нам также поставят столик. Из его слов получалось, что мы, вроде, должны будем зависеть от организаторов Огонька, что это они как бы нам дадут такое благо. На фоне этого приводить ещё трёх человек с собой, действительно, было бы неудобно. Никто, кроме Коли (даже работники клуба!), не знал этих подробностей. Не знаю, откуда Коля это взял, но ничего этого не было. Вообще, говорил Коля об этом как-то туманно, не пользуясь конкретной терминологией. У меня же было в те дни тоже словно какое-то затуманенное состояние; всё, что здесь происходило, почему-то тяготило меня, во мне превалировала какая-то мрачность, тревожное состояние.

Не помню, то ли я сам заговорил опять о том же с Колей, то ли это получилось как-то само собой, но Коля стал мягче, и сказал, что, если я хочу всех взять с собой на огонёк, пусть приходят, но потом - полдвенадцатого, когда будет перерыв,

стр. 63

и мы пойдём к столу, пусть сматываются. Я был музыкальным руководителем, Юра Мищенко (Шланг) отвечал за аппаратуру, а Коля был нашим завхозом. Поэтому то, что это сказал именно Коля, имело свой оттенок.

Когда Виталик позвонил мне, я передал ему точь-в-точь Колины слова, и сказал, чтобы он передал это девочкам. Однако он ничего им не передал и не объяснил, и всё-таки пришёл с ними. Они принесли какой-то торт, вино, и ещё что-то. Я принёс что-то, что приготовила мама.

Итак, когда я пришёл в клуб, у меня было какое-то страшное предчувствие. При Виталике и при всех я сказал тогда следующую фразу: "Отчего-то у меня такое настроение, как будто что-то должно случиться. Наверное, что-нибудь произойдёт".

Саша - бас-гитарист - пришёл к самому огоньку, заставив нас изрядно переволноваться.

Во время огонька Эмма с Леной участвовали во всех играх, сразу сойдясь с ведущим, словно хотели показать, что, хоть они прошли на Огонёк бесплатно, они тоже что-то делают, вносят свою лепту в организацию-проведение Огонька и помогают нам. Но было видно и то, что быть в центре внимания, в гуще "событий", в то же самое время, и их credo.

Я заметил, что Виталик очень малую долю времени находится с Эммой, и, вообще, создавалось впечатление, что он им нужен был только затем, чтобы попасть на Огонёк. Но, всё-таки, и не совсем так. Это не совсем то. Была здесь какая-то психологическая неопределённость, несоразмерность, даже напряжённость, которую сейчас трудно проанализировать. Я напомнил Виталику насчёт Колиных слов; однако, он и после ещё нескольких напоминаний реагировал как-то неясно, вяло, ничего конкретно не отвечая. Как я потом сам догадался (что Виталик потом, хоть ему это было не совсем приятно, подтвердил) - он, оказывается, передал им это, но они не сделали соответствующих выводов, и, как будто вообще не прореагировали на его предупреждение (проигнорировали его), а он не хотел мне об этом говорить - только неопределенными жестами.

Так и получилось, что они не ушли. Томимый предчувствиями и уже ясно ощущающий то, что надвигалось, я был захвачен этим и психологически \- словно пытался распутать этот клубок, и не мог ощущать ничего другого, но фактически я боялся, чтобы Виталик шёл куда-то один в такое время, в такую ночь и в таком районе, и поэтому не настаивал, и как будто даже обрадовался, но это не принесло мне облегчения, а, наоборот, словно навалило на меня какую-то обузу.

Когда был объявлен перерыв, и все собрались идти наверх, где нам выделили комнату, куда перенесли три стола и где было много красивых резных стульев, я остался в зале, и не пошёл со всеми. Я был словно в каком-то сне, и даже то, что я один теперь сидел перед глазами более сотни слушателей, в

стр. 64

то время как ансамбль весь ушёл, не очень сильно волновало меня, хотя в любое другое время это было бы мне неприятно, и я не старался даже показаться чем-то занятым, не крутил ручки усилителей, не поправлял положение своего органа. То, что было во мне, пригнетало меня гораздо больше, чем гнетущая внешне неловкость. Но в том-то и дело, что и то, и другое дополняло друг друга, и ситуация становилась всё более напряжённой.

Эмма и Лена очень быстро освоились и с теми девочками, которые пришли с ребятами из ансамбля, быстро нашли с ними общий язык и "просочились" в нашу комнату. Они там помогали ставить стулья и застилать столы - это в то самое время, когда я сидел в танцевальном зале, один перед глазами смеющейся публики.

Видя, что меня нет (Виталик где-то ходил), Лена и Эмма снова пришли в зал, но, приблизившись сперва ко мне, они удалились затем в глубину зала и там остановились, затерявшись в толпе женских и мужских фигур. Потом, восстанавливая всё в памяти, я вспомнил, что они очень много времени проводили с теми ребятами, которые по-видимому прошли без билетов - наверное, через окно в туалете. Те резко отличались от остальных, вели себя совсем иначе, нежели остальная публика, и на них были куртки.

Вскоре в зал спустился Коля - он явился от имени всех наших ребят меня звать наверх. Я не хотел идти. Коля настаивал. Он говорил что-то типа "не порти нам праздник", "тебя только и ждут - и что-то ещё в том же роде".

Дальше у меня полнейший провал в памяти. Не только теперь, спустя несколько дней (я продолжаю описывать случившееся, с перерывами, со второго января), но и на следующий день - я уже из того, что было в отрезок времени, непосредственно прилегающий к моменту, когда меня пришли звать, абсолютно ничего не помнил. Это можно считать ещё одним следствием моего весьма и весьма странного состояния.

Не помню, как я оказался с девочками и с Виталиком в "нашей" комнате, где стояли столы, накрытые скатертью, а на столах - блюда и бутылки шампанского. Я помню только, что мы с Виталиком, а вместе с нами Эмма и Лена, сели отдельно от всех, и не притрагивались к пище.

В комнате царило похоронное настроение. Лена сидела, поджав губы, а Эмма притворно равнодушно; Виталик же вёл себя очень благородно в этот момент; он спокойно сидел, опустив руки вниз, и смотрел на всех. Не знаю, что происходило внутри каждого из присутствующих; знаю только, что всё это заострило противоречия, существующие и вновь образовывающиеся в этом маленьком коллективе, а момент, в который всё это происходило, обстановка - и то, что все чувствовали приближение каких-то драматических событий, усиливало впечатление.

Тем временем приближался Новый Год. Меня заставили вме-

стр. 69 (65)

сте с Виталиком и с девочками сесть за стол...

В этом новом году я был без копейки денег и со всеми своими старыми проблемами, а поправить мои финансовые дела не предвиделось, так как за новогодний вечер я не должен был получить ничего.

Когда мы окончили играть, подошёл Виталик, и сказал, что не будет больше с этими девочками связываться. Он сказал, что они пришли с ним, но танцевали и разговаривали с другими, а он был целый вечер один, "как баран". Вскоре подошла Лена, а с ней какой-то парень-еврей, который был на вид трезв и держал себя очень независимо и самоуверенно. Лена как-то необычно себя с ним вела; затем, когда она пошла наверх, в нашу комнату, где висела наша одежда и где находились инструменты, он тоже направился за ней. "Сюда нельзя", - сказала она ему с какой-то, как мне показалось, ласковостью. Но он дерзко, грубо, и словно с вызовом и апломбом тут же направился следом. Поблизости в тот момент никого из наших ребят не было; а я чувствовал себя перед ними как бы немного виноватым, приведя с собой девочек; поэтому я считал именно своим долгом остановить его, не пустить в нашу комнату. Мне казалось, что я словно слышу их упрёк: "Вот, ты привёл этих чувих, а за ними ещё и их хахали в нашу комнату лазят!" В этом предполагаемом упрёке скрывалась для меня ещё и какая-то унизительность. И я вскочил с места и побежал за Леной и за тем парнем.

Я догнал их на лестнице; причём, так как парень этот не останавливался и не оглядывался, я осторожно взял его за руку и сказал ему: "Туда нельзя, там наша аппаратура и вещи", - на что он немедленно агрессивно огрызнулся и продолжал подниматься по лестнице. Видя агрессивность этого парня, я сказал тогда, обращаясь больше к нему: "Или Лена пусть подождёт пока там, внизу". Но Лена тоже будто бы не слышала моих слов и молча поднималась по лестнице, а потом, через какое-то мгновение, снова сказала ему: "Туда нельзя, ну, тебе же сказал, что туда нельзя!"

Когда они были уже в комнате, я снова обратился к тому парню: "Ну, слушай, ты, что, не можешь подождать её там? Ты не понимаешь, что ли? Она к тебе вниз спустится. Ну, идём с тобой спустимся, а она пусть тут посидит, если ей хочется". - На это он опять стал агрессивен и стал - не помню уже в каких выражениях - мне угрожать. Виталик тоже уже присутствовал в комнате. Обратив своё основное внимание на парня, я не заметил, как Лена вышла из комнаты (а, возможно, что она даже сидела в этот момент в комнате, спрятавшись за деревянными перекладинами и фанерными щитами). - "Ты мне не рассказывай тут сказки, - говорил этот парень мне, понизив голос, - я её "снял" с самого начала вечера, и она пойдёт со мной". На этом он не остановился, но продолжал грозить и унижать меня в самых грязных и оскорбительных выражениях.

"Слушай! - (всё то, что случилось за этот вечер: грязная игра, напряжённость, нелов

стр. 70

кость, то, что выяснилось, насколько Юра беспринципен и нагл, а братья Борковские мелки как музыканты - выплеснулось во мне в напряженное, подавлено-нервное состояние, которое заставляло меня ему отвечать). \- Никто к тебе ничего не имеет. Наздоровье. Иди с кем хочешь. Но просто в нашу комнату нечего заходить. Ты понимаешь это?" - Виталик в это время подошёл к стене, и в прыжке ударил в стену ногой.- "Потом что-нибудь пропадёт, да? - сказал иронически тот парень. - "Вот именно, - ответил я. - Будут тут все лазить. Вот, пожалуйста, ещё один, - добавил я, видя, как на последней площадке лестницы у открытой двери в нашу комнату прогуливается взад-вперёд какой-то незнакомый мне парень. - "А это Потап", - ответил мне тот, что был со мной в комнате. - "Очень приятно", - сказал я в тон ему.

"Что ты здесь сидишь?! Мы тебя ищем везде!!.. Что за дела такие?! - Юра Борковский начал это с порога, войдя в дверь. - Надо аппаратуру носить, а ты здесь сидишь!"

Несоответствие этой фразы ситуации просто резало слух. Борковский видел и понимал, что я не могу оставить комнату из принципа, и потому, что опасаюсь за вещи и аппаратуру; он так же слышал последние слова этого редкого наглеца.

Именно с этого момента началась самая натянутая часть нашего разбирательства. Именно тогда он сказал с вызовом что-то ещё, что было лишним, потому что нашу беседу можно было считать законченной. Именно эта искусственность, натянутость ещё одной его резкой фразы заставила меня застыть в возмущённом недоумении.

Как только Юра Борковский вышел, тот тип стал вновь осыпать меня колкими оскорблениями и угрозами. Но, как он ни провоцировал меня, ему не удалось вывести меня из равновесия, а одной-двумя последними репликами я рассеял саму возможность повода к агрессивности с его стороны. И всё-таки я не ушёл, так как не хотел оставлять его в этой комнате одного.

Тем, что он продолжал говорить и ходить по комнате, иногда вплотную приближаясь ко мне, он вынудил меня, вопреки моему желанию, снова вступить в разговор, и тогда вернулось ощущение, что неминуемо произойдёт что-то необычное и страшное. Парень тот, отметив, что я вступил в дальнейший обмен фразами, как-то встрепенулся, расправился - и стал подгонять своими следующими репликами течение разговора к агрессивной, накалённой стадии. Второй уже убрался с лестницы, по-моему, к тому времени, а может быть я плохо помню. Виталик, тоже вступив в перепалку - ещё более резко, чем в первое своё вмешательство (в самом начале), - говорил с ним и помогал мне отвечать достаточно уверенно и по-волевому. Я чувствовал окончательно и совершенно ясно, что за этим что-то последует, но сознательно не остановился, из опасения, что, натыкаясь на моё молчание и распаляя себя, он пустит свои кулаки в ход.

Как только кто-то из наших появился с микрофонными стойками в руках, я вышел, зная, что теперь кто-нибудь постоянно будет находиться в комнате. Вместе со мной вышел и Виталик, и тоже помогал поднимать наверх колонки и усилители. Эмма с Леной носили аппаратуру вместе со всеми, и даже Шланг (Юра Мищенко), который обычно отлынивал от этой работы, принял некоторое участие. Тот, что на нас с Виталиком нападал, и тогда не ушёл, но ходил за мной по пятам, взад и вперёд по лестнице, продолжая угрожать. Меня ещё поразило странное безразличие наших ребят, видевших, что происходит, которые - противоестественно - не обращали на это никакого внимания. Именно тогда тот невысокого роста темноволосый парень-еврей заявил мне: "Посмотрим. Ты пожалеешь о том, что со мной так говоришь". Это он сказал в ответ на мою фразу ему - "ты что, маленький, не понимаешь?!!", причём, я уже носил аппаратуру, а сказал он это уже второй раз, первый раз ответив на мою подобную фразу: "Да, мне

стр. 71

семнадцать лет" и "что ты со мной так говоришь?"-

Именно тогда я вспомнил, что это именно он сидел, среди прочих, в " Газике", дежурившем, как я уже писал, несколько раз напротив моего подъезда. И это был он, кто на меня тогда очень пристально посмотрел. Я вспомнил это явственно и отчётливо, но тогда это промелькнуло у меня в мыслях как-то вскользь; я был в каком-то таком состоянии, что словно не думал об этом...

Я описываю события этой ночи урывками уже около месяца, и поэтому целый большой последующий кусок выпал из моей памяти, но из смутных ощущений я припоминаю, что, когда мы пошли из своей комнаты на выход, Лена сначала шла с тем парнем, а затем почему-то метнулась ко мне. Борис (а я впоследствии узнал, что этого парня зовут именно так) бросился к ней, и даже, вроде, дёрнул её за рукав. Я не помню, произошла ли между ними словесная перепалка до того, как мы пошли наверх, но помню, что, как с одной, так и с другой стороны настроение было категорическим, и что Борис проявлял по отношению к Лене довольно выраженную агрессивность.

Когда мы вышли из зала, нас тут же окружила сплочённая группка из четырёх-пяти человек, но, когда мы стали подниматься наверх, они постепенно отстали, и только Борис следовал за нами до самой комнаты, оставшись за дверью, когда мы вошли в неё. Это была комната, в которой мы встречали Новый Год, и нам нужно было убрать в ней и забрать остатки продуктов и посуду, прежде чем уйти. Борис стоял за дверью, и в приоткрытый дверной проём я видел, что он не уходит.

Ребята наши проявили по отношения к происходящими удивительную безразличность, как бы не замечали ничего. Они подметали пол, счищали крошки со стола, собирали посуду. Лена сидела тут же, какая-то озабоченная, полузадумчивая, что ли. Эмма жалась к остальным, и, в общем, стояла с независимым видом: она уже с ними спелась. Всё происходило как будто по предначертанному расписанию. Комната постепенно убиралась, и я сам помогал передвинуть столы после окрика Коли: "Есть - так все ели, а убирать - так не хочет никто, - который покоробил меня и от того, что уж слишком игнорировал накалявшуюся ситуацию. Я даже спешил, как будто не понимал, что это только приблизит выход на улицу и то, что за ним последует. Виталик стоял тут же. Он тоже, как и я, как будто не совсем соображал, что происходит. Такой конфликт, назревающий в районе Фандока, не сулил ничего хорошего. Фандок и весь этот район находятся словно в другом городе, как бы в другом мире, а хулиганство, даже бандитизм тут преобладают над всеми другими проявлениями "общественной" жизни. Тут процветают приблатнённые манеры и разговоры, околопреступная среда и диктат небольших группок молодёжи...

Наконец, вся посуда была собрана. Девочки стояли с сумками, с сетками, в которых были кастрюли и посуда, а Колина жена держала таз. Мы вышли из комнаты, заперев её ключом, и пошли вниз.

стр. 72

На лестнице нас тут же окружили ребята Бориса, во главе с ним. Когда мы подошли к выходу, он схватил Лену за руку, но она вырвалась, подбежала ко мне и взяла меня под руку. В другой руке у меня был портфель и сетка. Выйдя из клуба, мы направлялись в сторону Колиного дома. И в это время Борис (буду называть его по имени) подскочил к Лене и сказал ей взволнованно несколько фраз. Он говорил что-то вроде того, что "мне надо с тобой объясниться" или "мне надо с тобой поговорить" - и действовал достаточно нагло. Лена ответила ему: "Я с тобой не хочу говорить. - И затем: "Мне с тобой не о чём говорить". Она уже не держала меня под руку; мы шли рядом все трое. Но Борис все более агрессивно и всё более настойчиво наступал на неё. "Хочешь говорить, так говори", -вырвалось у неё. - "Идём отойдём в сторонку. Идем отойдём", - лепетал скороговоркой и с напором Борис.- "Никуда я с тобой не пойду", - отвечала ему Лена, но в её голосе в это время чувствовалась какая-то наигранность. Трудно было сказать, в чём именно заключалось несоответствие друг другу её жестов и её интонации, но эту неестественность я запомнил как объективный факт. Боря несколько раз хватал её за руку, но она вырывалась, и тогда он начинал опять её уговаривать и что-то ей доказывать. Сейчас я описываю это реально, в "свете", но тогда я воспринимал это совсем по-другому, да оно и было эмоционально иначе: просто воспоминание об этом для меня так тяжело, мне так ужасно "влезать" сейчас туда, что я предпочитаю лишь излагать происходящее.

"Никуда я с тобой не пойду" и "я тебе уже сказала. Всё", - по-моему, Лена выкрикнула эти фразы.

Боря продолжал напирать на Лену и старался вырвать её из среды нашей группы, оттеснить её от нас. "Хочешь говорить, так пойдём и говори", - отвечала ему Лена. По-моему, Коля ему тоже что-то сказал. "Ну, на минутку, ну, отойдём", - загораживал ей дорогу Борис. В конце концов, ему удалось ей каким-то образом внушить, и она осталась с ним в стороне, а он принялся жестикулировать и что-то ей говорить. Она отступала, а он наступал на неё, а, когда она порывалась уйти от него, загораживал ей дорогу и что-то ей говорил-говорил... Мы шли по дороге, замедлив шаг, а Лена пока оставалась с ним. Когда мы отошли на десять или двадцать метров, мы приостановились, а кто-то, я помню, спросил у Лены или у Эммы, пойдёт ли Лена с нами, на что звучал утвердительный ответ. Мы приостановились, а в этот момент произошёл какой-то коренной поворот в столкновении Лены с Борисом, дошедшем до критической точки, и Лена вырвалась и пробежала немного, но тут её схватил кто-то из них, и, хотя она вырывалась, её крепко держали, а потом передали Борису, и уже он удерживал её. Так они все стояли, а мы застыли поодаль и смотрели. Из-за того, что Лена пыталась убежать, они все переместились и встали ближе к нам.

Коля, по-моему, крикнул Лене:

стр. 73

"Так ты пойдёшь?" - На что она выкрикнула: "Я пойду; не уходите". - Колина жена и другие "подруги" (вокалистка Таня и Тома) поставили свои тяжёлые сетки на землю, а ребята наши сбились в кучу. Один Юра вёл себя в тот момент странно: как бы обособился от других. "Ну, сколько мы можем стоять? - Коля был самым деятельным. - Пойдет она или нет?" - Интересно, что он словно не замечал ситуации, как будто вся речь шла о том, "пойдёт она или нет".

Коля и его жена через несколько минут ожидания начали снова повторять "сколько можно стоять? надо идти", но я, а также Эмма, воскликнувшая "Ой, подождите, подождите. Подождите!" задержали взрыв нетерпения. - "Лена! Пошли! - Эмма словно тоже не понимала, что происходит, или надеялась своими словами на что-то. - "Ребята! Не уходите! Лёва, подождите меня!" - Этот крик Лены сгустил обстановку и привёл ситуацию на гребень высшего напряжения. Тут нужно было или что-то делать, или уходить. По-моему, именно после этой реплики Лены, спустя некоторое время, Коля и его супруга проявили максимум нетерпения и сделали нормальный, но бьющий на "цепную реакцию" порыв уйти. Тем, кто сбил этот порыв, был я, но ни я, ни все остальные не знали, что делать, а такая неопределённость создавала тупик, потому что так не могло вечно продолжаться.

"Лёва! Ребята! Заберите меня!" - снова выкрикнула Лена. И опять я уговаривал всех остаться - и это ускорило **д е й с т в и е** : когда все наши ребята вдруг решились пойти на конфронтацию, и, "если надо, то мы их "вырубим" быстро", - Герман Борковский погладил кулак. Именно я, я один, оказался паршивой овцой в стаде, не поддержав решения силой отбить Лену, хотя именно я и был частично ответственен за то, что происходит. Я оказался не со всеми из-за собственной глупости и неуместного сейчас пацифизма: не хотелось, чтобы мы первыми начинали драку. Но главной причиной были мои подозрения, что всё это подстроено кем-то против меня и Виталика, и что, стоит лишь начаться потасовке, у хулиганов окажутся ножи, а на подмогу им бросятся из ближайших подворотен уже не мелкие подонки их возраста, но матёрые бандиты.

Я знал, что братья Барковские - атлеты и бойцы кулачного боя; что Шланг (Юра Мищенко) много лет посещал секцию по боксу (его тренировал индивидуально мой дальний родственник, мастер спорта по боксу, чемпион Белоруссии, знаменитый боксёр); и что Коля крупный парень мощного телосложения с огромными бицепсами (по слухам, он служил в десантных войсках); что все они - здоровые ребята, но, кроме опасения за себя и за брата, и за всех других, я не желал драки как таковой, не желал и нанесения телесных повреждений кому-либо из **т е х** , помня о том, что кое-кому было бы достаточно малейшей зацепки, чтобы со мной расправиться [на этом месте надо заострить внимание; анализируя теперь происходящее **т о г д а** , понимаешь самым отчётливым образом, что главная причина, отсекающая саму возможность физической силой разрешить неловкость и тупиковую безвыходность данной ситуации - в том, что **те** ребята, как бы нагло они себя ни вели, не давали формального повода для начала агрессивных действий вроде применения физической силы (начала драки), а первыми начать их избивать, наносить им удары наши ребята (не только я один) не очень-то и желали; это бы произошло только в том случае, если кто-то взял бы на себя ответственность дать команду, повести всех за собой, то есть, стать зачинщиком драки, а таким зачинщиком мог быть только я, а я не смог бы ни за что этого сделать; вторая, сопутствующая этой, причина: в том, что я вообще психологически вступить в драку, ну, просто не мог быть, может, я бы и стал драться, завяжись всеобщая потасовка, но не уверен, смог ли бы вступить в откровенную потасовку, выступи кто-то из **тех** против меня одного; и, наконец, последнее: я ни на минуту не переставал представлять себе, что кто-то там только и ждёт того, чтобы я выступил, чтобы я сорвался и полез драться, что кто-то это всё дьявольски просчитал и хочет сыграть ва-банк на моём благородстве, что, спекулируя на том, что я поставлен в жёсткие рамки, а моя натура толкнёт меня на предпочтение одного выбора, кто-то и рассчитывает на это, заперев меня в эту ловушку... Если несовершеннолетнему (Борису или кому-то из его шайки) будут нанесены тяжкие телесные повреждения, или если (что просто кошмар) он будет убит, думал я, последствия для меня окажутся самыми катастрофическими].

Юра [Шланг] уже тоже приготовился драться. Он был в возбуждении, и, долговязый и костлявый, ходил, переваливаясь с ноги на ногу и сжав кулаки. Если бы мне кто-нибудь впоследствии заявил, что с его стороны это была игра, то я бы очень удивился, потому что, если это и была игра, то он играл с почти неправдоподобной для него непринуждённостью и совершенством. Блеск в его глазах, возбуждённость, односторонняя нацеленность были, по-моему, тогда слишком натуральны, чтобы его можно было в этом отношении подозревать. Хотя... может быть, что подозрения тут возможны в другом отношении... Юра же Борковский проявил - по-моему - меньше деятельности. Если бы кто-то из наших тогда повёл других за собой, то мы с Виталиком (несомненно) приняли бы участие в свалке. Однако, никто так и не взял на себя инициативы. Колю я в

стр. 74

тот момент не помню, но, когда я принялся говорить, чтобы повременили с дракой, Коля заявил, что, мол, там, среди тех, одни хроники, и что, мол, там некого "вырубать". Я знал, что Коля, живя в этом районе, знаком со всеми этими ребятами, и что это даже его "приятели", что он знает, кто они такие и с кем он имеет дело. Однако, Коля бил на то своим "вырубать некого": что, мол,"вырубить" их можно в любой момент, а пока нужно найти другой выход, иначе: договориться. Ясно, что он, может быть, не решался ударить кого-нибудь из своих соседей, но, казалось, здесь есть и что-то ещё, малообъяснимое, в его поведении; боязнь вступать в конфликт на глазах у жены? боязнь последствий? простая рассудительность? Кто знает?

В противоположном лагере, однако, движение было агрессивным. **Те** ритуально боксировали друг против друга, а, кроме того, подошли ещё двое, которых остальные приветствовали таким же боксированием. От их группы неслись трехэтажные маты и характерные для шпаны словечки. Лена стояла рядом с Борисом и не пыталась ни вырваться от него, ни переговорить с ним, а он держал её под руку. Несколько реплик Борковского Юры и Коли ни к чему не привели: с той стороны были лишь агрессивность и упорство.

Наши дамы опять проявили нетерпение; Колина жена сказала: "Ну сколько можно стоять?", - и создалась радикальная тенденция к тому, чтобы уйти. "Ой, не уходите, не уходите! Ой, ну, что делать, что делать? - застонала Эмма, и стала метаться, издавая иногда словно редкие высокие стоны - точь-в-точь как Нелля. Тут Коля проявил больше решительности. "Послушайте, вы, ну, что вам за интерес тут торчать? Ну, постойте тут. Мало шкур, что ли, сегодня по городу бегает?" - "Лёва! Ребята! - Спасите меня! - снова выкрикнула Лена. - "А потом она вас заложит, - продолжал Коля. - Ну, что вы, в самом деле!" - Не помню, ответили ли они ему, но, по-моему, они даже не отвечали. \- "Ну, сколько можете тут стоять? - это был Мищенко Юра. - Надо или-или... - Он не докончил фразы. Коля отделился от нас и пошёл к тем. Я одновре-

стр. 75

менно и удивился, что он не боится один идти на переговоры, и испугался за него, начисто забыв, что это его соседи, хотя, в то же время, учитывая это или нет, я не знал, имеет ли это в данной ситуаций какое-либо значение (особенно для **н и х** ). Коля был на две головы выше их, и стоял среди них как гора. Все **т е** ребята были пьяны, или же, по крайней мере притворялись таковыми. Я слышал, что говорил Коля, но не **с л у ш а л** : был в таком состоянии... Временами, однако, Коля понижал голос так, что с того места, где я стоял, не было ничего слышно. Когда он вернулся от них, он сказал: "Бесполезно с ними говорить. Там одни хроники. Если им что-то стукнет в голову, то..." - Возможно, Коля подходил к ним уже после того, как я предложил вызвать милицию - не помню.

Когда неуверенность, неопределённость, незнание того, что делать, желание наших ребят уйти достигли критической точки, я и предложил вызвать милицию. Во-первых, это было единственным и последним из оставшихся мер, а, во-вторых, я начинал видеть и подозревать, что это всё искусственно подстроено, что тут происходит и разыгрывается какой-то чудовищный, непередаваемый фарс. Но я воспринимал и сознавал это как бы в полусознании, так как, повторяю, состояние моё было каким-то необычным и странным, причём, в большей степени, не от капли выпитого вина и даже не от целой серии неловких и нарастающе неустойчивых психологически ситуаций, взорвавшихся **этим**.

С предложением вызвать милицию я обратился к Коле, так как именно он взял на себя миссию переговоров и был в этом деле как бы арбитром. Однако, Коля словно не слышал того, что я сказал. Обращение ко всем ребятам тоже нечего не дало. Отозвался только Герман: "Милицию? Какую милицию?" \- И посмотрел на меня, как на лунатика: или совсем не понимал, о чём я говорю, или сомневался в уместности вообще моих слов.

"Счас вот уйти, \- сказал Коля, - а вдруг будет трагедия? Всё-таки, жалко её оставлять. Чувствуешь, что тут будет трагедия". - Эти его слова последовали за новым обострением обстановки, когда

стр. 76

что-то произошло со стороны **т ех** (что именно, не помню: реплика, действие?), когда Лена всплакнула и вскрикнула "ре-бята, спасите меня", и после моих настойчивых просьб ещё подождать. Именно тогда Коля и пошёл к ним на переговоры второй раз (а, может, это был первый и единственный). Мне почему-то кажется, что Коля вёл переговоры, подходя к ним два раза...

Итак, я, отозвав Колю в сторону, предложил, чтобы "чувихи" пошли "вроде бы" домой, а сами там бы позвонили в милицию. Однако Коля - затем уже открыто - от этого отказался: возможно, боялся за них (или боялся мести за то, что "ссучился"?). Когда мы пошли на переговоры, некоторые из тех вели себя агрессивно, особенно невысокий молодой парнишка, всё время снимавший и снова одевавший меховую старую куртку характерным блатным жестом, в состояний как бы агрессивной экзальтации со словами "ну, что, пошли, пошли, ну", а его товарищи наигранно удерживали его время от времени. Он, казалось, был хорошо навеселе, но, увидев его ближе, я понял, что это игра (непритворная или "напускная" -другой уже вопрос).

Таким образом, видя безвыходность положения, я послал Виталика в находящийся тут же телефон-автомат, пользуясь тем, что **т е** оттеснились дальше. Я послал именно Виталика, потому что считал его наиболее "незаметным", и потому, что, кроме Шланга (Мищенко), никто бы не согласился пойти звонить. Кроме того, я чувствовал, что нахожусь в таком состоянии, что, если они бросятся меня вытаскивать из телефонной будки, не избежать конфликта, а Виталик сможет психологически предотвратить конфликт, и, наконец, последнее: если всё это затевалось из-за меня, то Виталик, считал я, будет там в полной безопасности, а, если бы пошёл я, это бы поставило под угрозу опасности нас обоих.

Возможно, самым важным соображением было то, что, если я буду "заперт" в той будке и занят дозвоном в милицию, я, в случае чего, не смогу придти на помощь своему брату, а так он будет оставаться в поле моего зрения, в пределах досягаемости, и у меня останется широкое поле для маневра.

Итак, Виталик пошёл в автомат звонить в милицию. Он беспрепятственно вошёл в телефонную будку, находился там достаточно времени, чтобы вызвать милицию, а между тем с **и х** стороны не было проявлению никакого интереса к тому, что он находился там. А, между тем, **о н и** , как я потом осознал, должны были увидеть наши суетливые приготовления, момент, в который мы искали две копейки (для надёжности; две копейки дал Коля), наши переговоры, после которых Виталик сразу же направился к телефонной будке. Затем вдруг тот же самый невысокий парнишка лет пятнадцати-шестнадцати, с выбитым передним зубом, чёлкой и водянистыми глазами, тот самый, что всё снимал куртку, направился к телефону-автомату. Я тотчас тоже был там. Но тот паренёк успел раньше. Как я и предполагал, Виталик не пошёл на обострение и вышел, как только тот открыл дверцу телефонной будки с намерением вытащить Виталика. Однако,

стр. 77

агрессивность того паренька не уменьшалась и после того, как Виталик вышел. Он сжимал кулаки, разбитые на костяшках, в весьма оригинальной манере, и встряхивал головой, как будто ежесекундно собирался очнуться от чего-то, и всё напирал. "В контору звонить, да? - говорил он с полузакрытыми глазами, шепелявя и произнося в словах не все буквы, и сжимал кулаки. Он наступал, и, одновременно, будто **н е** наступал. Он стал говорить, что живёт на Минской в том доме, где магазин "Природа", и что его, якобы, знает вся Минская. Затем он назвал чью-то кличку, и опять чем-то то ли пригрозил, то ли **н е** пригрозил. Не помню уже, к чему он это сказал, но, с его слов, выходило, что он живёт с отчимом, что отчим бесцеремонен в сексуальной области, и что с родителями у него "не очень". Виталик принялся панибратски ему говорить, успокаивая его, что он, мол, тоже живёт на Минской, на углу, в белом девятиэтажном доме, говорил, что "мы ведь соседи, а ты к соседям пристаёшь", на что тот уже как-то по-другому ответил "соседи, а милицию вызывать... " - и добавил ещё что-то.

Мы с Виталиком отошли к нашим ребятам. Мы спросили у Коли: где тут поблизости другой телефон-автомат. Затем мы сказали, чтобы кто-нибудь из наших ребят пошёл позвонить, а мы отвлечём эту шайку. Тогда Коля сказал, что автомат на углу, и сказал, чтобы мы с Виталиком побежали и позвонили. Он даже дал нам ещё две копейки. Уходя, я спросил у него: "Может, тебе оставить это? - я имел в виду рожок для обуви, который был у меня во внутреннем кармане. "А что это? - Коля с интересом заглянул в мой внутренний карман. Затем добавил: "А... нет, что ты. Не надо. Ну, идите". -

Я дал знак Виталику, и мы с ним "дёрнули" во двор. Я побежал сразу через двор к намеченному мной дому, что стоял напротив строящегося общежития. Мы забежали, если не ошибаюсь, во второй подъезд и принялись обзванивать квартиры, надеясь, что в какой-нибудь квартире, где есть телефон, нам позволят вызвать милицию или даже сами хозяева, по нашему указанию, если бы они боялись открыть дверь, вызвали бы милицию. Все эти манипуляции стоили нам где-то около десяти-пятнадцати минут, пока какой-то мужчина не открыл нам дверь и не позволил позвонить. Сначала, когда мы набрали номер милиции, были то ли короткие гудки, то ли телефон не отвечал. Оказалось, что из района Фандока, чтобы позвонить в центр, нужно сначала набрать дополнительно ещё одну цифру. Когда мы набрали нужный номер, в трубке долго были длинные гудки, а затем, когда мы повторно набрали номер, были уже короткие. Затем мы опять набрали номер, и на сей раз трубку подняли почти сразу. "Милиция, - раздался твёрдый мужской голос. Я объяснил, в чём дело, и попросил прислать машину. Мне ответили, что машины свободной сейчас нет, и чтобы мы пошли в клуб, где, якобы, должны быть милиционеры. Я сказал, что мы музыканты, что мы играли в клубе "вечер", что мы только что из

стр. 78

клуба и что никаких милиционеров в клубе нет. Тогда дежурный мне сказал, что они "должны быть", на что я ответил, что их, всё-таки, там нет. Я вкратце поведал, что произошло, назвал адрес Лены, и просил записать. И добавил, что наши ребята задерживают бандитов, но, если милиции не будет, то с девушкой может случиться всё, что угодно. Он ответил сначала, что вот сейчас, наверно, будет машина, и её пришлют, а он уточнит, но, после затянувшейся паузы, добавил, что ничем помочь не может, и посоветовал, чтобы мы шли в общежитие, где опорный пункт и где милиция точно должна дежурить.

Мы поблагодарили хозяина квартиры за предоставление нам телефона, выслушали его объяснения насчёт того, где находится общежитие, и спустились вниз к двери подъезда. Осмотревшись, мы не заметили ничего подозрительного и уже хотели выйти из двери, но тут я заметил какую-то тёмную фигуру, двигавшуюся по направлению к данному дому. Мы затаились. Пройдя ещё несколько метров, шедший человек внезапно резко остановился, повернулся спиной к нам и свистнул. Из глубины двора ему отозвался свист невидимого для нас человека. Мы вынуждены были пережидать. Не помню, поднялись ли мы на площадку второго этажа, но допускаю, что это могло иметь место. Когда всё стихло, и мы не увидели и не услышали ничего подозрительного, мы осторожно выбежали из подъезда, и, перелезши через забор во двор общежития, через пару минут вошли в здание.

Вахтёр, пожилой мужчина лет шестидесяти-шестидесяти-двух - плотный, кряжистый человек с круглой головой, красными глазами и красным носом - спросил у нас кто мы такие и что нам надо. Я сразу объяснил ему, что нам нужна милиция. Он резко сказал, что никакой милиции в общежитий нет, чтобы мы не дурили голову и убирались. Мы сказали, что в общежитии должен быть опорный пункт милиции, в котором обязаны быть милиционеры. "Были. Ушли. Мне ничего не сказали, - ответил старик. Выяснили у вахтёра, что милиционеры покинули общежитие совсем недавно; вполне возможно - во время нашего разговора из соседнего дома с дежурным, или сразу после. Когда мы попросили у него позвонить в милицию, мы уговаривали его минут пять \- он ни за что не соглашался, но в конце концов позволил нам. Я, дозвонившись дежурному милиции, сообщил ему, напомнив повод, по которому звоню, что я уже звонил раньше, и что он или другой дежурный велел мне идти в общежитие, что звоню уже из общежития и что в общежитии, так же, как и в клубе, нет милиционеров.

Дежурный тогда ответил, что - по поводу нашего звонка - уже договорились и уже послали машину. Мы поблагодарили старика-вахтёра, так же, как и по телефону я поблагодарил дежурного милиции, и вышли. Мы крались вдоль заборов и по теневым участкам к тому месту, где остались наши ребята. По ходу нашего продвижения мы не заметили ничего подозрительного, и так дошли до прохода на улицу, что идёт мимо клуба, на которой мы оставили ребят. С одной стороны этот проход образован стеной дома, с другой огорожен невысоким забором из реек с промежутками.

Мы притаились у конца забора и осторожно выглянули. На улице никого и ничего не было; она была совершенно пуста. В тот же момент мы

стр.79

услышали шорох \- так могла шаркнуть только подошва ботинка об асфальт, - и, присмотревшись, я заметил тень, похожую на тень человека, и мне показалось, что под забором со стороны улицы кто-то стоит. Я дал знак Виталику, и мы бросились бежать, стараясь не топать ногами, к общежитию. За нами тут же раздался топот нескольких ног, но мы оторвались от преследователей, и те отстали. Мы ещё не добежали до забора общежития, когда я (а, может быть, Виталик) предложил пойти к Коле. Чувствуя, как мы "влипли", ощущая всю трагичность и опасность нашего положения, не вполне понимая (видимо, оба), что мы делаем, мы, не колеблясь и не задумываясь, просто побрели к Колиному дому.

Мы, стараясь держаться тени, и, не вполне, ко всему ещё, ориентируясь в этих дворах, их деревянных заборах с гаражами и - меньшими пятиэтажных домов - каменными строениями, через пару минут всё же вышли на асфальтовую дорогу для машин с прилегающим к ней пешеходным тротуаром, представляющую собой середину Колиного двора. Мы свернули в тень, и, идя вдоль первого дома, не доходя еще до нашей цели, заметили как раз возле Колиного подъезда несколько тёмных фигур, стоящих кучкой в ожидании и прогуливающихся: то соединяющихся по две, то распадающихся. Мы не знали, были ли это наши ребята - или же это **т е** , подкарауливающие нас. Мы с Виталиком, шёпотом переговариваясь, так и не пришли ни к какому выводу.

В первый момент мы не знали, что делать. Мы затаились в тени и принялись высматривать, похожи ли те фигурки в отдалении на наших ребят. Виталик меня уверял, что это не могут быть наши ребята, что наши, наверное, попросту давно ушли, и полагать, что они нас могут там ждать - бессмысленно. Я спорил с ним, и меня просто толкало на это чувство неуверенности, неопределённости, тревоги, испытанное и испытываемое волнение, неведенье, чем закончился конфликт, чувство вины от того, что мы как бы сбежали, бросив товарищей, и досады от того, что мы пробыли так долго и пришли тогда, когда уже ничего не можем узнать.

Затем что-то произошло. Кто-то из них либо повернулся так, что мы почувствовали \- это чужой, или произвел какой-то жест, не характерный ни для кого из наших, но я сказал Виталику, что это, вроде, "не они", а **т е,** что ждут (подкарауливают) нас, что Виталик, вроде бы, подтвердил. Мне же нужна была с его стороны моральная, юридическая, что ли, опора на случай, если возможное решение останется на моей совести. Я чувствовал, что Виталик не вполне уверен, - так же, как и я, - но, поддерживая друг друга, мы в тот момент уже приняли решение. Однако, высказать его должен был я. Неожиданно рассекречивая наши колебания, нашу неуверенность, снимая с неё табу, я сказал Виталику: "Пошли назад... В общежитие. Если только нас уже не подкарауливают сзади".

Я сказал, что тут нечего не поделаешь. Раз у нас нет возможности проверить точно, наши ли это ребята, разглядеть отсюда: значит, у нас нет другого выхода, и остаётся только уйти. Не помню как, но в тот момент мы вдруг почти наверняка поня-

стр. 80

ли, что это не наши ребята. Если мне не изменяет память, они пересвистывались, причём, пересвистывались ещё с кем-то, кто был поодаль. Виталик стал тогда меня уговаривать обойти с другой стороны дома, на что я отвечал, что это ничего не даст, что в этом нет необходимости, и что тут лишний риск. Но потом случилось как-то, что я уступил... ...Мы обошли вокруг дома и осторожно выглянули с другой стороны как раз в тот момент, когда двое из **тех** собрались отделиться и куда-то отправиться (что мы поняли из их слов). Мы поспешно ретировались.

Чтобы нас не увидели, мы старались отойти как можно дальше, и тогда мне показалось, что кто-то за нами идёт, прижимаясь к стене. Я дал знак Виталику, и мы бросились бежать. Мы выбежали неподалёку от общежития и наткнулись на идущего нам навстречу человека. Ему было примерно лет двадцать семь, и он выглядел пьяным. Когда мы разминулись с ним, он засвистел, издав короткий свист, затем длинный, и далее чередуя длинные и короткие посвистывания. Издалека ему ответил чей-то другой свист, тем же манером звучащий.

Мы всё-таки сумели пробраться в общежитие. Там мы сразу же спросили у деда-вахтёра, не вернулись ли милиционеры. На это он ответил сразу же: "Убирайтесь!" По-моему, когда мы зашли, то сразу его не было, а уже потом он откуда-то появился. Впрочем, точно не помню. Но в какой-то момент, знаю, что мы были одни, без него, потому что по лестнице спускалась какая-то девушка в халатике, с которой мы говорили о чём-то, и в то время старика не было.

Итак, старик настаивал, чтобы мы ушли. Мы стали ему объяснять, что не можем выйти наружу, так как на нас напали, преследовали до общежития, и теперь нас ждут возле. Он сказал: не хочу ничего знать. И потребовал, чтобы мы уходили. Чтобы не направлять себя самого по ложному пути в будущем, я замечу, что - по его внешнему виду - нельзя было определить, был ли он исполнителем какого-то плана. Скорее всего, он просто нас боялся, боялся оставаться с нами в этом пустом коридоре в ночь своего дежурства, в **такую** ночь.

Мы объяснили ему, что мы играли огонёк в клубе, что мы музыканты и что к нам прицепились хулиганы. В принципе, с его стороны это всё-таки выглядело странным - недоверие к нам. Вид у нас отнюдь не хулиганов. У меня вид совершенно респектабельный. Несмотря на взволнованность, я говорил ясно, доброжелательно, и располагающе. Узреть в нас хулиганов, потенциально опасных людей было совершенно невозможно. Но, как бы там ни было, можно всегда найти психологическую причину. Возможно, мы ему просто не нравились; он был раздра

стр. 81

жён нашим присутствием, хотел любым способом от нас избавиться. Он доходил даже до угроз, что позовёт жильцов общежития, чтобы нас выкинули, хотя я чувствовал по его виду, что он не пойдёт никого будить. Звонить в милицию он нам больше не давал, заявив: "Позвонили - что ещё хотите?" Возможно, он преувеличивал для себя угрозу с нашей стороны, потому что был выпивший; возможно. Может быть, он думал, что мы выясняли, есть ли в общежитии милиция, для того, чтобы выведать, можем ли мы безнаказанно творить всё, что вздумается. Потом, когда мы с ним разговорились, он сказал, что выйдет с нами и посмотрит, действительно ли нас караулят, на что я ответил, что они там все спрятались, а как мы выйдем, нападут. Тогда он сказал, что станет в дверях, и будет смотреть, чтобы на нас не напали, но я сказал, что он нам, стоя в дверях и глядя на улицу, в случае чего, ничем не поможет. Тогда он сказал: "Так вы хотите милицию? Хорошо, пожалуйста. Сейчас они вам покажут". - И он поднял трубку телефона. Набрав номер милиции, он назвал себя, сказав, что звонит вахтёр такого-то общежития, назвал свою фамилию, и сказал: "Приезжайте немедленно... Хулиганство". - И положил трубку. А затем, уже нам, заявил: "Сейчас они приедут - они вам покажут" . –

Здесь я должен заметить, что за всё то время, что мы были вне помещения, мы не слышали шума мотора ни одной машины, за исключением такси, которое видели в проём двора. Даже стоя на коридоре общежития, всё равно через полуприкрытую дверь мы должны были услышать шум мотора любой машины, которая подъехала бы к перекрёстку возле заводоуправления или к клубу.

Касаясь разбора причин, вызывавших моё поведение тогда, когда мы все стояли возле аптеки, пытаясь освободить Лену, я должен отметить, что, кроме всего, не мог отвязаться от мысли, что все - и **т е** , и Мищенко с Борковскими - начнут избивать меня и Виталика. В тот день я себя очень странно чувствовал. У меня творилось что-то в животе; голова была как бы не своя.

Вахтёр звонил по телефону в милицию ещё два раза, а никто всё-таки не приехал. Я чувствовал сильную усталость; в животе у меня уже явно крутило, выпитое вино давало о себе знать. Виталик подталкивал меня к тому, чтобы покинуть общежитие. Мы посоветовались - и решились. Мы пошли открыто - прямо к Коле. В его дворе мы увидели стоящих там всё ещё чужих ребят, но, как раз в тот момент, когда мы остановились, они скрылись в соседнем подъезде: очевидно, погреться. Мы проскользнули мимо и побежали к подъезду Коли. При подходе к двери подъезда мы увидели, как какой-то парень отделился от стены, невидимый ранее под её прикрытием, и, явно притворяясь пьяным, выкрикнул - неловко, якобы, пробежав вперёд: "Они!"

Мы бросились в подъезд и добежали до Колиной двери. Мы долго звонили, и, наконец, из-за приоткрывшейся двери показалось крайне недовольное и удивлённое Колино лицо. Его вид мне подсказывал следующее: он чувствовал какую-то вину перед нами; он был ошарашен, увидев нас

стр. 82

живыми и здоровыми, и это всё в тот момент усилило страшные и тёмные чувства, бродившие в нём; он был удивлён тем, что мы пробрались к нему, и, следовательно, знал о заслоне перед его домом; ему было неведомо, каким образом мы выпутались, и он уже подумал, что мы не те, за кого ему нас выдавали, и что тут нечто поменялось местами. Его выражение лица, поза, его вид в тот момент так запечатлелись в моей памяти, и я так отчётливо запомнил каждое его движение, каждый оттенок взгляда, - всё, чем эмоционально веяло от него; всё, что мне в тот момент подсказывала в нём моя интуиция, что я снова могу на девяносто девять процентов присягнуть, что почти прочитал всё это в нём. Однако, юридически, это, конечно, не доказательство.

Итак Коля в тот момент высунулся из-за двери, и сказал примерно следующее: "Что за дела такие? Пол пятого! Где вы ходите? Мы уже не знали, что передумать. Мы думали, что вы спокойно пошли себе домой... Мы вас искали везде. Герек с Юрой всё ходили..." –

Я сказал ему, что нас караулят у его дома и что мы с трудом проскочили. Он изменился в лице и сказал: "Да брось ты! Кому ты нужен?! Караулят... Ты имеешь в виду, что, тех малолеток, что ли? Тех хроников? Да они же давно домой все пошли! Как только вы ушли, мы расстались мирно, всё честь по чести; они себе пошли, куда им надо было, и всё... Кому ты нужен... Там, может, кто и стоит... просто стоят люди... мало ли что, - он всё оглядывался, чтобы показать, что, мол, мы звоним и надоедаем в такое время... - мало ли кто там стоит..." - Я стал объяснять, что именно нас караулили, что мы еле проскочили и что один из **т е х** , кто остался, когда другие пошли греться в подъезд, крикнул при нашем приближений: "Они!" - Коля сказал: "Ладно, я стою тут, на сквозняке, раздетый; мы счас там разбудим всех... короче, завтра увидимся, и ты нам всё расскажешь. До свидания, - и он протянул мне руку, и, не давая мне ещё что-либо ещё сказать, захлопнул дверь.

Варианта здесь три: 1/ он не мог бы, так или иначе, впустить нас из-за своих домочадцев; 2/ он боялся тех ребят и панически боялся нас впускать; и 3/ он был с ними заодно.

Из разговоров Юры и Борковских я понял, что Таня-вокалистка и Юра Мищенко с его подругой ночевали как раз в это время у Коли. Но это могло быть ошибкой, и, возможно, я неверно интерпретировал то, что они говорили. (+ Примечание: впоследствии я узнал, что это на самом деле было так... (Что Шланг с его подругой действительно ночевали у Коли).

Мы с Виталиком хотели идти, но идти не решались, и подумали, что придётся нам простоять до утра в подъезде. Затем мы подумали, что **т е** могут решить, что мы у Коли, раз так долго не выходим, и разойтись. И тут вспомнили, что у Коли наша сетка и портфель. Тогда - раз мы уже решились идти, - мы ещё раз позвонили в Колину дверь, чтобы взять наши вещи.

"Ну, что там ещё? Сколь-

стр. 83

ко раз вы будете звонить?" - у Коли вид был уже самоуверенный, а говорил он эти фразы тоном вежливо-удивлённым, панибратским, товарищеским. Я объяснил насчёт вещей. "Завтра вещи бы забрали... Никуда ваши вещи здесь бы не делись. Обязательно надо было звонить?.. Мы снова успели заснуть... Ум... - он издал какой-то неопределённый звук и скрылся в комнате. И тут же я увидел те сумки, с которыми была подруга Юры Мищенко и её небольшую сумочку. Коля вынес нам вещи. "На, - он говорил шёпотом. - Всё? Больше ничего нет? Ну, слава Богу. Всё. До свидания". И он захлопнул дверь.

Мы - под прикрытием темноты, хотя уже начало светать, - двинулись вперёд. Подумав, мы свернули направо, решив выйти к Минской не улицей, а переулком. Там мы хотели перпендикулярным переулком выйти на улицу Шмидта, но заметили, что и там дежурят трое. Тогда мы пошли дальше, до следующего переулка, повернули налево, пересекли улицу Шмидта, и двинулись дальше. Меня всего трясло, - кстати, меня трясло весь этот день, и я чувствовал себя весьма странно. (Часто, перед самыми драматическими для меня и моих близких событиями, меня начинает трясти такая нервная дрожь, безошибочно указывая на то, что вот-вот произойдёт).

Кстати, я упустил важный момент в разговоре с Колей на площадке перед его дверью. Говоря, что Борковские нас искали, он добавил такую фразу: "Может, и теперь ещё где-то ходят, ищут." То была в устах Коли очень примечательная фраза: в связи с противоречиями (в дальнейшем) в показаниях Борковских утверждению Коли, а также в связи с последующими событиями этой ночи.

Но вернёмся к происходящему. Мы с Виталиком шли переулком. Я, почему-то, чувствовал, что мы должны идти быстрее. Но вынужден был остановиться, в связи с неотложной физиологической необходимостью. Когда мы двинулись дальше, я сказал брату: "Мы зря остановились. Я чувствую, что мы упустили время в этот именно, в этот момент, и что за этим **ч т о - т о** последует". Мы намеревались свернуть в первый переулок, но я сказал, что мне там что-то не нравится, и мы отправились дальше. Там мы свернули и пошли следующем переулком. Когда мы шли этим переулком, мы увидели двух ребят одного роста (вышедших откуда-то из-за забора), в одинаковых зимних шапочках, куртках и шарфах. Они направлялись в сторону прохода, которым можно выйти на улицу Шмидта. Братья Борковские носили точно такие же куртки, шапочки и шарфы. Кстати, в моду эти шапочки вошли только весной того же года, и к январю они имелись лишь у считанных фарцовщиков и спекулянтов, или у отпрысков важных семейств. Шапочки такой расцветки и фасона считались особым шиком; их носили единицы, а именно такой их разновидности, как у братьев, я ни у кого больше не видел.

Перед тем, как мы увидели этих двух ребят, я предложил Виталику свернуть во двор и затаиться там, так как интуиция мне подсказывала, что сейчас "что-то будет". Однако, я сам колебался, свернуть ли во двор, а потому мы - по инерции - двигались дальше.

Увидев этих двух парней, мы сначала намеревались затаиться; но затем, решив, что это братья Борковские, и вспоминая слова Коли о том,

стр. 84

что они нас ищут, я сделал оплошность, закричав: "Герман!" Однако, приблизившись и убедившись, что это не Борковские, я сказал им: "Извините, опознались, - на что один из них ответил с полуугрозой, не очень понятным тоном: "Ну-ну... Бывает..." И затем они внезапно переменили свой маршрут, и, хотя направлялись в сторону прохода, они сейчас остановились, пропустив нас, и подошли к колонке - якобы, пить воду.

Вдруг со двора, в котором была стройка - ремонтировалось здание детского сада -"вывалилось" несколько человек, судя по разговору, выпившие, в фуфайках, шумно себя ведущие. Двое, что вышли первыми, кому-то свистели, а затем крикнули что-то тем двоим в одинаковой одежде - такой же, как у Борковских, - что стояли у колонки. Те не очень охотно отвечали, словно хотели сохранить некую конспирацию, и не желали выдать то, что составляют с остальными единую компанию и досадуют на оплошность других.

Из того же двора вышли ещё человека три, причём, в руках у всех оказались палки. Мы с Виталиком всё ещё не осознавали всей серьёзности ситуации, но те стали уже с палками у нас на пути. Тогда я сказал Виталику, что - по моему знаку - дёрнем вперёд. Всего моего страха как не бывало; я знал чётко и ясно, что делать, какой у нас есть шанс. Виталик приготовился возражать, но силой своего импульса я увлёк его за собой, и мы побежали. Я старался закрыть собой брата от наиболее кучно стоявших бандитов.

Слева от меня на моём пути оказались двое с кольями в руках. Одного из них я узнал мгновенно: это был тот самый паренёк, который в то время, когда мы стояли все в момент конфронтации у аптеки, всё снимал и одевал куртку, и всё, якобы, рвался драться. Это он вытаскивал Виталика из телефонной будки. У него спереди был выбит один зуб, а по этой примете его было ещё легче узнать. Второго, длинного, я не запомнил ++*. На бегу я вильнул в сторону перед ними, но один удар кола, всё же, достал меня, попав по руке. Когда я бежал, у меня слетела шапка, и Виталик приостановился на мгновение, даже нагнулся по-моему, крикнув: "Лёва, шапка! - но я чуть ли не зарычал: "Вперёд! - и мы побежали дальше.

Какие-то импульсы, исходившие от них, которые я несомненно улавливал, говорили о необычной, страшной опасности - и я бежал, не оглядываясь. Затем я начал сдавать. Усталость, все предыдущие тревоги и бессонная ночь замедляли мой бег. Когда я оглянулся, то увидел, что за нами бегут с кольями наперевес по самой середине мостовой...

Было уже почти светло. На автобусной остановке люди ждали транспорт: там стояло человек тридцать. И на глазах у всех, средь бела дня, эти девять или одиннадцать молодых ребят бежали за нами с кольями наперевес по самой середине мостовой! Это произвело на меня тогда неизгладимое впечатление. У меня до сих пор остался осадок, что они тогда мчались за нами вдогонку с сознанием своей полной безнаказанности.

Не знаю, как для других стран и городов, но для Бобруйска это была абсолютно сюрреалистическая картина. Мы находились на самой середине проезжей части улицы, и машины объезжали нас с обеих сторон, но ни один водитель не предложил помощь, и не подобрал нас, несмотря на всю очевидность того, что, если нас догонят: нас забьют колами.

И только один сердобольный таксист, которому мы сделали знак остановиться, посадил нас в салон, и увёз подальше от опасности. Он даже не попросил с нас денег. Мы вышли из такси не на углу Октябрьской и Минской, а в одном из соседних дворов, и бросились к дому родителей.

\----------------------------------------------------------------------------

++* Не запомнил среди стоящих у аптеки, а вообще-то его запомнил.

стр. 85

Когда мы прибежали к родителям, я разделся и снял рубашку. На локте левой руки у меня была серьёзная ссадина; я чувствовал, что под ней сильный ушиб или даже трещина. Я не думал тогда, что было бы, если бы этот удар пришёлся мне в голову.

После всех событий той ночи у меня остался осадок - и даже уверенность, - что всё случившееся было схематично, и я был подавлен полным отсутствием чувства безопасности, даже в своей квартире.

Мы получили не только травмы (я физическую, мой брат - психологическую), но эта ночь нанесла нам и материальный урон: когда мы удирали от банды, гнавшейся за нами, у Виталика отлетел каблук от сапога, а с меня слетела шапка. Возможно, что шапка слетела не "просто так", а потому, что её слегка задел удар дубца, прошедший в каких-то миллиметрах от моей головы, и, значит, я был на миллиметр от смерти: несмотря на то, что уклонялся от возможных ударов.

Наутро мы с Виталиком, не откладывая, как проснулись и позавтракали, решили ехать в травматологический пункт. Я не хотел, чтобы меня выследили по пути туда, и поэтому мы сначала поехали в сторону рынка, два раза пересаживались из троллейбуса в троллейбус, и, наконец, пошли пешком. Сначала, когда мы шли одной улицей, нас нагнал милицейский "Газик" на небольшой скорости. Когда мы перешли дворами на другую улицу, этот "газик" появился снова, но ехал уже навстречу нам. Номер машины и водитель не изменились - это была та же самая машина.

Мы сели в автобус и проехали остановку назад. Когда автобус подъезжал к остановке, тот же "Газик" обогнал автобус. Напротив другой остановки стояло такси, причём, шофёр сидел за рулём. Это было весьма странно, так как водители такси обычно не стоят так, каждая минута у них на счету.

Когда мы сели в подъехавший троллейбус, это такси отошло, причём, никто в него не сел.

Мы вышли на следующей остановке, чтобы пересесть в другой троллейбус, а когда мы выходили из троллейбуса, мимо остановки "пролетел" милицейский "газик"; из-за того, что он выскочил из-за троллейбуса, когда мы выходили, мы не успели среагировать и "срисовать" номер.

Когда мы решили ехать прямо в травмопункт, мимо остановки проехало такси - то же самое, что стояло раньше напротив остановки. Это же такси нагнало троллейбус у завода К.П.Д. Когда мы, дворами идя от остановки "Кожкомбинат", вышли на улицу, ведущую к больнице Б.Ш.К., где травмопункт, это такси проехало за нами по дворам; параллельно улице.

Когда мы подходили к больнице, какое-то такси, номера которого из-за расстояния нельзя было рассмотреть, "откалывало" номера, объезжая здание, приближаясь к нам и удаляясь, и так далее. Шофёра также не удалось рассмотреть.

В травмопункте очередь состояла из одного человека, и один был у врача.

Именно тогда, когда парень, что был перед нами, зашёл к врачу, перед окном остановилась белая машина "Жигули"; из неё вышли два милиционера в штатском. По тому, как бесцеремонно они прошли к врачу, как задавали вопросы в кабинете, это было очевидно - что они из милиции. Меня пригласили зайти тогда, когда парень, которого избили, всё ещё находился в кабинете. Оба этих сотрудника М.В.Д. задавали ему вопросы. Направленность этих вопросов, сам их тон, интонации голосов допрашивающих - меня поразили. Я сначала

стр. 86

не понял, что именно мне так бросилось в глаза, но впоследствии, проанализировав ситуацию, я пришёл к заключению, что вопросы задавались чисто формально, как бы несерьёзно, словно это был какой-то спектакль, словно эти вопросы задавались ими в ожидании чего-то, то есть, в данном случае, камуфлировали их приезд непосредственно "для" меня. Кроме того, они мне показались слишком интеллигентными для "конторы", а, с другой стороны, их вопросы были не так определённо нацелены, как это бывает у простых ментов, и у меня создалось впечатление, что они могли быть сотрудниками К.Г.Б.

Врач повёл меня делать снимок, а пиджак мой остался в кабинете. Когда я вернулся, оба милиционера устроили мне перекрёстный допрос. Один из них подошёл к моему пиджаку, достал оттуда железную ложку для обуви, которую я всё время носил с собой, стал кричать на меня в том роде, что это, мол, холодное оружие, и так далее. Допрашивали меня в том смысле, что, мол, ушиб руки у меня - свидетельство моих каких-то там противоправных действий. Но, за исключением повышения голоса на меня тем работником М.В.Д., который доставал из кармана пиджака ложку для обуви, они оба говорили со мной спокойно, ровным тоном (почти интеллигентно), а не так, как обычно ведут беседу сотрудники М.В.Д. Во время разговора с ними у меня создалось впечатление, что они приехали специально ради беседы со мной. Пока я разговаривал с врачом, пока врач выписывал мне справку об избиении меня и нанесении мне телесных повреждений, оба сотрудника М.В.Д. молча сидели и ждали меня. Когда я вышел от врача, они молча последовали за мной. В комнате ожидания ко мне присоединился Виталик. Указывая на него, один из сотрудников М.В.Д. сказал: "Это, наверно, твой брат?" - Я кивнул. Когда мы все вчетвером стояли так перед их машиной, к двери травматологического пункта буквально подбежали трое или четверо молодых ребят. Вбежав в помещение, они припали лбами к стеклу - и принялись наблюдать за нами.

Я указал тому сотруднику М.В.Д., что находился ближе ко мне, на поджидавших нас снаружи ребят как на тех, что охотились на нас ночью, и сказал, что среди них: двое из тех, что едва не забили нас насмерть кольями. Однако, ни он, ни его товарищ никак не прореагировали на мои слова, и стали допрашивать нас ещё до выхода из больницы.

Спросив ещё раз, где именно, на какой улице, в каком месте мне был нанесён ушиб, один из них затем сказал: "Так это вы, значит, избили того парня, который лежит сейчас в больнице?!" Из его дальнейших слов получалось, что этот парень, якобы, один из **т е х**. Я ответил, что ни в какую драку ни я, ни мой брат не встревали, и что ни о каком избиении нами кого-либо не может быть и речи. Тогда он, напирая, отпарировал, что нас, мол, было много, и что один из "наших", "в шубе", сидит у них в милиции. Я несколькими фразами (Виталик сказал что-то размазанное, что оживило их двоих) дал понять, что разговор со мной на такие темы бесполезен. Тогда они принялись выпытывать у меня подробности того, что случилось ночью. Я повторил (впервые я сказал это ещё у врача в кабинете), что все точные показания я дам только представителям республиканских органов милиции. В этот момент к одному из этих сотрудников М.В.Д. подошёл молодой парень, один из тех,

стр. 87

что приехали, когда мы выходили, и попросил закурить. При этом он очень пристально посмотрел на меня. По разговору, который эти двое вели с нами, он должен был понять, что они - сотрудники М.В.Д., и что они ведут допрос, но, несмотря на это, подошёл и попросил у них закурить, а также сказал им какую-то очень фамильярную или даже оскорбительно панибратскую фразу, на которую тот сотрудник М.В.Д., что дал ему закурить, никак не прореагировал, а только отстранённо смотрел вперёд со смешанным выражением лица. Тем, кто не увидел бы в этом ничего странного, я хочу заметить, слышали ли они, чтобы у милиционера просили закурить, а он дал бы закурить с самой вежливой миной какому-то сопляку, почти подростку, которому явно нет 18-ти лет? Кроме того, просто бросалось в глаза, что **тот** подошел и попросил закурить наигранно, что это было сделано не потому, что он **п р о с т о** хотел курить.

Следует также описать внешний вид этих двух милиционеров.

Один из них был довольно высокий, по крайней мере, выше среднего роста; он не был очень плотным, имел серьёзное, интеллигентного вида правильное лицо, похожее на лицо принципиального, строгого учителя. Другой - чуть ниже среднего роста, плотный, коренастый, довольно широк в плечах, с более характерным (почти "сельским") лицом, круглой головой, выпуклым носом, и коротко подстриженный. Я, спустя некоторое время, вспомнил, где я мог его видеть. Именно он девятого мая 1980 года остановил меня криком "Руки!" вечером, когда я шёл домой, проводив Марию. Это было на Дзержинке, и этот случай описан мной в моём дневнике под соответствующим числом. Оба же они удивительно похожи на описанных моим дедушкой двух мужчин, представившихся сотрудниками милиции и выпытывавших у дедушки (это было тогда, когда я лежал в больнице после удара Кавалерчика), что я рассказывал дедушке об избиении меня Кавалерчиком.

Парень, который попросил сигарету, закурив, отошёл в сторонку и стал поодаль с видимым намерением слушать то, о чём мы будем говорить. Оба сотрудника М.В.Д. явно видели это, однако, никак не прореагировали, а, наоборот, стали ещё более напористо задавать мне вопросы, умышленно громко, так, что тот парень, стоящий почти рядом с нами, мог всё превосходно слышать. Мне казалось, что я узнал его. Он мне напомнил того, что приходил в клуб Ж.-Д. с мужчиной, именовавшим себя "Олег" и пришедшим с Сашей Терещенковым договариваться насчёт свадьбы! Что касается узнаваний, то следует заметить, что Борис, тот Борис, который и начал конфликт на Новый Год на Фандоке, сидел в "газике", дежурившем оба раза во время моего возвращения из клуба Ж.Д. напротив моего подъезда (стр. 51, 61 данной тетради "Дневника"). Именно он сидел тогда в том "газике", и так случилось, что именно его лицо я увидел внутри салона и именно его запомнил из сидящих там...

//Примечание при редактирований: этот факт абсолютно объективный; тут не может быть никакой ошибки: именно Борис и был среди тех, кто находился в салоне того "газика ///.

стр. 88

После того, как я снова заявил, что больше никаких показаний представителям бобруйской милиции давать не буду, тот, что был ниже, открыл дверцу машины и сказал: "Садитесь, проедемся!" - Я не думал, что они что-то сейчас с нами могут сделать, но я, конечно, не со спокойной душой садился в машину, тем более, что настроение у меня было, естественно, не из лучших. Они опять принялись расспрашивать, как и что произошло на Фандоке, причём, с одной стороны, спрашивали более настоятельно, так, что, вроде, нельзя было запираться, а, с другой стороны, более тонко, ухватываясь за то, что я им уже "выдал". Они также расспрашивали, где именно на нас напали, стараясь это точнее выяснить. Меня во время разговора с ними трясла нервная дрожь. Я тогда предполагал, что подсознательно чувствую исходящую от них опасность, не меньшую, чем опасность, исходившую от бандитов. Напомним тут, что во время первого моего разговора с участковым Дороховым меня также трясла сильная нервная дрожь.

Пошёл довольно сильный дождь. Эти двое остановили машину прямо на проезжей части улицы, не сворачивая, повернулись к нам лицом (а мы сидели на заднем сидении), и продолжали расспрашивать. Моя версия - для них - была следующей. Я сказал, что один наглядно знакомый мне парень устроил конфликт. Этот конфликт он устроил умышленно, точнее, преднамеренно, а не по побуждению. После этого его ребята не давали нам выйти из района Лесокомбината (то есть Фандока), а, когда мы от них уходили, пытаясь оторваться, скрываясь, они, прочёсывая весь район, наткнулись на нас и напали с кольями. Описать внешний вид "заварившего" всё дело парня или назвать его имя или фамилию я отказался, повторив, что, по некоторым причинам, готов дать показания только в Минске минской милиции. Два или три раза спросив: "Так вы, значит, вызывали четыре раза милицию - и никто не приехал? - они сейчас снова спросили: "Так, значит, милиция так и не приехала?" Это было произнесено с особым акцентом, либо намеренным, либо выдававшим эмоциональное отношение задающего этот вопрос к сути задаваемого вопроса. Коли принять за исходный пункт второе, то в тоне задающего вопрос сотрудника М.В.Д. были и любопытство, и угроза, и насмешка...

Они привезли нас на ту улицу, где на нас было совершено нападение, пригласили нас выйти, а затем пытались - с нашей помощью - точно установить место, где нападение было совершено, точные позиции обеих сторон, а также то, что могло остаться от нападения. Они оба обратили наше внимание на то, что ни моей потерянной шапки, ни палок, ни кольев, ни дубцов тут нет. Один из них также сказал, что в руках у них были, скорее всего, не колья от забора, так как ближайший к этому месту забор

стр. 93 (89)

цел, а какие-нибудь палки со стройки, которые, взяв по две в руку, то есть приложив одну к другой, будешь иметь прочный и толстый "дубец".

Когда мы снова садились в машину, они спросили, где мы живём, куда нас отвезти. Я показал на дом родителей, и сказал, что туда, к угловому дому. Тогда один из них заметил, что ведь я живу на Пролетарской, двадцать пять (теоретически - он мог посмотреть мой адрес в травмопункте). Тогда я уточнил, что здесь живут мои родители и что мы едем к ним. "А живёте вы, значит, отдельно? - спросил кто-то из них. Я подтвердил.

Всё то, что я описал выше, под числами тридцать первое декабря - первое января 1980-81-го года, явилось только прелюдией к произошедшим позже событиям. Я должен добавить, что оба сотрудника М.В.Д. психологически вели себя со мной как с давним знакомым, и что я чувствовал, как в воздухе витает дело Кавалерчика, что эмоционально проступало в некоторых их фразах и в половинчатости вопросов. Но это было уже второго января тысяча девятьсот восемьдесят первого года, а всё, что следует за этим днём, я буду описывать просто под шапкой "январь".

[ДОПОЛНЕНИЕ-ВСТАВКА 1986 ГОДА.

Годами я корил себя одного, обвиняя себя в том, что произошло тогда, в новогоднюю ночь 1980-1981 года, и полагая, что самое худшее случилось из-за моей трусости, подозрительности и недоверия, и того "спектакля", который я устроил на Новый Год. Однако, со временем я стал смотреть на ту драму другими глазами, и стало очевидно, что вину и ответственность нужно разделить со всеми другими, а не взваливать всё на себя.

По неписанным законам, музыканты проводили с собой на платные танцы, или на школьные вечера, или на новогодние Огоньки кучу народа. Не было исключительной редкостью, когда кто-то из ансамбля приводил с собой 5-6 человек "со стороны". Ко мне же пришли мой брат и две девочки. И, хотя такие "приводы" не были чем-то совсем безобидным, они ни в коем случае не были за гранью обыденной, жизненной этики. Наоборот, устроить скандал и поставить ситуацию на грань конфликта было, со стороны Коли, Барковских и Шланга отъявленным жлобством по отношению к человеку, у которого забирали почти всё заработанное уже полтора года. А после того, как на Огонёк просочились не менее 10-15 человек вообще с улицы, которые даже не снимали куртки (Борис и его компания), и которых никто даже и не подумал выставить из клуба, продолжать укорять меня (что и происходило) в том, что тут находится мой брат, и с ним две девочки: на это даже не найдётся эпитетов.

Во-вторых, из-за кого (даже на Новый Год) я остался без копейки денег? Юра (Шланг), Юра и Герман Барковские, и Коля (который, пока играл с нами, получал всё, что зарабатывали), прекрасно были осведомлены о том, что я работаю в музыкальной школе меньше, чем на полставки, и что на это нельзя прожить даже полмесяца, и что возможность свести концы с концами я всегда получал лишь за счёт работы по совместительству и за счёт "халтур". Но это не мешало им оставлять меня на "голодном пайке", т.е. на тех грошах, что мне платили в музыкальной школе. И - при этом - они всячески препятствовали (пример чему: скандал в связи с вечером на Ж.-Д, который я отыграл с Маратом и Хурсаном, заменяя Наума) моим дополнительным заработкам "на стороне", за счёт недосыпания и отсутствия отдыха, претендуя ВСЁ моё "свободное" время. Это, безусловно, было сверх-наглостью. Вот из-за чего так вышло, что я мог "взять" 5 или 10 рублей только у родителей. Но легко ли мне было взять эти деньги у отца, инвалида войны, и мамы, инвалида 2-й группы, на фоне того, что они итак мне помогали, несмотря на все мои протесты и несогласия? (Иначе - в некоторые месяцы - я бы просто голодал уже где-то в 20-х числах). Никто другой, ни из группы Шланга, ни из моих приятелей, так и не одолжил мне 10 рублей на Новый Год.

В-третьих, именно они виноваты в том, что на Огоньке сложилась такая натянутая атмосфера, и в том, что тут находились посторонние (целая уличная банда молокососов), и в том, что, упрекая меня за присутствие моего брата и девочек, и, среди прочих нареканий, упомянув деланные опасения по поводу присутствия "этих чувих" в нашей комнате ("а если что пропадёт, то ты будешь башнять?"), они спровоцировали меня на неминуемый конфликт с Борисом, который, вероятно, был чьим-то провокатором, и сам искал повода, чтобы - без какой-либо причины - ко мне прицепиться.

В-четвёртых, никто из них не поддержал меня, когда на меня стал наседать Борис: как будто мы были совсем чужие, незнакомые люди, а не члены одной рок-группы, уже съевшие вместе пуд соли. Если бы один из братьев Барковских или Коля вмешались тогда, у Бориса не осталось бы никакой зацепки для продолжения провокации, или, точнее говоря, диверсии (а, если вся история была всё-таки случайным инцидентом, она бы на этом и закончилась).

Мог ли я доверять таким людям, очертя голову бросившись вместе с ними в потасовку против молодых, но уже поднаторевших в драках ребят, без опасения, что меня предадут и сделают жертвой, а сами выйдут сухими из воды? Мог ли я допустить потенциально смертельную для меня самого и для моего брата ситуацию, когда рядом находились не надёжные парни (как, допустим, Марат, Хурсан, Гималайский, Сергей Шамало, Валера Шумский, Миша Ващенко, или даже Стёпа Сидарук), а те, от которых я ощущал скрытую угрозу, и боялся их самих: даже опасался с ними встретиться, чтобы обсудить мои претензии к тому, что у меня забирают уж слишком много из заработанного?

Моё недоверие к тем, кто отыграл со мной Огонёк, было целиком оправдано, что чуть позже полностью подтвердилось, когда Коля и те, что у него ночевали, не пустили нас отсидеться в его квартире, и даже не позволили от Коли позвонить в милицию!

Поэтому всё, что касается нежелания затевать драку в ситуации, когда девчонку могли изнасиловать, или даже убить - что, в другом случае, можно было бы назвать позорной (скорее, даже преступной трусостью), - в данной, конкретной ситуации, требует многих поправок. Прежде всего, надо подчеркнуть, что страх перед любым насилием: естественная реакция для человека, который никогда не занимался никаким спортом, который в жизни ни на кого не поднял руку, который не имеет никакого (= 0) опыта физического противоборства и никакой физической подготовки (накачанных мускулов, и т.п.), и который принципиально не готов ударить кого-либо первым. Тем более, что всё это происходило через сравнительно небольшой промежуток времени после драматического инцидента с Кавалерчиком, оставившим не только физические травмы, но и глубокую психологическую травму, которая тогда ещё не прошла.

(Лишь приблизительно 2 года спустя мне открылась моя удивительная врождённая способность к самозащите, и ещё через год-полтора я уже мог успешно защищаться от 3-х одновременно нападавших на меня и прекрасно подготовленных атлетов - на голову выше и значительно сильней меня. Несмотря на то, что я ел очень мало мяса, регулярная переноска тяжёлой музыкальной аппаратуры; любовь к пешим прогулкам по лесу; бег на лыжах по лыжне в Центральном парке по ул. Интернациональной; почти ежедневный подъём пешком по лестнице к родителям на 7-й этаж, и - много раз в день - в свою квартиру на 3-м этаже: всё это, вероятно, укрепило меня, чего я, однако, не осознавал, причисляя себя чуть ли не к малосильным "дистрофикам". Я также не осознавал, что, избегая наносить прямые удары и обороняясь исключительно с помощью блоков руками, я сумел, тем не менее, сбить с ног такого известного у нас боксёра, чемпиона и мастера спорта, как Аркадий Кавалерчик, отнюдь не случайно. Лишь гораздо позже я осознал, что это могло случиться только благодаря моим природным способностям, а также за счёт придуманной мной самим системы самозащиты, которую я, в виде чистых упражнений (и не предполагая её когда-нибудь применить) отрабатывал перед зеркалом вместо зарядки. В стычке с Кавалерчиком применение этой методики сработало автоматически, но, оказавшись на больничной койке, я был подавлен и угнетён, и моя система самозащиты так и осталась на периферии моего сознания как представление о какой-то детской игре, совершенно бесполезной в смысле практического применения, и я был абсолютно убеждён в этом, не осознавая того, что это не она подвела или предала меня, но подлый, вероломный, нанесённый исподтишка удар Кавалерчика, не имеющий ничего общего с дуэлью, которую я выиграл).

Кроме того, я мог бы обвинять себя самого в бездействии, если бы все другие средства уже были исчерпаны, однако, в той ситуации ещё не все средства (оставался ещё вызов милиции: Виталик успел поговорить с дежурным, но не успел дождаться ответа), не считая вызова милиции, были испробованы.

Первое же, что шевельнулось в моём сознании: что, даже если в стычке мы с Виталиком не пострадаем, кто-то из несовершеннолетних подонков может быть ранен или даже убит, и тогда, вне всякого сомнения, всё свалят на нас с братом.

Меня удерживала от того, чтобы стать зачинщиком драки, ещё и беспокоящая мысль о том, что, в случае нашей попытки отбить Лену силой, эти подонки (и, в первую очередь, Борис, гипертрофированное самомнение и эго которого не позволили бы ему допустить этого) способны пырнуть её ножом.

Далее, надо подчеркнуть, что все остальные точно так же виновны в том, что не решились отбить девчонку у группы конченных подонков 17-19-ти лет. Если с их стороны это было не трусость, то что тогда? Можно возразить, что, мол, обе девочки пришли с моим братом, а его (с ними) провёл я, и, значит, я нёс бОльшую ответственность за них, чем другие, но, с другой стороны, можно на это возразить, что все остальные, кроме меня и моего младшего брата (к тому же, несовершеннолетнего), были хорошо подготовлены к любой стычке, что полностью уравновешивает груз ответственности. Такие опытные и в потасовках, и в общении с людьми (в отличие от меня, полузатворника, несмотря на обширные знакомства) ребята, хорошо представляли себе, что любого такого человека, как я, который в жизни ни разу не "махал кулаками", при мысли о драке сковывает страх, и это вполне нормально.

Крайне странно и подозрительно выглядит то, что нас не пустили укрыться в квартире Коли и даже не дали позвонить в милицию (юридически то и другое: уголовное преступление).

Крайне странно выглядят попытки Шланга, братьев Барковских и Коли не позволить мне говорить, чтобы рассказать им о том, что произошло; их стремление оспорить все объективные факты, которые я (и мой брат) излагал; их клоунада, когда они притворялись, будто вообще не видят производившей ужасающее впечатление раны на моём локте; их сбивчивые и противоречивые разъяснения позже, когда один из них утверждал, что - после нашего с Виталиком ухода - Лена, якобы, пошла с ними, а другой: что она отправилась с Борисом.

Если, как первоначально утверждали Шланг с Барковскими (Коля вообще молчал), те подонки согласились с правотой аргумента другой стороны (что, если они её "попилят", потом она их заложит), то это могло означать только одно: что они отказались от намерения увести с собой Лену силой. Но потом Герман, в пылу полемики, стал кричать, что "Лена, мол, - последняя шкура, и что она, мол, просто ломалась. По его словам, как только мы с Виталиком побежали, она сразу помирилась с Борисом, стала, как он выразился, "с ним целоваться". То есть, по этой версии уже получается, что бандиты увели Лену с собой. То же самое потом говорила Тома и Колина жена. Никто из них ни раньше, ни позже - никогда - и словом не обмолвился о том, что, уже после того, как они бросили девчонку на произвол судьбы, Эмма с Леной прибегали к Коле, и провели у него какое-то время, как утверждала потом Эмма (Лену, после того инцидента, никто больше не видел; либо она пряталась, отсиживаясь у деда, либо её вообще не было в Бобруйске, либо...) по версии которой, позже они вместе убежали от банды подонков (это значит, что члены моей группы не только не отбили Лену, но ещё и позволили выродкам забрать с собой и Эмму), и прибежали к Коле, где просидели какое-то время, а потом "рванули" домой. Если это действительно так, девочки могли сказать неправду по поводу того, что им удалось "убежать", а на самом деле они прибежали к Коле уже после группового изнасилования. Тогда понятно, почему нас с Виталиком не впустили к Коле, если там сидели, изнасилованные, Эмма и Лена, которых Коля, Шланг и Барковские запугивали, убеждали, что, если те заявят в милицию - им "не жить".

Однако, такой сценарий представляется либо неполным, либо вообще маловероятным.

Если же, на самом деле, как только нас с Виталиком не стало, обе стороны помирились, Лена (либо Лена вместе с Эммой) охотно пошла с Борисом, и потом Шланг и компания расходились чуть ли не под ручку с бандитами, это могло означать лишь одно: что главной целью искусственно подстроенного конфликта были мы, и, как только мы удалились, вся конфронтация моментально "сдулась". Но, если Шланг и его товарищи безбожно врали, тривиализируя подлинную криминальную драму (которая, если милиция - по неизвестным причинам - подыгрывала молодым выродкам - выходит на уровень военных преступлений), то Лена была вынуждена смириться с ситуацией, видя, что единственные её потенциальные защитники (я с Виталиком) исчезли из поля зрения, и две группы родственных душ (если всё действительно было так) тут же "помирились", и покинули место драмы уже закадычными друзьями.

Если - после всего, что случилось, - Шланг мог называть тех выродков "обычными", "нормальными" ребятами, это наводит на размышления.

В январе 1981 года мне казалось: то, что милиция 5-6, или чуть ли не 10 раз, не приезжала на вызов по крайне серьёзным обстоятельствам, что милиционеры отсутствовали в клубе Фандока и в опорном пункте в общежитии, где обязаны были находиться, и т.д. - всё это объяснимо спецификой новогодней ночи в таком городе со сравнительно высоким уровнем преступности, как Бобруйск, тем, что милиция "перегружена". Но за прошедшие годы я несколько раз беседовал с работниками милиции, задавая им вопросы о новогодней специфике и о том, насколько серьёзное это происшествие, если милиция вообще (не с опозданием, а вообще!) не приезжает на вызов, разговаривал с людьми, хорошо знающими все детали работы милиции (с бывшим судьёй, Ниной Семёновной Брюховецкой; с бывшим милиционером Фёдоровым, и т.д.), и вот что выяснилось из этих разговоров: "неявка" милиции на 4 вызова - чрезвычайное происшествие республиканского масштаба, а то, что милиция не явилась на вызов по поводу назревающего конфликта с возможными жертвами и потенциальным групповым изнасилованием - чуть ли не событие перворазрядного политического значения.

То же можно сказать и о дальнейших событиях. Два полицейских в цивильной машине, которые приезжают за фигурантом или пострадавшим в травмопункт, и потом возят его по городу, допрашивая: такой поворот возможен был в 1981 году разве что в западных фильмах или романах, но не в Советском Союзе, и уж, во всяком случае, не в Бобруйске.

Прибытие членов той же банды туда же, в больницу, к травмопункту, чтобы, возможно, напасть на потенциальных жертв, которых не добили: это тоже нечто из области невероятного, или из другого мира; то, что могло произойти где-нибудь в Чикаго, но не в Бобруйске.

И та потрясающая сцена, когда советский милиционер (или сотрудник КГБ) в штатском терпеливо сносит оскорбительное и фамильярное обращение к нему несовершеннолетнего бандита, и даже даёт (несовершеннолетнему!) прикурить: это также нечто из области фантастики.

Несмотря на заявление, что полное и детальное описание произошедшего в новогоднюю ночь с 31 декабря 1980 на 1 января 1981 года будет дано лишь Республиканской прокуратуре, я и Виталик, тем не менее, рассказали достаточно для того, чтобы завести уголовное дело и заняться, со всей серьёзностью, расследованием этого инцидента. Но никакого расследования не проводилось, никакого уголовного дела заведено не было.

В феврале 1981 года я составил и отправил своё заявление в Республиканскую прокуратуру заказным письмом, подробно описав, что случилось в ту страшную ночь. В марте того же года я получил оттуда письмо, где было сказано, что моё заявление получено, и что оно будет рассмотрено. У меня создалось впечатление, что тот ответ напоминает отписку из газеты, а не текст юридического характера. Это впечатление меня не подвело. Больше никаких писем или звонков из Республиканской прокуратуры я не получал; никакого уголовного дела так и не было заведено.

В апреле 1981 года, по совету знакомого адвоката, я написал другое заявление, и сам отнёс его в милицию. Но и в Бобруйске никакой реакции из милиции не последовало, и никакого уголовного дела заведено не было. Меня никто не вызывал как потерпевшего; никто мне не позвонил. Потом было не до того: трагедия моего брата затмила все другие дела и заботы, и это было только начало...

Так закончился тот эпизод. Но вся дальнейшая жизнь уже проходила под знаком той новогодней драмы, потому что мы больше нигде не чувствовали себя в безопасности, и потому что травля, провокации, нападения, интриги не прекращались ни на минуту.

Что касается нравственной оценки, то я не собираюсь снимать с себя ответственность, и перекладывать её на чьи-либо плечи.

Мой долг перед близкими, которых именно в 1979-1981 годах буквально накрыла волна бед и несчастий, в конце 1980 года поставивших также и материальное существование семьи на грань катастрофы, требовал порвать со Шлангом, и найти нормальную работу по совместительству, которая позволяла бы довести заработки хотя бы до нижней границы средней зарплаты. Но возможность реализовать свои творческие планы, и то, что, за счёт нашего со Шлангом (с Юрой Мищенко) сотрудничества, получалось: как наркотик, цепко удерживало меня, заставляя продолжать предательский по отношению к ближним образ жизни. От меня требовалось волевое усилие и мужество, но ни того, ни другого мне не хватало. Поэтому в неэтичной по отношению ко мне линии, и в том, что, в дальнейшем, Шланг спровоцировал меня на уже другого рода аморальные поступки, а также спровоцировал ситуации, которые окончились не очень хорошо, а могли закончиться совсем плохо, было два участника и две стороны (он и я), как два элемента, необходимых для химической реакции.

Что касается самого Шланга, то его вряд ли можно охарактеризовать как совершенно безнравственного человека, а, скорее, как невероятно противоречивую личность, в которой "чёрное" и "белое" переплетены настолько, что их невозможно разделить и распутать. Известное благородство не было ему чуждо, и легендарная махновская харизма, которой он подражал, делало его притягательной личностью. Это, безусловно, очень талантливый и умный человек, не борец за денежные знаки, а тот, кого полностью поработило творческое горение и гипертрофированное тщеславие, по наущению которых он тогда (в начала 1980-х годов) совершал свои самые безнравственные поступки.

Для меня теперь совершенно очевидно, что Юра (Шланг) завидовал нашим 2-м кооперативным квартирам лютой завистью, не понимая и не желая понимать, какой ценой и усилиями они достались, в какой безвыходной ситуации мы находились, чтобы пришлось занять огромную тогда для нас сумму - и внести первый взнос за первый кооператив, и: что тот, первый, кооператив, был первым в городе, и потому стоил совсем немного по сравнению с теми, что строили потом, и жилище это было весьма убогой "хрущобой". Я рассказывал ему о своём детстве, и он рассказывал мне о своём, и он знал, что, по необъяснимым и неведомым причинам, в 1960-х мы подвергались жестокой дискриминации в очереди на государственную квартиру, ютились вшестером в одной комнатке (что в те времена в Бобруйске было просто невероятно), что нам негде было всем спать, и я с бабушкой и дедушкой вынуждены были ночевать на съёмной квартире (в ночлежке), а первой колыбелью Виталика, тогда грудного ребёнка, стала жестяная ванночка, которую ставили на стол. Символично, что эта колыбель-корыто словно определила его трагическую судьбу!

В кабалу второго кооператива мы вынуждены были влезть, потому что с нами стал жить дедушка, и в маленькой квартирке Первого кооператива снова места всем не хватало. Когда родители внесли первые взносы, зарплаты отца, который честным каторжным трудом умудрялся тогда зарабатывать приличные деньги, подрывая своё здоровье, были на подъёме, но вскоре дирекция объединения "Бытуслуги" стала снижать расценки, срезать зарплату, и уже никакими сверхчеловеческими усилиями невозможно было зарабатывать столько, чтобы жить нормально и достойно. Только воры, спекулянты, расхитители, цеховики, аферисты и уголовные элементы могли жить припеваючи. А нормальному человеку стало невозможно жить по-человечески.

Лишь потом, когда стал работать Виталик, и когда отцу назначили пенсию как инвалиду войны, можно было вздохнуть свободней, и родители улучшили свой быт. Когда же Виталик, несмотря на свою страшную болезнь и нечеловеческие муки, стал антрепренёром, директором кооператива, и руководителем стройгруппы, в квартире родителей появилось всё, что можно было приобрести, чтобы жить комфортно, но это всё доставалось кровавым потом. Но это было уже во второй половине 1980-х.

Наш первый кооператив был лишь на какую-то часть выплачен, когда я остался там с дедушкой, и в дальнейшем мне пришлось выплачивать взносы самому. Это, помимо всего остального, заставляло жить в очень стеснённых условиях, и экономить буквально на всём. Нередко бывало, что в конце месяца уже не было, за что купить продукты. Возможно, если бы не это, мне удалось бы купить себе свой инструмент, синтезатор, и тогда вся жизнь сложилась бы по-иному.

Так что Юра несправедливо завидовал моему положению, тогда как у его родителей была самая дорогая тогда машина "Жигули", которая стоила в те времена гораздо дороже недорогой (как наша) кооперативной квартиры.

Мне не хочется верить в то, что он умышленно моделировал опаснейшие для меня ситуации, но, скорее, они были проекцией на действительность циничной и нигилистической стороны его натуры. Маловероятно, что он хотел причинить мне зло, потому что он находился под огромным обаянием моей тогдашней личности, как и я находился под огромным обаянием его личности. Поэтому, как мне видится через 6 лет, во всех бедах надо винить нас обоих... 1986.]

ЯНВАРЬ /1981/

Реакция Мищенко Юры на мой рассказ о нападении на нас и выслеживании нас перед нападением была неожиданной: он постарался во что бы то ни стало заткнуть мне рот. Сначала, ещё даже не выслушав меня до конца и не зная того, что у меня целая рана на локте, он принялся кричать, и уверял меня, что мне, якобы, "показалось". Когда он услышал от меня более полный рассказ, он сказал, что, мол, я увидел где-то в отдалении пару человек с колами в руках, и решил, что это именно меня собираются "замочить". Так произошло, что - сразу же после моего разговора с Юрой (а это было в репетиционной комнате в клубе Фандока) - явились Барковские, а с ними Тома и подруга Юры Борковского. Когда я принялся рассказывать при них, Юра стал громко со мной спорить, перекрикивая меня до такой степени, что даже охрип.

Несмотря на все его протесты и возражения, во время репетиции и игры правда всё-таки достигла его ушей. Он стал еще более нетерпим к моим словам, старался помешать мне говорить, и не дать высказать какие-либо предположения, а также старался меня, несмотря на всю парадоксальность этого, уверить, что всё, что я говорю - ерунда.

Потом, когда мы снова были все вместе, и, к тому же, ещё и при свидетелях, я снова принялся рассказывать, а Юра Мищенко, изменив немного тактику, стал насмехаться надо мной, говорил, что за каждой дверью, мол, мне "мерещатся" бандиты. "Ты, наверно, -

стр. 94

говорил он, - как приходишь домой, не раздеваясь, ложишься спать и держишь нож под подушкой: "Вот счас кто-то придёт и меня убьёт!" –

И так далее в том же роде.

Я, словно не замечая того, что он говорит, гнул свою линию, и тогда братья Борковские также принялись увещевать меня, причем, я тогда заметил, что Герман Борковский с каким-то злом принялся что-то доказывать мне. Я заметил, что они цеплялись за каждую частность, оспаривая всё и не давая мне высказать общие соображения и "нарисовать" общую, цельную картину. Виталик, который в этот раз был со мной, так же, как и я, возмутился неприятием моего повествования, и принялся кричать, перекрикивая их с негодующим удивлением. Тогда вся их ярость обратилась против него, и даже Коля, который до сих пор молчал, вставил свою реплику, в том смысле, что мы, мол, тут разбираемся сами, мол, ты не вмешивайся, разберёмся без тебя.

Интересна, вообще, позиция Коли. Он всё время молчал. Если он вставлял короткую реплику или фразу, критическую по отношению к тому, что я говорю, то, как третейский наблюдатель, "объективно": я, мол, тут в стороне, мне, мол, всё равно, какая мне польза от той или иной реакции на данный рассказ, но просто я говорю объективно по-дружески, беспристрастно. Когда он увидел, что я, в принципе, всё высказал, и что "эту дурь" у меня из головы не выбить, он - когда страсти в споре особенно накалились, - остановил Юру Мищенко, пытавшегося заткнуть мне рот потоком слов: "Подожди, дай ему высказаться". Герман, не ожидавший такого поворота дела, но, по знаку Мищенко, поджавший губы, с откровенно уже злобной иронией слушал меня, враждебно почти кивая головой и повторяя: "Угу! Угу!" \- Дав мне высказаться, Коля выступил с "уничтожающей" критикой, загибая пальцы и произнося: "Первое...", "...второе... " и "...третье...".

Итак, каждый из них, сообразно своему характеру и своей эмоциональной позиции, сообразно месту в коллективе, пытался помешать мне поведать о случившемся, а, кроме того, разуверить меня - парадокс! - в том, что случилось. Они, зная, что "по свежим следам" меня будет теперь сильнее всего тянуть выговориться, и что от того, что мы должны семь дней подряд играть огоньки в клубе: утром - с 10.00. до 15.00., и вечером - с 18.00. до 20.00 (примерно), я буду обречён на почти полное общение только с ними, в результате чего на них выльется поток моего красноречия, пытались, с одной стороны, не дать мне рассказывать всё это третьим лицам или при третьих лицах, с другой же стороны - посеять во мне самом сомнения в том, что я видел именно то, что я видел, то есть, заставить меня сомневаться в том, что всё произошедшее было именно таким, каким оно было.

Через несколько дней Шланг (Юра Мищенко) придумал очередную версию. Он говорил, что, мол, те, что после огонька схватили Ле-

стр. 95

ну и устроили конфронтацию с нами - одни, а те, что устроили на нас с Виталиком охоту и нападение - совсем другие, и что нападение на нас - случайность.

Впоследствии я вспомнил, что оттуда, откуда вышли те двое первых, в одежде, похожей на одежду Борковских (либо во всём полностью идентичном), что предшествовало нападению на нас, нет прохода на улицу Шмидта, а что это просто двор, не имеющий второго выхода. Это значит, что они просто прочёсывали дворы в поисках нас, что говорит о слишком большом профессионализме и организованности. Если бы это было где-то рядом с Фандоком (или, иначе - Лесокомбинатом), или вдоль улиц, что непосредственно ведут от того района к Минской, это бы не так поражало. Но стратегическое местоположение этого двора и упорство, с которым они нас преследовали, оперативность в перекрытии всех ходов и выходов, и организованность: мало согласуются с впечатлением от наших преследователей как о группке пьяных подростков. Ими всеми кто-то руководил: для меня это очевидно.

Когда я прочитал Виталику моё описание случившегося, он стал спорить со мной, и заметил, что у меня в описании есть неточность. Он сказал, что, как только мы миновали тех двоих у колонки, они свистнули и крикнули остальным, выходящим из другого двора: "Они". То же самое я прочитал в его дневнике, который он заполнял первого января, то есть непосредственно после случившегося.

Все - Шланг, Борковские и Коля (этот последний по-прежнему косвенно, с особой хитростью) без устали уверяли меня в случайности произошедшего на Новый Год, на протяжении нескольких месяцев. Как-то раз, когда мы шли после танцев из клуба, Юра Мищенко и Юра Борковский поздоровались за руку с двумя вполне приличного вида парнями и переговорили с ними. "Вот видишь, - сказал Юра Борковский, - это те же, что тогда, на Новый Год, с нами, вроде бы, хотели драться. А мы с ними здороваемся, как лучшие друзья. Просто они тогда поняли, мы им объяснили, что они потом сами же будут жалеть... Они её "попилят", потом она их заложит - и всё. Ты вот придумываешь что-то: целые банды тут, по Бобруйску, бродят, кто-то кого-то хочет убить, кто-то за кем-то следит... Да брось ты! Это всё просто... твоё воображение. Обыкновенные ребята. Ты же видел! Просто захотелось повыпендриваться и посношаться - и всё". -

Этих двух парней среди тех, что стояли тогда напротив нас, я не запомнил: возможно, они подошли потом. По первой версии Борковских, как только мы с Виталиком побежали звонить, **т е** сразу осознали, что им нечего заставлять Лену идти с ними, что она может их "заложить", и разошлась. То есть, надо полагать, что они оставили Лену в покое. Затем Герман в пылу спора со мной, доказывая мне что-то ( **ч т о** \- не помню) - выкрикнул, что Лена, мол, - последняя шкура, и что она, мол, просто ломалась. По его словам, как только мы с Виталиком

стр. 96

побежали, она сразу помирилась с Борисом, стала, как он выразился, "с ним целоваться" (что внешне совпадает с тем, что потом говорила Эмма). Он сказал, что она со всеми здесь переспала; Колина жена, присутствующая тут же, подтвердила, что Лена - "последняя блядь", и что она переспала "со всем Фандоком". То, что они говорили о сексуальной стороне характеристики Лены, потом я слышал от других из района первой школы, а также от Хурсана. Юра Мищенко не связывал непосредственно - в своей "версии" - перемену ситуации с нашим отсутствием, а просто сказал, что-то доказывая, вернее, показывая своё безразличие: "После того, как вы пошли звонить, мы... - он что-то ещё промямлил, -постояли, постояли - и разошлись". -

Коля за всё это время ни разу так и не поведал, что происходило после того, как мы с Виталиком побежали звонить. Он не обмолвился об этом ни единым словом. Такое его молчание не могло быть случайным.

Месяца через полтора все они пришли к единой "версии": по их словам, после нашего ухода они ещё некоторое время ждали нас на том же месте, беседуя - уже мирно - с **теми**. По словам Коли, они ждали нас некоторое время и у Колиного подъезда. Зато о дальнейшем Коля говорит одно, а Борковские - другое. Коля утверждает, что Борковские, мол, "ходили, нас искали", а сами Борковские - что от Колиного дома сразу же - вместе с Борисом и с ребятами Бориса - пошли в сторону Минской, а на Минской разделились: Герман отправился провожать Томку (свою подружку) на Даманский, причем, всем тем ребятам оказалось с ним по пути, и они пошли вместе с Германом. Если память меня не подводит, то, мне кажется, Борковские говорили ещё, что, вроде, двое или трое из тех ребят пошли с Борковским Юрой, который направился домой, но, может быть, мне только кажется, что я это помню.

Говорили мне это Борковские (в основном, Герман) для того, чтобы доказать, что те именно ребята не могли на нас напасть: ведь они находились с ними. Борис, по их словам, сразу же исчез: пошёл "сношаться". Эмма впоследствии утверждала, что никакого соглашения между Леной и Борисом после нашего ухода не произошло. Когда, по её словам, наши ребята, вроде, оставили их и ушли (одни!), Лена для вида, мол, соглашалась идти с Борисом, а затем они вдвоём (Лена и Эмма) убежали, забежали в какой-то подъезд, затем зашли к Коле, у которого (тут опять я припоминаю смутно и могу ошибиться), по-моему (она говорила) были Шланг с подругой, затем снова отсиживались в каком-то подъезде, а затем пошли - вроде бы - к Эмме.

В течение недели или двух с Нового Года, когда мы играли вечера /.../...............................

Примечание:на этом запись обрывается.

+-й это внешне совпадает с тем,что говорила Эмма.

стр. 97

После пустого промежутка запись продолжается:

К дополнению того, что произошло на Новый Год, я должен внести некоторые коррективы. Когда я писал, что двое ребят в вязаных шапочках, одетые, как Борковские, которые первыми из бандитов встретили нас в переулке (а, может быть, это улочка), направлялись, по всей видимости, к проходу, что ведёт на улицу Шмидта, я допустил грубейшую ошибку. Дело в том, что никакого прохода там нет. Я перепутал улицы, когда писал это, а, в действительности, выходит, что они просто прочёсывали дворы или же сидели там в засаде. Кроме того, Виталик, прочитав мое описание произошедшего на Новый Год, добавил, что те двое за нашей спиной крикнули остальным "это они", что он описывал в своих записях и что указывает на то, что за нами охотились тщательно и профессионально. Ниже Виталик своей рукой подтверждает истинность моего описания:

Те, которые остались на территории детского сада, ответили **н а с в и с т д в о и х** в вязаных шапочках, после чего последние крикнули (приглушённо) - "это они" или "они".

Примечание-размышление: исходя из имеющегося фактического материала, можно составить следующий план внутренней структуры произошедших событий.

Меня или моего брата (или нас обоих) намеревались избить до полусмерти, сделать инвалидами, или убить. Это предположение. Причины неизвестны. За покушением на нас стоял кто-то очень серьёзный. Что же этот "кто-то" предпринял?

Нам с Виталиком подослали двух девочек, одна из которых или обе работали на того, кто хотел расправы над нами. Их подослали с учетом моей психологии и психологии Виталика, и **с и т у а ц и и** \- для того, чтобы действовать наверняка.

Может быть, эти девочки и не были подосланы, а была использована уже готовая ситуация, то есть создавшаяся после нашего знакомства с ними. По словам Эммы, за ней (а, может быть, за Леной - уже не помню) увивался какой-то парень лет 28-ми с машиной (марка машины, по-моему, "Москвич"). Когда мы как-то раз шли в клуб Фандока - я, Лена, Эмма и Виталик, - этот парень подъехал на машине и остановил её. Оказалось, что он живёт на улице Ленина, что ведёт от Первой школы к Фандоку. Я допускаю, что он как раз и корректировал всю "операцию". Кто он, имеет ли отношение к милиции или КГБ, и зачем ему это было нужно: это уже другие вопросы, которые вряд ли удастся разрешить.

Кроме того, с первого же раза моего возвращения домой из клуба Ж.-Д. напротив моего подъезда уже дежурит машина, "Газик", в котором я в следующий раз увидел Бориса - того имен

стр. 98

но, кто затеял конфликт на Новый Год. А ведь тогда моего знакомства с Эммой и Леной ещё не произошло! Значит, с полным основанием можно сделать предположение, что вся эта акция заранее готовилась, и подготовительные действия велись ещё до её начала.

Впоследствии "газик", в котором сидел и Борис, каждый раз во время моего возвращения из клуба Ж.-Д. дежурил напротив моего подъезда, что может означать и то, что они надеялись, что я приведу к себе домой кого-нибудь - Эмму или Лену, - а тогда можно будет найти веские мотивы для того, чтобы избить меня.

Далее, зная заранее за довольно значительное время, что я обязательно буду играть Огонёк в клубе на Фандоке, был подготовлен и мобилизован целый отряд подростков, всего от двадцати пяти до тридцати пяти человек, которые должны были перекрыть все пути, и не выпустить меня живого из района Фандока. Избить меня должны были вне зависимости от обстоятельств, но тому, чтобы всё выглядело случайным, придавалось особое значение. Поэтому и была сделана ставка на подростков. И, кроме того, были найдены мотивы избиения - Лена.

Мог ли Виталик быть главной целью покушения - это ещё один сложный вопрос, особенно трудно разрешимый в свете того, что его присутствие на Огоньке вообще заранее не намечалось, а решение придти на Новый Год в клуб Фандока он принял в последнюю минуту. (Именно поэтому в первоначальной версии моего дневника (до заполнения вложенных листков и перепечатывания 2-х фрагментов) я вообще не допускал мысли, что целью покушения мог быть не я один).

Кроме того, предполагалось отделить меня с Виталиком от остальных ребят; тут также планировалось использовать инцидент с Леной. Если бы Виталик ушел с девочками раньше меня, меня бы не тронули, но был бы избит (или убит) Виталик.

Борис, понимая, что на нашей стороне преимущество, своими действиями мог либо просто рисковать, надеясь, что мы не вступим в конфликт (либо они рассчитывали на то, что успеют неожиданно выхватить ножи), или, может быть, рассчитывал на то, что, начнись конфликт, сам пырнёт Лену ножом - и таким образом разрешит щекотливую для него и для его самолюбия ситуацию.

Если я ошибся (что очень маловероятно), и среди нападавших в переулке не было щербатого Шуры, а был кто-то только очень похожий на него, также же с выбитым зубом и с похожим овалом лица, это ничего не меняет. Планировалось избить именно нас, а это самое главное. К тому же, то, что "это они" крикнули именно близнецы, которых я не знаю, которые точно не были замешаны в конфликте у аптеки, а были они совершенно трезвые, доказывает, что это одни из дирижёров нападения, а это, в свою очередь, указывает (вместе со всем остальным) на то, что этим близнецам либо нас прежде где-то показывали, либо описали очень точные наши приметы, либо даже показывали наши фотографии.

То, что не приехала милиция (а милиция, без всякого сомнения, так и не приезжала), может быть связано с её безобразной работой, с безответственностью работников милиций и с их подозрительностью (хотя потом ведь звонил вахтёр общежития, и дежурный милиции мог легко проверить, фикция ли это, набрав номер

стр. 99

общежития). Без сомнения, милиция была в такую ночь, в новогоднюю ночь, перегружена вызовами, а, с другой стороны, на Новый Год милиционерам не особенно хотелось работать. Однако, если бы я узнал, что покушение на нас с Виталиком было согласованно с милицией, либо просто был предупреждён дежурный милиции не реагировать на вызов с Фандока, я так же не удивился бы.

То, что высчитали, на какую улицу мы будем выходить из района Фандока, то, что нас поймали, как на приманку, на двух близнецов, издали похожих на Борковских, тем более, что ещё не рассвело полностью, и в переулке было темно, указывает на слишком большой профессионализм наших преследователей, на то, что вся эта банда управлялась из одного места, из одного центра, и что за всем этим стоит кто-то очень влиятельный и могущественный. О том же свидетельствует и сигнализация преследователей друг другу при помощи свиста, и вообще большое количество организованных молодых людей, преследовавших нас. Ясно, что кто то же их организовал. А раз так, то это, несомненно, организация, причём, все те, кто нас преследовал, могли бы являться только филиалом этой организаций, только "пушечным мясом", но не входить в членство её.

У Колиного дома могли ждать, однако, не нас, а Лену с Эммой, если Эмма сказала правду, и они действительно убежали от Бориса. Однако, как они могли пройти к Коле, если у его подъезда дежурили **т е** , а, с другой стороны, как они могли и войти, и выйти - не замеченными ни нами, ни **теми**? Но, если это была правда, то их решение не идти сразу к Эмме, а отсиживаться где-нибудь в другом подъезде, было вызвано, несомненно, открытием, что за ними охотятся. Вообще же это весьма проблематично. Мы были у Колиного подъезда минут через двадцать-двадцать пять после того, как побежали звонить в милицию, а у подъезда уже дежурили **о н и** , те, что были связаны с Борисом. Когда же Эмма с Леной успели убежать от Бориса, придти к Коле, посидеть у него и выйти?

То, что **т е** ребята бежали за нами по самой середине мостовой с кольями наперевес, показывает, что нас хотели избить во что бы то ни стало, и что те ребята крайне досадовали, что нас упустили и, возможно, боялись наказания. И вообще, разве по той причине, что не удалось избить случайную жертву, эту жертву преследуют, преследуют так, пренебрегая всем и с явным намерением догнать **во что бы то ни стало**?!

Назавтра, как неумолимо свидетельствуют факты, нас уже в травмопункте ждала милиция. Что это? Почему же они нас ждали, и потом повезли допрашивать? На этот вопрос ответить весьма трудно. Доказывает ли это, что покушение на нас было согласовано с органами? Да и какова была конечная цель этого допроса? На эти вопросы ответить, в принципе, невозможно.

стр. 100

__________________________

**ПОСЛЕСЛОВИЕ** -(2)

Дневник моего брата начинается с потрясающей драмы новогодней ночи с 31 декабря 1980 года на 1 января 1981 года, потому что несколько предыдущих тетрадей бесследно исчезли из бобруйской квартиры на Минской, 51. Мы с Виталиком напрасно искали их, в надежде, что они ещё отыщутся на какой-нибудь полке, или в каком-нибудь ящике. Этот факт, как и та страшная ночь, открывают череду событий, наполненных небывалым трагизмом. Безвременная жуткая гибель моего брата, неотвратимый фатум его судьбы отбрасывают особый отблеск на тетради его дневников.

Вся его короткая жизнь сделалась сжатой до секунд неимоверной борьбой, от усилий, которые требовались, чтобы просто вставать каждый день по будильнику, делать зарядку, выполнять оздоровительные и лечебные процедуры, чтобы жить. Каждое движение, каждое усилие, когда тело налито свинцом, когда нет ни единой клеточки организма, не страдающей от слабости, боли, от усталости и бессилия, превращалось для него в бесконечный изнурительный марафон. И в таком состоянии он окончил 10 классов вечерней школы; работал художником и дизайнером; самостоятельно изучил инженерное дело, архитектуру, и многое другое; овладел навыками чтения и создания чертежей и эскизов для интерьеров; изучил основы юриспруденции, законодательство, касающееся хозяйственной деятельности; стал председателем первого в городе многопрофильного кооператива, открыл кооперативное видео-кафе и дискотеку; стал антрепренёром, приглашая на гастроли самых знаменитых артистов; подписывал требовавшие недюжинных знаний и ума договоры; научился самостоятельно чинить любую электронную аппаратуру, от телевизора до радиоприёмника, и от видеоплеера до усилителя; создал множество живописных полотен и произведений декоративно-прикладного искусства, графики и театрально-декоративных работ; дважды был женат; был самым нежным, самым любящим, самым надёжным и самым преданным другом, сыном и братом.

Уже будучи смертельно больным, он поступил в Бобруйское художественное училище, и успешно закончил его; успешно сдал экзамены в Ленинградскую Академию Художеств; на равных сотрудничал с инженерами и инженерами-строителями, с директорами предприятий и главными инженерами, достиг невероятных успехов в работе над собой: и всё это в каждодневных муках и дамокловом мече неотвратимой довременной Смерти, висящей над головой.

Мой брат обладал таким уникальным набором исключительно редких человеческих качеств, что сознание отказывается принимать его земное происхождение. Немыслимая ни для одного смертного глубина его мужества и готовности на самопожертвование; абсолютная иррациональность его поступков с точки зрения самосохранения; невероятная по силе проявлений любовь и жалость к любому человеческому существу и животным; ежесекундное стремление во что бы то ни стало облегчить страдание или дискомфорт окружающих тогда, когда он сам испытывал нечеловеческие муки: эти и другие редчайшие достоинства делали его единственным в своём роде представителем Человека Разумного, или, иными словами, высшим, чем мы, существом в человеческой плоти. Соответственно, уничтожившее его Зло должно быть злом вселенского масштаба, а его довременная смерть: вселенской катастрофой, после которой мир катится в пропасть.

\- 1 -

Несправедливость, выпавшая на долю Виталика, оказалась такой же абсолютной, как и его уникальная человечность.

Невероятная по жестокости травля 15-тилетнего Виталика милицией и студентами-уголовниками - сопровождавшаяся не только глумлением, издевательствами, вымоганием денег, неоднократным выдворением мальчика из законно снимаемой им квартиры на улицу, но двумя зверскими избиениями и противоправными арестами, с помещением в милицейскую каталажку, - не позволила ему выучиться на художника в Гомельском училище искусств.

Упорно преследуя свою мечту стать художником и скульптором / резчиком по дереву, Виталик не стал возвращаться в среднюю школу № 5 города Бобруйска (чтобы окончить 9-й и 10-й класс), но устраивается учеником модельщика в производственный цех бобруйского машиностроительного завода им. Ленина, одновременно посещая школу заочного обучения. На заводе он подвергся необъяснимой зверской травле, в которой принимали участие не только инженеры и мастера, но и врач заводской поликлиники, Слава Моисеевна Кустанович, родственница Кавалерчиков, Каганов и Капланов. Мастера (и, в первую очередь, Хоня (Израилевич?) Литвин) придирались к каждому его шагу, терроризировали дикими и беспочвенными претензиями, выговорами, лишали зарплаты, и (что самое страшное) - в нарушение всех правил и законов - загружали его ненормированной каторжной работой, тяжесть и объём которой превышали физические возможности человека [i]. Обладая нечеловеческим упорством и чувством долга, Виталик стремился во что бы то ни стало выполнить всё, что от него требовали, и его палачи прекрасно сознавали, что убивают его.

Плохое самочувствие, головокружения, слабость, околообморочные состояния впервые дали о себе знать именно тогда. Проблемы со здоровьем начались ещё раньше: после возвращения из Гомеля. Не только сломанный нос (возможно, было и сотрясение), травмы челюсти, колена, плечевого сустава (и другое) подорвали здоровье 15-тилетнего мальчишки, но и тяжёлая психическая травма, без лечения перераставшая в стойкое нервное расстройство, и, возможно, давшая начало язвенной болезни. И вот, на эту картину накладывались последствия садистских издевательств, которым подвергался паренёк на заводе Ленина.

Мой брат отличался непоколебимой гордостью и самостоятельностью, и на наши с папой предложения поговорить с начальством отвечал отказом. Как бывший юрист (секретарь областной прокуратуры, следователь районной, временно и.о. судьи и зам. областного прокурора), мама усмотрела в истории с Виталиком уголовно-наказуемые действия цеховой администрации, инженеров, мастеров и других ответственных лиц, и уговаривала его обратиться в местком, профком, к дирекции завода, в милицию. Он, разумеется, ни за что не хотел её слушать.

И, наконец, мы все просили его просто уйти с завода, подыскать другую работу. Но для него оставаться в цеху было делом принципа.

Если уж такой гордый, терпеливый, не привыкший (ненавидящий!) жаловаться паренёк, как Виталик, стал частенько захаживать в кабинет участкового врача заводской поликлиники - Кустанович Славы Михайловны: дела были, очевидно, уже из ряда вон плохи. Однако, на крайне серьёзные жалобы, за игнорирование которых любой врач должен пойти под суд (звон в ушах, затемнённое видение (иногда двоилось в глазах), частые головокружения, слабость, проблемы с дыханием, высокое давление, близкие к обмороку состояния, расстройство сна, страшные боли в области желудка) Кустанович отвечала, что Виталик, мол, надеется на её помощь, чтоб отлынивать от работы, но ни справки, ни больничного не получит. При этом ни о какой справке он и не заикался.

Кустанович определённо состояла в преступном сговоре с преследователями Виталика, гораздо лучше их (как врач) осознавая трагический для её пациента исход.

Ещё более зловеще звучали реплики Кустанович, которыми она обвиняла Виталика в уклонении от армейской службы, ради чего, якобы (надеясь, что комиссуют), он и "шляется по врачам". Высказала это обвинение Слава Моисеевна за месяцы до того, как в военкомате Виталику бросили в лицо точно такую же фразу, буквально повторив (слово в слово!) её реплику. Даже интонации: совпадали!

Дважды Виталик приходил к Кустанович со страшным гриппом, но она не только отказалась выписать справку, но и не согласилась назначить лечение. С барабанным боем он упросил её послать его на анализ крови. Она собственноручно выписала ему направление также и на рентген гайморовых пазух носа (уже после того, как анализ крови был сделан), и, значит, видела документ из лаборатории, результат которого утаила.

Через какое-то время, когда удалось чуть ли не силой затащить его к другому врачу (и к консультанту), и был поставлен диагноз "гастрит, эрозия желудка, язва двенадцатиперстной кишки (под вопросом)" - военкомат и Кустанович оспорили диагноз, отправив (принудительно: от военкомата) Виталика в гастроотделение городской (Морзоновской) больницы, с целью "дорасследования". Там лечащий врач и зав. отделением подвергли его изощрённым издевательствам-пыткам, параллельно угрожая, обвиняя в уклонении от службы в армии, и обещая "вывести на чистую воду". Врачи Петруша и Чёрный говорили, что он "подохнет, если не признается, что симулянт".

В тот же период Кустанович и военком скрыли угрожающее повышение лейкоцитов, которое установил один из анализов крови. В последующие недели и месяцы проводились циничные манипуляции с анализами крови, что свидетельствовало о чьём-то твёрдом намерении довести дело до смерти пациента, до конца скрывая её причину (развивавшийся лейкоз). На вопрос, можно ли было спасти моего брата, если бы его вовремя отправили на консультацию к врачу-гематологу, медицинские специалисты, вероятно, ответят лучше меня. Но в том, что его так и убили бы (скрывая страшную правду результатов анализов и не выписывая миелосана), если бы я не обнаружил (по чистой случайности!) среди его анализов резанувший по сердцу повышенный лейкоцитоз: в этом не приходится сомневаться.

С невероятным трудом удалось вырвать Виталика из рук убийц в белых халатах - врачей Петруши и Чёрного - и перевести в больницу БШК. Но и там продолжали происходить странные, трудно объяснимые вещи; в консультации врача-гематолога отказали, а среди назначаемых моему брату медикаментов и процедур встречались какие-то экзотические, странные, неконвенциональные, не говоря уже о таких, что прямо противопоказаны при заболевании крови, которое могли резко осложнить и подхлестнуть.

Зародыш трагедии мерещится в гомельских событиях и в нападении на нас с Виталиком 1 января 1981 г.

В новогоднюю ночь (с 31 декабря предыдущего на 1 января 1981 года) на нас с Виталиком было совершено тщательно спланированное и хорошо организованное нападение. После того, как нам удалось уйти от облавы, на нас устроили массированную охоту по всему большому району Фандока, в которой принимали участие десятки кем-то координируемых бандитов. Члены рок-группы, в которой я тогда играл, отказали нам в убежище; отказались звонить в милицию. Вокалистка Таня, братья Барковские, и Юра Мищенко (Шланг) тогда находились в квартире Коли, который играл у нас на ударных инструментах. Вопиюще и подозрительно не только то, что нам не позволили остаться до утра или до приезда милиции, но то, что нас не пустили дальше лестничной площадки.

За ночь мы звонили в милицию чуть ли не десять раз, но она так и не появилась. А когда мы с боем прорвали кордон (я отделался серьёзной травмой локтевого сустава) и вырвались за пределы Фандока, за нами с кольями гнались по середине мостовой (игнорируя толпы людей на остановках и ехавшие навстречу машины такси) не менее тридцати человек, с намерениями отнюдь не дружескими.

Когда я был вынужден в первой половине дня отправиться с Виталиком в травмопункт, там нас уже поджидали несколько человек из нападавших ночью, а также два милиционера в штатском, которые, предъявив милицейские удостоверения медработникам, стали нас допрашивать ещё в больнице, а потом заставили сесть в гражданские "Жигули", и пару часов возили по городу, угрожая и заставляя признаться в несовершённых преступлениях. Они намекнули, что, если мы дадим в органах охраны правопорядка официальный ход тому, что с нами произошло в новогоднюю ночь, то нам "выпустят кишки".

Ещё до того, как отъехали, я показал милиционерам поджидавших нас у больницы парней, и объяснил, что они были среди членов банды, отлавливавшей нас ночью, а двое из них - среди тех, что забили бы нас насмерть кольями, если б мы не вырвались: но те на это никак не прореагировали.

Не исключено, что мы с Виталиком живыми вышли из "Жигулей" лишь благодаря моему заявлению, что в травмопункте мы были не одни, и что наши друзья наверняка запомнили номер машины, и уже передали "куда надо".

\- 2 -

Трагически закончилась борьба Виталика за право называться художником, за приобретение профессиональной выучки, или хотя бы минимальное признание его таланта. Будучи начисто лишённым эгоизма, он не замечал определяющего в среде искусства самодовольства и апломба, не понимал мотивов зависти, ревности, жадности, коварства и злобы, определявших поступки тех, среди кого он вращался.

Его нагло "зарезали" на экзаменах - при поступлении в Санкт-Петербургскую (Ленинградскую) Академию Художеств; сначала "потеряв" его документы, а после применив (чтобы его отсеять) другие грязные трюки. А ведь попытка поступления стоила ему героических усилий: он приехал во "вторую столицу" в разгар обострения своей страшной болезни; рисковал жизнью, почти месяц находясь в несовместимых с его состоянием здоровья условиях.

В Бобруйске Виталик поступил в 15-е - Художественное - училище, которое закончил по специальности "резчик по дереву". Во время учёбы случались всякие эксцессы. Он сетовал, что от него скрывают главные секреты профессионального мастерства, что педагоги-резчики не являются на уроки, выпускают самое важное из курса обучения. Поговаривали, что некоторые из них опасаются "слишком" талантливых учеников, видя в них будущих конкурентов. Открыто вымогали взятки (делились с директором). Козням злобных зоилов Виталик противопоставлял упорство, незаурядный ум, и собственные открытия, которых ему пришлось добиваться нечеловеческим трудом. Сделанный им инкрустированный столик попал на ВДНХ в Москву (!), но был украден (директор ГПТУ-15, Аркадий Ларин, депутат, член КПСС, председатель избирательной комиссии - был нечист на руку; поддерживая связь с израильским Фондом Культуры (в Израиле имел родственников), ворованное - через Польшу - переправлял туда; был известным в городе педофилом, а с 1985 г. - будучи уже пожилым и женатым человеком - открыто состоял в связи со своей 27-летней секретаршей).

Первым, и, пожалуй, единственным учителем Виталика в области рисования и живописи был Евгений Иванович Вишневский (или Вишневецкий), руководитель кружка в Доме Пионеров. Мой брат считался его любимым учеником. Но примерно с апреля-мая 1981 года (как раз после трагических событий, искорёживших и отнявших жизнь моего брата), ещё не передав всех своих знаний, Евгений Иванович резко охладел к Виталику, а супруга учителя: та вообще стала относиться к нему с непонятной враждебностью. А в конце июля или в начале августа у Евгения Ивановича случился инсульт, после чего всякие отношения практически прервались.

Виталик не раз просил ведущих художников города, и особенно Абрамова, направить его, указать на ошибки. Обещал заплатить. Но (странно и непостижимо) - в пароксизме постоянного денежного голода и падкие на подношения - бобруйские художники как один категорически отказались помочь. И только один Никифоров дал несколько уроков. Виталик ходил окрылённый, с надеждой, светящейся в глазах, но... Они с Никифоровым закрылись один на один, после чего никаких консультаций больше не случалось (отношения оставались исключительно тёплыми до самого конца...).

Не знаю, просил ли Виталик помощи у Абрама Исааковича Рабкина, маминого одноклассника и близкого приятеля, всемирно известного живописца. Но тесно общавшемуся с нами Абраму Исааковичу и самому было понятно (я совершенно уверен в этом), что овладение Виталиком некоторыми техническими приёмами (вернее: знание секретов улучшения владения ими) было одним из вопросов жизни и смерти. Рабкин итак много для нас сделал, настолько много, что всего не опишешь. И всё же на Илью Родова он потратил в тысячу раз больше времени и сил, гарантировав подопечному (если бы Родов не связался с Израилем) головокружительную петербургскую карьеру. Причину я вижу в том, что А. И. ничего и никогда не интересовало в жизни больше денег. Огромный талант (во всем, что маэстро делал: от живописи до литературы) был всего лишь "бесплатным приложением" к его натуре дельца.

Работая художником-оформителем в бобруйском Тресте Столовых и Ресторанов, являясь автором интерьеров большинства магазинов, столовых, кафе и ресторанов центральной части города; позже возглавив оформительскую группу; выполняя неплохо оплачивавшиеся заказы на афиши для театра, плакаты для рок-групп и фестивалей, панно и офорты: Виталик не относился к этому, как к "признанию", и не считал искусством, "равным" графике, живописи, резьбе по дереву. Так легендарный Джим Моррисон, будучи знаменитостью мирового масштаба, остро переживал то, что как поэт не получил признания, и горечь этой несправедливости привела его в Париж, где легендарный рок-певец наложил на себя руки.

Невозможно передать, насколько остро Виталик переживал то, что считал своим поражением. В своих лучших работах замечательный художник, он постепенно склонялся к мысли о том, что они ничего не стоят, раз не висят в бобруйской картинной галерее (Выставочном Зале) рядом с работами Абрамова, Рубцова, Никифорова, Рабкина, Консуба, Ясюкайця, и других. Признание было ему нужно, как воздух, без него он задыхался, воспринимая его отсутствие как крушение всей своей жизни. Поддержка близких, моя высокая оценка его работ - много для него значила, но с течением времени, всё категоричней считая меня неудачником, мой брат ощущал всё большую горечь. В его горестных намёках сквозила мысль о том, что - раз уж судьба наградила его смертельной болезнью - она должна была скомпенсировать это признанием.

Когда он был уже очень болен, ему удалось организовать персональную выставку в престижном месте, что стоило ему невероятных усилий и подорвало его и без того подорванное здоровье. Он получил тогда единодушную поддержку ведущих бобруйских художников, многое сделавших для успеха выставки (в первую очередь - для того, чтобы она состоялась); в книге отзывов оставили свои записи выдающиеся мастера из Петербурга, Минска, Гродно, Бобруйска и Гомеля; сам Рабкин расписал свою положительную оценку чуть ли не на страницу; живопись, графика и резьба были удачно подобраны по цветовой гамме и характеру, по категориям, стилям и темам; мы развесили плакаты и объявления по всему городу... Несмотря на всё это, в залах царила странная пустота. Кроме самих деятелей изобразительного искусства, на выставку почти никто не явился. Ни одна организация (учреждение) не проявила интереса к приобретению хотя бы одной работы. Не поступил ни один серьёзный (да и "не серьёзный") заказ.

Виталик долго переживал то, что посчитал вердиктом. И только его редкая сила духа помогла ему справиться с новым ударом.

Неудача на выставке, приуроченной к празднованию 600-летия Бобруйска (лето 1987 года), на которой не купили ни одной его работы, оказалась последней каплей, переполнившей чашу горечи. Она отняла последнюю надежду, последнюю высокую, творческую цель существования. Судьба, словно давая последний шанс, вручила участь лучезарного человека, каким был мой брат, в руки простого люда. Так Пилат умыл руки, вручая судьбу Иисуса в руки толпы. Народ же выбрал не Христа, а Варраву.

\- 3 -

Так же, как минимальное признание скрасило бы судьбу моего брата, сделав его участь в последние дни не такой безысходно-беспросветной, хотя бы видимость счастья в личной жизни скрасила бы его судьбу. Но абсолютная, запредельная трагедия моего брата - эта ирреальная, сатанинская несправедливость - оказалась роковой во всём.

Его первая Лена, Лена Шарова [домашний тел. 79-05-469], казалась неплохой девчонкой; может быть, не "писаной красавицей", но весьма симпатичной, с массой обаяния. Её отец, Владимир Васильевич - полковник на генеральской должности зам. начальника штаба армии - был твёрдым, требовательным и по-настоящему славным человеком. К Виталику относился с огромной теплотой, уважением и любовью. У них сразу же сложились самые приязненные отношения. Мама Лены (Елена Николаевна) обладала высокой культурой, неподдельной интеллигентностью и широтой знаний, но, к несчастью, оказалась алкоголичкой.

После их свадьбы, я предложил - на семейном совете - переписать мою квартиру на Виталика, и позволить молодым жить отдельно. Я мог и просто побыть пока у родителей, с прежней пропиской. Однако мама выступила категорически против; устроила мне разнос, уверяла, что брак моего брата не может быть прочным, и после неминуемого развода моя квартира достанется Лене. Я сомневался, что, даже если дойдёт до этого, Шаровы способны покушаться на мою квартиру. Но мама была непреклонна. Она намекала на то, что Виталик у Лены не первый, и на прочее в том же роде.

Лена с Виталиком какое-то время жили у него, с нашими родителями, что сопровождалось конфликтами и даже скандалами, и они перебрались к Шаровым. День, когда это случилось, был чёрным днём в моей жизни. Я понимал, что Виталику, с его страшной болезнью, нужен особый уход, и своя родная - или отдельная квартира. У Шаровых он часто забывал принимать лекарства, не пил выжимки из трав, гранатовый сок, и другое, что держало его на ногах; перестал спать днём. Только домашний уют и мамины заботы могли отсрочить неминуемое на несколько лет. Мама вставала ночью, когда Виталик не спал, и делала ему что-то "для сна"; следила за каждым приёмом лекарства; сама готовила лечебные травы; напоминала о приёме миелосана; заставляла нормально и вовремя питаться; проводила часы на кухне, чтобы еда была вкусной и полезной; таскала тяжёлые сумки из "кормушки" для ветеранов и с базара... Папа доставал "по блату" редкие компоненты, и сам толок эти особые ингредиенты, в точном соответствии с рецептами Блувала; мог и прикрикнуть на Виталика, чтобы тот перестал изводить себя бессонницей и наконец-то ложился спать. Моё сердце сжималось от ужаса при мысли о том, что теперь будет с ним. Как в "Шагреневой коже", тоска по счастью и пароксизмы желаний сокращали его и без того обречённую на угасание жизнь.

Я стал часто бывать у Лены с Виталиком, но мама к ним не ходила вовсе.

В ответ на мои попытки контролировать приём лекарства, проследить, чтобы принесённая мной выжимка из трав была выпита, Виталик раздражался, ставил меня в неловкое положение. Под глазами у него появились чёрные круги; на бледном лице выделялась синева губ. Отчаянье парализовало мою волю, и в таком состоянии я был бессилен ему помочь. Во всём, во всём мне не хватало твёрдости, а мне, чтобы спасти брата, нужна была такая же стальная воля, как у мамы.

В довершение всего, Ленина мать ударилась в очередной запой, чего не случалось с ней достаточно долго. Она жалела Виталика, и, возможно, не могла видеть без выпивки, что с ним происходит. Однажды между мной и Виталиком состоялся "мужской разговор", и мне, кажется, удалось ему растолковать, что в его руках хрупкие сосуды всех любящих его сердец. Подрывая своё здоровье, он уронит их - и сердца разобьются. Думаю, что тогда наступил перелом в его отношении к себе; он стал чаще бывать дома, под крылом материнской опеки; днём ложился спать в своей комнате. Но это произошло слишком поздно, когда и его состояние уже катилось под откос к очередному обострению, и в человеческих отношениях что-то лопнуло. Ему тогда надо было лечь в больницу, но он перенёс обострение на ногах, и неожиданно его Лена, как и её мать, тоже начала "прикладываться". Она боялась показаться на глаза нашей мамы, на дух не переносившей запах спиртного, и в таком состоянии стала ревновать Виталика, проводившего немалое время у родителей.

В конце концов, этот брак распался, и, хотя никто не был в том виноват, развод нанёс моему брату тяжелейшую душевную травму.

После этих событий он впервые стал жаловаться на пустоту и одиночество; на него стали накатывать приступы паники, беспросветного пессимизма и глубокой депрессии.

Виталик действительно любил Лену, но, что ещё немаловажно, мечтал оставить после себя огонёк новой жизни, наследника, носителя его генов: но и этого счастья ему не суждено было дождаться...

После моей женитьбы он чуть воспрянул духом; много времени проводил у нас; это давало ему, видимо, новую отдушину, и в эти часы он был счастлив. Так продолжалось и после появления на свет моей старшей дочери, в которой он души не чаял. Безмятежность этого периода улетучилась с его вторым браком, когда он женился на второй Лене, Лене Шандригось.

В отличие от первой Лены, мама её сразу же приняла, считая, что это "то, что надо". Ещё бы! "Скромная девочка", из "хорошей семьи", "не знакомая ни с мальчиками, ни с выпивкой". К тому же, Лена обладала огромным, с маминой точки зрения, достоинством: не будучи девицей лёгкого поведения, оказалась настоящей красавицей. Это достаточно редкое сочетание представлялось маме бесценным. Разумеется, Лена с Виталиком стали жить у наших родителей, которые сделали всё, что было в их силах, чтобы существование молодожёнов стало как можно более комфортным. Мамина квартира - это были в полном смысле этого слова хоромы. Со всеми мыслимыми и немыслимыми для того времени удобствами (включая холодильник-бар, новейшей модели стиральную машину, всевозможные комбайны, кофеварки и миксеры...), с кладовкой, комнатой для глажки белья рядом с туалетом и ванной, стенными шкафами; дорогими обоями, мебелью, гардинами-шторами, картинами, коврами и всем прочим "как в музее".

Но Лене мало было жить в роскошных апартаментах свекрови; она хотела свою такую же квартиру, с удобствами и обстановкой не ниже маминых. Наши с ней отношения никак не наполнялись ожидаемой теплотой; она упорно держала дистанцию, подчёркнуто брезгливо не желая снизойти до меня. Я же видел в ней девочку-переростка, которая ещё не наигралась с куклами, для которой живые люди: те же игрушки.

Её родители, в отличие от Шаровых, оказались не слишком дружественными. Они выглядели сектантами из скита в сибирской тайге, по странной случайности занесёнными в город. От них веяло суровой непреклонностью домостроя и готовностью убить любого, кто стал бы помехой на пути соблюдения традиций. Отец Лены, крупный начальник, ещё проявлял какие-то нормальные человеческие чувства, но её мать, партийная дама то ли на фабрике, то ли в трудколонии, имела дикий, угрюмый и неприступный вид.

Лена оказалась человеком весьма жестоким. Во всём мире видела только саму себя. Последние проститутки нередко бывают человечней и порядочней, чем такие "девочки из "хорошей семьи".

Внешне выглядя целомудренно, она совершала поступки, через которые внутренне выглядела вульгарней Оззи Осборна. Первая Лена (хоть мама и считала, что она не из "правильной" семьи, и не "правильного" поведения) никогда бы не позволила себе выворачивать карманы Виталика, рыться в его личных вещах. Вторая Лена не чувствовала и не понимала элементарных нравственных постулатов.

Если бы она думала не только о себе, она бы уговорила Виталика отправиться в Ригу как можно раньше - в связи с Чернобыльской катастрофой: когда моя кузина (Люба Маханик (в замужестве Калбанова) предложила мне, Алле и Инночке пожить какое-то время у них на даче, в Дзинтари. А я позвал Виталика с Леной поехать вместе с нами, или до нас.

Они отправились туда после нашего возвращения, и это время стало едва ли не самым счастливым в жизни Виталика. Я думаю, если бы он родился в Литве или в Латвии: всё было бы по-иному. И, возможно, сегодня он был бы жив.

Развод со второй Леной оказался самым страшным ударом, которого мой брат психологически перенести не смог. Будь она другим человеком, она и разводом не нанесла бы такую ужасную травму. Но она действовала и вела себя безжалостно, хоть и сама переживала.

Лишь любовь к искусству и любовь к женщине держала его на этом свете, пробуждая хотя бы мизерную долю инстинкта самосохранения. После развода с Леной он совсем перестал жалеть себя. Убивал себя работой, делал всё через силу, не высыпался, жил на пределе смертельной усталости. Такой режим и образ жизни свалил бы и быка, а Виталик жил с диагнозом, не оставлявшим итак никакой надежды...

Обе неудачных женитьбы сократили его и без того короткую жизнь... Другой бы на его месте по капле тратил силы, панически берёг бы свои дни перед лицом неминуемого, чтобы протянуть чуть дольше, хотя бы ещё месяц, год, два. Но Виталик хотел насыщенной жизни, полноценного существования, пренебрегая опасностью, не думая о здоровье, и, мне кажется, мог бы прожить гораздо дольше, чем другие с его диагнозом. Но люди его дважды убили: первый раз, когда спровоцировали, или (страшно подумать) искусственно вызвали его смертельную болезнь, и вторично, когда дали ему испить смертельный яд абсолютной несправедливости.

\- 4 -

В своём дневнике Виталик с горечью писал о том, что ему не везло в любви, но зато повезло с друзьями.

Юра Зельдин (Марголин по матери), Лёня Лазарев, Игорь Горелик, Саша Фиш, и Яша Каплан были его ближайшими наперсниками.

Самым приличным из них был Саша, которого убили в армии. О том, от чего он умер, что с ним произошло - родителям не сообщили; повторное вскрытие "на гражданке" делать запретили. Хоронили Сашу в цинковом гробу, пусть и открытом, хотя он не был в действующей части, а погиб в учебке (в казарме).

Лёня Лазарев до армии тоже был человечней и мягче; жалел Виталика. И он чуть было не погиб в армии. По "официальной" версии: горел в танке. Ходили слухи, что на самом деле его облили бензином и подожгли. Он выжил, но остался на всю жизнь инвалидом. Вернулся в Бобруйск уже другим человеком.

Когда он чуть оклемался, его устроили на "блатную работу", где были немалые заработки и доступ к "дефициту". Постепенно (особенно: когда женился) Лёня становился все более скупым и жадным. Вдвоём с Виталиком везти на санках телевизор, а потом тащить на верхний этаж... (Лёнины заработки позволяли без ущерба нанять такси или машину с грузчиками...) Это говорит о многом.

Яша Каплан был симпатичным, физически сильным, свойским парнем. Но и ему была присуща чрезмерная жадность. Если уж такой бескорыстный и жертвенный человек, как Виталик, говорил Юре Зельдину, что Яша часто злоупотребляет помощью друга из корыстных интересов, нагружая заданиями часами переписывать аудио- и видеокассеты: тут есть о чём призадуматься. И это только самое безобидное проявление его меркантильного менталитета. После того, как Яша женился, он сильно изменился, и его жадность удвоилась. Перед тем, как нам удалось вырваться с Ближнего Востока, куда нас доставили силой, и где мы провели 3 страшных года, я отдал Яше на хранение большую часть моей библиотеки, с точки зрения обывателя: самую стоящую. Я предложил ему выбрать для себя 10, с его точки зрения - самых ценных книг, а остальные со временем, за мои деньги, переправить мне. Целых 2 года (1994-1995) Яша со Светой не отвечали на мои письма, а когда я позвонил, разговор прервался: стоило лишь заикнулся про книги.

Игорь Горелик стяжательством не отличался. Был способен на великодушные и благородные поступки. Зато эгоизм, присущий каждому человеку, у него выходил наружу (мягко говоря) странностями, эксцентричными выходками, неадекватностью. Его импульсивность, его проделки не раз ставили Виталика в неловкое, затруднительное положение. Мой брат не раз его выручал из самых неудобоваримых ситуаций. Когда Игорь пришёл из армии, и ему понадобился приличный костюм, он полностью оделся за счёт Виталика. И так получалось, что не Игорь опекал смертельно больного друга, но мой брат опекал его, занимаясь меценатством. Человек страстей, жаждущий славы и карьеры, чтобы заглушить комплекс неполноценности, Игорь однажды убил последнюю надежду спасти Виталика, а чём - ниже.

Юра сравнительно рано уехал из Бобруйска, стал врачом, профессором высшего класса, и с моим братом встречался не так часто.

У Виталика было ещё 3-4 близких друга, но я их знал меньше.

Из 20 парней "второго" и "третьего" круга знакомых и приятелей моего брата, откуда приличные ребята могли переходить в круг его самых близких друзей, 14 (!) так и не вернулись из армии. Точнее, вернулись, но в цинковых гробах...

Из оставшихся в живых, самым порядочным оказался Игорь Пучинский, который ни меня, ни Виталика не предал, не совершил по отношению к нам ни одного низкого поступка. Однако, во-первых, он, будучи ровесником моего брата, дружил больше со мной, и, во-вторых, в отличие от вышеупомянутых, отличался непрактичностью и низким социальным статусом. Его интересы почти не пересекались с интересами Виталика. Игорь окончил медицинское училище, увлекался фотографией. У него не было ни связей, ни друзей (кроме нас и Горелика), ни состоятельных родителей (он жил с одинокой мамой), ни материальной базы.

Когда мы все решили (нисколько в том не сомневаясь), что только выезд за границу может спасти Виталика, и он обратился ко всем близким друзьям за помощью с отъездом; все его предали, никто не помог по существу. Эксклюзивную возможность "выписывать" вызова имел тогда Игорь Горелик, местный функционер произраильской организации в Бобруйске конца 1980-х. Но в тот момент хлопоты с визой для Виталика были ему "не с руки". И чуть позже, когда моему брату оставалось два-три года жизни, и некоторые близкие друзья уже выехали за границу, никто из них так и не прислал ему приглашение. Я организовал вызова по своим собственным каналам; их прибыло несколько десятков. Часть конфисковал консульский отдел посольства Израиля в Москве, часть - местные, бобруйско-могилёвские власти.

И, наконец, самым драматичным "показателем" наличия или отсутствия ответной преданности друзей (в ответ на бескорыстие, любовь и беспредельную преданность Виталика) является то, что ни один из них не навещал Виталика в 9-й Минской клинической больнице в последний год его жизни, когда их присутствие рядом было для него больше всего необходимо. Яша Каплан появился в палате у Виталика только один раз: попрощаться перед отъездом в Израиль.

И всё же в реальной жизни даже эти далеко не идеальные ребята по бобруйским меркам могли считаться неплохими друзьями. В Бобруйске, охваченном тотальным стяжательством, где буквально все корчились в пароксизме жажды наживы, Игоря, Лёню и Яшу можно считать одними из лучших. В советские времена, когда почти не существовало сферы услуг, когда нельзя было заказать грузчиков, ограду на кладбищенскую могилу, а в той страшно суженой сфере, какая имелась, царили взяточничество и блат, помощь друзей была необходима, как воздух, и выручала Виталика в самых сложных, почти безвыходных ситуациях.

Однако после смерти отца пропасть между Виталиком и его близкими друзьями неуклонно росла, и 2-3 последних года жизни их почти не было рядом с ним.

Коллеги по работе, энтузиасты-предприниматели, бывшие под его началом рабочие стройгруппы поставили его во главе многопрофильного кооператива, одного из первых в Беларуси. Эти люди, хоть тоже не были идеальными, оказались в чём-то человечней и порядочней друзей, с которыми Виталик был рядом с детства.

Глава кооператива "ЛИК", Виталик открыл эксклюзивное кафе, с демонстрацией видеофильмов и танцевальной группой, которое стало единственной такого рода отдушиной, неизменно привлекая всю молодёжную элиту города. Кооператив занимался прокатом аудио и видеокассет; записью; оформительская группа разрабатывала и выполняла интерьеры столовых, школ, кафе и ресторанов. Кооператив организовал прокат самых новых фильмов, устраивал премьеры или вторые премьеры некоторых из них. Мы с Игорем Пучинским, рискуя жизнью, возили из Москвы поездами стоившие десятки тысяч ленты-копии самых новых фильмов. Виталик устроил в Бобруйских кинотеатрах премьеру нашумевшей тогда ленты "Воры в законе"; перед демонстрацией должен был выступать Гафт, который заболел, и вместо него из Москвы приехал артист Андреев. Концертно-гастрольная деятельность кооператива достигла большого размаха. Виталик устраивал выступления самых известных певцов, звёзд советской эстрады. Он приглашал Льва Лещенко, Ирину Отиеву, Александру Горелик (которую мы с ним "открыли"), Валентину Толкунову. Беседуя с Толкуновой, я советовал ей никогда не приезжать с гастролями в Могилёв. Моих советов она не послушала, и то, что с ней случилось через много лет, в конечном итоге привело к её смерти. Загадочные и во многом подозрительные события во время пребывания Толкуновой в Могилёве в чём-то напоминают события вокруг начала смертельной болезни моего брата.

Трудно в это поверить, но всё, что делал Виталик, он делал в строгом соответствии с духом и буквой закона. Его невероятная щепетильность и порядочность в деловой сфере оборачивалась лишними бессонными ночами, добавочными отчётами-формулярами, новой тратой сил.

Ещё одной вершиной концертно-гастрольных достижений Виталика была организация им Всесоюзного Рок-фестиваля в Бобруйске. Со всех концов страны съехались известные группы; об этом событии писали в газетах; я, мама, Алла, и Игорь Пучинский днями стояли на площади, возле ГУМа, и в других людных местах, продавая билеты; а Виталик не спал, не ел, и бегал по городу, как гончая. Этот фестиваль основательно подорвал его здоровье, а выручка не покрыла расходов.

Виталик был душой кооператива, мотором фирмы; на нём всё держалось. По мере того, как состояние моего брата ухудшалось, и он постепенно отходил от дел, его детище, дело его ума, сил и огромной энергии: всё больше хирело. Он страшно переживал, искал подходящего преемника: но никто не брался за такой воз, сознавая его неподъёмность. Чтобы заменить Виталика, нужны были 3 или 4 человека, но на тот момент это было нереально. Наконец, он предложил мне возглавить кооператив, но я понимал, что не с моими качествами браться за это дело.

Когда мне пришлось везти из больницы, где тогда находился мой брат, подписанные его рукой документы о закрытии кооператива "Лик", когда я относил в милицию печать с лого кооператива: это был самый трагический момент, по глубине равный довременной смерти моего брата, хотя его тело ещё жило. Свершилась последняя несправедливость. Последняя ниточка, связывавшая его с земным миром, оборвалась...

После того, как стало ясно, что фирме долго не жить: все дружеские связи Виталика в рамках кооператива стали принимать формальный характер. В Минск, где он лежал в клинической больнице, его коллеги приезжали по делам, а когда дел не стало: не стало и их...

\- 5 -

Повезло ли Виталику с близкими: дедушками и бабушками, родителями и братом?

Конечно, в сравнении с идиотами и алкоголиками, злыднями и ревнивцами, садистами и предателями - его близкие казались ангелами. Но сам он был настолько бескорыстным, кристально чистым и преданным человеком, что мы все, кроме папы и бабушки (маминой мамы), были с ним не на равных. Он, не задумываясь, отдал бы за нас душу и жизнь, а мы, даже в самом глубоком отчаянье, немножко думали о себе.

С папиными родителями Виталик не был на короткой ноге, но после смерти дедушки Зимы почти каждый день приходил к бабушке, хотя к ней ежедневно захаживал папа, а я, моя супруга и мама приносили ей продукты. У неё жили девочки-квартирантки, которые варили и убирали. И всё-таки Виталик бывал у неё временами чаще, чем я сам, живший с ней в одном дворе!

Бабушка Фаина ушла из жизни, когда Виталик был ещё совсем ребёнком. Он убивался по ней не меньше меня, но, в отличие от меня, считал, что ещё не всё для неё сделал, и - 12-летний ребёнок! - стал самостоятельно ездить на велосипеде "к ней" на кладбище (такую даль!), самоотверженно ухаживая за могилой. Однажды он задержался до темноты, и какие-то идиоты-хулиганы его до смерти перепугали...

Мамино отношение к младшему сыну можно назвать неоднозначным, а нередко и неадекватным; но её нельзя осуждать. Она просто не могла себе представить (даже после того, как озвучили страшный диагноз), не могла поверить в то, что такой живчик и оптимист, такой общительный и жизнерадостный человек, как он, может встретить на своём пути непоправимое, и всегда больше переживала за меня. Она всё ещё не могла поверить в приговор, и продолжала беспокоиться за меня больше, чем за Виталика. Лишь когда стало ясно, что болезнь Виталика прогрессирует, её любовь к младшему сыну проявилась во всей её силе, и не осталось сомнений, что она любила его не меньше, чем меня.

В те недели или месяцы, когда решалась его судьба, когда Слава Моисеевна Кустанович и военкомат планировали его замедленное убийство, только мамина энергия, её умение разговаривать с людьми, её связи во врачебной среде могли предотвратить катастрофу. Но мама сама тогда была тяжело больна; в моём собственном дневнике и в дневнике брата сказано, что врачи подозревали у неё сотрясение мозга. Её тогда столкнули с последней ступеньки автобуса, и то, второе, сотрясение, сделало её пожизненным инвалидом.

Я любил, боготворил Виталика не меньше папы, но этого было мало. Надо было физически участвовать в его проектах, не оставлять его ни на минуту, а у меня были мировые проблемы в голове, тяжёлый характер и пессимистический взгляд на жизнь. Со своим уникальным чувством долга, Виталик стремился помочь всем и каждому, а на это не хватило бы и десяти жизней. Вероятно, переложив на себя часть бремени его самоотверженной помощи людям, я вряд ли спас бы его. Он обязательно нашёл бы ту же нагрузку в другом месте, но зато я освободил бы себя от неизбывного чувства вины... Не пассивно находиться рядом, а помогать ему во всех жизненных мелочах, с готовностью к его приступам раздражительности и коротких депрессий... А я робел перед администрацией и начальством, стыдился или боялся отпроситься с работы, из Института Культуры, с работы в Минске... В результате Виталик взваливал на себя самую тяжёлую ношу (в прямом и в переносном смысле). Но было и нечто ещё, что держало меня в плену, помимо института и работы: страшная болезнь-графомания...

У меня оставалось чуть ли не 10 лет (с момента оглашения приговора-диагноза), чтобы узнать о единственной возможности излечения, какой могла быть пересадка костного мозга. Я был наделён от природы достаточными способностями и талантами для выполнения этой задачи. Но я ничего не разузнал, не сделал и не добился вовремя, а когда в последней, отчаянной попытке бросился навёрстывать упущенное: было уже слишком поздно.

Только отец не просто беззаветно любил Виталика, но отдавал ему всего себя без остатка. Он сокращал свою жизнь, продолжая надрываться на работе после двух инфарктов, видимо, безотчётно подозревая, что так будет лучше для младшего сына. Только мама имела такое влияние на папу, какого было достаточно, чтобы внушить ему мысль уйти на пенсию. Но как, не будучи медиком, убить в себе червя сомнения и надежды: а вдруг работа поддерживает его силы, помогая быть в форме? Вдруг без неё станет ещё хуже?

Лишь сам отец знал, что совершает самоубийство, в тайной надежде не увидеть агонии младшего сына, не дожить до его конца.

В своём дневнике я описал его страшную смерть, которой сопутствовали необъяснимые и грозные явления.

Несмотря на все трудности бытия, изматывающую работу и удары судьбы, состояние здоровья Виталика перед кончиной отца как будто стабилизировалось. На протяжении примерно 8-ми месяцев все анализы крови показывали норму. Миелосан он принимал в прежней дозе, а показатель лейкоцитов держался на среднем уровне, т.е. ниже верхнего допустимого предела.

Когда папы не стало, в душе у Виталика поселилась чудовищная пустота. Я это видел лучше других. Казалось, ему незачем больше жить...

Роковые события ускорили последнюю, злокачественную фазу его болезни. 2 дня подряд Виталик таскал тяжеленную ограду на папину могилу, потом красил её под опасным "чернобыльским" солнцем.

Когда незадолго перед тем я носил неподъёмные секции вместе с ним и другими (ещё без наваренных профилей и наконечников), то остался без сил и "без позвоночника". Я просил брата "не надрываться", но сам буквально падал, и мои слова оставались пустой болтовнёй. Мой брат, несмотря на его страшный диагноз, с помощью неимоверных волевых усилий и на грани человеческих возможностей, работал над собой, чтобы не обременять других, и добился того, что был крепче, выносливей и сильнее меня, а я, после 1978 года сравнительно здоровый человек, не обладал пригодившейся бы в жизненных обстоятельствах физической силой. Точно так же я не был готов и к социальным усилиям - к жизненной выносливости, - и ему приходилось слишком многое брать на себя.

24 июня мне пришлось уехать в Минск, и Виталик с двумя помощниками носил секции и столбы через всё огромное кладбище (из мастерской к могиле), копал ямы и собирал ограду. К тому же был жаркий день, а у него итак уже началось обострение: 80 тысяч лейкоцитов! Как я ни спешил из Минска, я вошёл в троллейбус (горькое совпадение, ирония судьбы) уже вместе с ним. Не знаю, возможно, Виталик мог (с его организаторскими способностями) устроить всё как-то иначе, но подозреваю, что нечеловеческим напряжением он пытался выдавить из себя пустоту, оставшуюся после смерти отца.

На следующий день, Виталик, не отдохнув (с утра ходил с мамой на базар), отправился со мной красить ограду и цементировать столбы, и снова провёл на солнце много часов. У него обгорела шея: как на пляже. Трудно представить себе, какую дозу солнечного облучения он получил. А ведь при его заболевании - это смертельно...

На третий день, ужаснувшись тому, что произошло, я отправился красить ограду сам, без Виталика, преодолев свой панический комплекс. Но было уже слишком поздно... Легко заподозрить, что тот случай был только видимой вершиной айсберга. Можно представить себе, как беспощадно относился к себе Виталик у себя на работе, по-видимому, надрываясь и находясь под палящими лучами солнца не меньше, чем на кладбище.

Какова же должна быть жестокость беспощадной судьбы, чтоб именно на смертном одре получить известие, что ограда папиной могилы разбита, а памятник расколот вандалами (восстановлению не подлежит)! Кто бы ни устроил тогда погром на кладбище: этих подонков направляла воля дьявола. Как будто именно Люцифер поклялся уничтожить всё, что сделано руками Виталика.

Ещё одно трагическое событие наверняка ускорило развязку: неожиданная (можно сказать: скоропостижная) смерть Юры Блувала. Известный гомеопат (травник), Юра подбирал Виталику особые составы. Если мой брат уезжал на пару дней, или несколько раз подряд не принимал того, что назначал ему Блувал, в его состоянии наступало ухудшение. Составы из трав и растений готовила мама сама; иногда частично из запасов Юры, иногда полностью из того, что они с Виталиком сами собирали вместе с гомеопатом. В течение примерно последних 2 лет жизни Блувала мама готовила препараты исключительно из того, что собирала сама, докупая некоторые компоненты в аптеке.

Юра время от времени менял состав своих препаратов, в зависимости от состояния Виталика и анализов крови. С его уходом из жизни гибкость и эффективность гомеопатического лечения была потеряна, и, к тому же, только вера, энергия и внушения гомеопата могли заставить Виталика регулярно принимать эти снадобья.

Хотя в это трудно поверить (всё-таки разница в возрасте, близкая к 10 годам, и совершенно разные характеры): мы с братом виделись - без исключения \- каждый день. После того, как он женился во второй раз, он стал приходить ко мне гораздо реже, но я бывал у родителей один, с женой и детьми (или все вместе), не пропуская ни дня. Кроме того, мы обычно по нескольку раз в день общались по телефону. Однако в житейском плане я проявлял непростительную пассивность. В лучшем случае, оказывал чисто-механическую помощь: мог сбегать в магазин через дорогу за продуктами и (тоже через дорогу) в прачечную. Мы с Виталиком беседовали о литературе, об искусстве, о художниках и поэтах, о природных феноменах и научных загадках, о политике, но никогда о текущих делах, никогда "о жизни". Это с отцом он советовался, как лучше прибить панно в оформляемом им кафе, где взять ту или иную краску или материалы, у кого получить ту или иную консультацию или помощь - и отец всегда давал дельные указания. Моя же оторванность от реальной действительности, от повседневных дрязг и рутины лишала меня более тесной связи с Виталиком, в том числе и духовной.

Примерно с начала 1986 года огромная теплота наших с отношений (пусть наша любовь друг к другу не померкла, не выгорела) стала как бы покрываться остывающей коркой, таявшей иногда, когда на неё накатывали испепеляющие холод порывы. Трудно объяснить словами, чего именно ждал мой брат. Иллюстрацией этого неизъяснимого могла бы послужить моя последняя встреча с Высоцким.

Со знаменитым актёром и бардом я сталкивался в Москве в начале 1970-х, когда сам был совсем ещё юным. Видимо, я чем-то запал ему в душу. Позже получал от него приветы, писал ему письма, дважды или трижды говорил с ним по телефону. Где-то в первой половине 1980-х он совершенно неожиданно заявился в мою питерскую обитель (я целой куче народу разослал свой ленинградский адрес), и с порога направился в туалет. (Отрабатывал архетип, репетировал роль, и с затаённой насмешкой (и расстёгнутой уже ширинкой) озорно изобразил глубокое разочарование, когда я робко указал ему на ремонт - рабочие только-только ушли на обед?).

Кто тянул меня за язык - я рад бы подбросить его, куда надо: благо, Жигуль во дворе, но (это промямлил) - машина чужая, и нет водительских прав. Не помню, что он ответил (и ответил ли), но я вызвался проводить его в общежитие, за углом, дверь в дверь.

То ли ему так хотелось из шалости прокатиться по Питеру на чужом автомобиле, то ли я не оправдал его надежд вообще, но он быстренько сбежал от меня вниз по лестнице... Из моей жизни...

Так я терял необыкновенных людей, ждавших от меня чего-то т а к о г о... и - разочаровывавшихся во мне...

Мне очень хотелось свозить Виталика за границу, и я повёз его в Польшу, тем более, что намеревался проверить его анализы крови в другой стране. Тогда он уже чувствовал себя очень плохо, и я предлагал пересмотреть наши планы. Но я должен был знать заранее, что Виталик ни за что не отступит от намеченного.

В Варшаве ему стало совсем худо, и я предлагал вернуться, но он об этом и слушать не хотел. Я советовал отказаться от всех дел; настаивал на походе в лабораторию (Гжегож и Моника всё устроили). Однако Виталик потащил меня на "толчок" - в бывшее предместье Прага: как я ни упирался. Он сказал, что останется дома, если я отправлюсь туда один. К сожалению, для меня придти на блошиный рынок в одиночестве было равносильно восхождению на эшафот. Не дожидаясь, пока я наберусь мужества, мой брат вышел за дверь, и мне пришлось вприпрыжку бежать за ним. Теперь уже никакими силами невозможно было заставить его повернуть назад.

Виталик достаточно зарабатывал в кооперативе, да и жадности в нём не было ни на грош. Весь смысл купли-продажи состоял в помощи мне оправдать деньги, которыми мама ссудила меня на поездку. И даже это не было самоцелью, а настоящая причина лежала глубже, в области дидактики: мой брат хотел преподать мне урок мужской ответственности, обязанности содержать семью и родителей, а не занимать у них... Он рисковал собой исключительно ради меня...

Целый день пришлось провести на солнце. По дороге домой мы валились с ног от усталости. Возможно, это стало последней каплей...

Мне всё-таки удалось затащить Виталика в лабораторию, и результат анализа меня ужаснул. Появились клетки, которых раньше не было. Уже месяца 3 я подозревал, что из бобруйской лаборатории выходят неправильные результаты. По симптомам, о которых я вычитал всё возможное, я сделал вывод, что врачи должны срочно сменить лечение на более агрессивное. А они ссылались на анализы крови, и говорили, что вот если анализы покажут... В тот период Или Палей (Гейкер), которая из врача-гематолога переквалифицировалась в лаборантку, возглавив гематологическую лабораторию (тоже весьма странная история), по-моему, не было; 2 лаборантки ушли в отпуск; кто-то их заменял.

По возвращению из Польши я побежал с варшавским анализом крови к Гринчук, но и её на месте не оказалось. Не помню уже - кто тогда её заменял. Врач на замене позвал ещё одного врача, и вместе они стали мне говорить, что не могут принимать на слово мой перевод, что я должен найти сертифицированного переводчика медицинской литературы. Это было совершенно нереально [ii]. Когда Виталик пришёл в поликлинику сам, они даже не назначили "внеочередной" анализ крови. И только когда через пару недель или через месяц появилась Гринчук или кто-то другой: мне сразу же поверили, и назначили новые препараты. Лаборатория тут же подтвердила то, что обнаружили в Польше. К тому моменту всё было гораздо страшней.

\- 6 -

Как видно из моего рассказа, против моего брата ощетинилась абсолютная метафизическая несправедливость, вышедшая за рамки земной допустимости. Такое архетипное зло возможно только на сцене, в романе, как фикция.

Невероятно светлая личность, Виталий - с его огромной любовью к людям, мягким юмором, обострённым чувством долга, невероятным мужеством и силой духа: столкнулась с немыслимой трагедией во всех областях жизни без исключения, словно нечто тёмное и потустороннее, на эзотерическом уровне поставило своей задачей доказать превосходство над Добром.

Смерть, упраздняющая границы добра и зла, цели и бесцельности, закона и беззакония: только она в мире людей заключает в себе то, с чем Виталик столкнулся до неё, по сю сторону, что по логике здравого смысла и всего человеческого опыта невозможно.

Зловещие события (и, возможно, искусственное происхождение) начала его смертельной болезни; саботаж его попыток овладения секретами изобразительного искусства; непризнание его огромного таланта и унижение его творческой гордости; разрушение всех его надежд; загадочные и необъяснимые нападения, избиения; трагедия в личной жизни; эгоизм друзей и их несоответствие широте натуры Виталика; тучки, омрачавшие взаимоотношения с близкими; гибель кооператива: детища его нечеловеческих усилий, интеллекта, ответственности, энергии... Это далеко не всё. Было многое другое.

Так, следует упомянуть изощрённую несправедливость ко мне, его брату, которую Виталик не просто остро переживал, но сам стал её косвенной жертвой. Признание моих способностей и достижений могло коренным образом изменить его жизнь. К тому времени, когда с ним случилось несчастье, мной уже были написаны сборники стихотворений и поэмы, рассказы и повести. Я сочинил несколько сонат для фортепиано, цикл фортепианных прелюдий и прелюдий для скрипки с фортепиано, ряд трио и квартетов, циклы фортепианных миниатюр, начал симфоническую поэму. Такие композиторы, как Рябов, Каретников, Балакаускас, Русин, Смольский, Семеняко, Генрих Вагнер, и другие рассмотрели в моих сочинениях известную печать таланта. Моя "лёгкая" инструментальная музыка и песни с расстояния времени видятся вполне адекватными той эпохе, и уж точно выше среднего уровня. Отсутствие даже крошечных публикаций (хотя бы в местной бобруйской газетёнке); неполучение консерваторского диплома; отсутствие собственного инструмента (синтезатора, усилителя, колонок...); постепенное исключение меня из бобруйской музыкальной среды; закрытие передо мной дверей всех залов и клубов; остракизм и преследования: всё это казнило не меня одного, но и моих близких...

Но и это ещё не всё. Помимо остракизма, бойкота, глумления и ненависти, которыми награждала меня бобруйская среда, на меня совершались регулярные нападения. Неоднократно пытались переехать машиной. Несколько раз поджигали почтовый ящик. В моё окно летели камни; однажды сломали входную дверь. Мой телефон систематически отключали, несмотря на регулярную оплату (ни разу не пропустил и не просрочил). Суммы коммунальных услуг и платы за телефон рутинно начисляли фантастические: приходилось постоянно их оспаривать и писать жалобы. Если я сдавал одежду в химчистку, её мне не возвращали, при том не собираясь скомпенсировать утерянное. Давление, которое оказывалось на меня по линии работы, не давало спокойно жить ни минуты. В некоторые периоды ситуация сгущалась настолько, что я не находил ничего лучшего, как на время уехать из Бобруйска, и неделями, а то и месяцами "сидел" в других городах. По той же причине (помимо стремления закрепиться в столице Беларуси) я работал на четверть ставки в двух местах в Минске, и каждую неделю проводил там по 2 или 3 дня.

Моему брату было отпущено трагически мало лет жизни, и нам оставалось не так много времени быть вдвоём. Мои вынужденные разъезды отнимали у нас эту итак мизерную крупицу общения. Сначала моя затянувшаяся учёба в музучилище; потом сессии в консерватории и в Институте Культуры; три поездки за границу. Ещё раньше: осень в санатории под Гомелем; учебный год (последние классы школы), проведенный в Москве; два лета в Гусе Железном близ Касимова; лето - вместе со Шлангом (Юрой Мищенко) - в Одессе; моя поездка по Грузии (2 месяца) с Мишей Куржаловым; недели, а то и месяцы в Санкт-Петербурге (Ленинграде), и (реже) в Москве; достаточно часто: недели в Гродно, Бресте, Вильнюсе; 2 месяца в Риге, на даче Любы в Дзинтари. И это далеко не полный перечень моих длительных или частых отлучек.

Последний год жизни Виталика превратился в настоящий кошмар пыток и мук. Никто не может даже представить себе, через что он прошёл. Удлинённая благодаря медицинским препаратам агония таких больных: то же распятие на кресте, только растянутое во времени. В его положении люди превращаются в сгусток страха и боли, ни на что больше не претендуют, не реагируют, кричат, стонут и плачут - но не Виталик. Его беспрецедентное мужество не имеет аналогов. Медсёстры говорили моей маме, что никогда не встречали в гематологическом отделении (где лежали умирающие) человека с такой силой духа. Он не только не потерял человеческий облик, но поначалу ещё работал из больницы для кооператива, рисовал, шутил с медсёстрами и врачами, оформлял огромную стенгазету гематологического отделения (!), делал записи в дневнике. В таком состоянии (!) он сдал на водительские права, изучил толстую книгу правил дорожного движения, брал курс вождения (в мае, в Бобруйске, за месяц до смерти!).

До последнего он держал в руках резиновый мячик и кистевой эспандер, чтобы разрабатывать руки; решал кроссворды, играл в шахматы и делал записи в дневнике. Он регулярно звонил друзьям, близким и родным, хотя для этого надо было идти на другой этаж клиники в телефон-автомат. Для этого мало железной воли; для этого нужно лучиться огромной любовью к людям. Виталик и был факелом такой любви: чистым источником любви и сострадания.

Сам я был совершенно пришиблен и подавлен трагедией брата; не мог ни работать, ни есть, ни спать. Отпросившись с работы или взяв справку у врача, я все дни и ночи просиживал в Минской клинике у постели Виталика, дремал там же, сидя на стуле; и выходил только на коридор. Но и то, как я раскис, и моё постоянное навязчивое дежурство в палате привели к тому, что Виталик еле сдерживался, чтобы не показать, что с трудом переносит моё присутствие. Тогда я подозревал лишь о том, что, разумеется, любой человек хочет побыть один, наедине с собой, и эта потребность иногда дороже всех остальных. Позже я догадался о большем. В глазах Виталика я выглядел прогульщиком и тунеядцем, устроившимся более комфортно, чем прочие в подобной ситуации. Он должен был считать, что я обязан взять себя в руки, продолжать работать, поддерживать финансовое положение семьи. Он, конечно, хотел, чтобы я находился рядом - может, без моей одержимой навязчивости, - но готов был отказаться от комфорта ухода и присутствия близкого человека (в его положении стоившего несоизмеримо больше) ради того, чтобы я изменился к лучшему.

Мы непростительно поздно узнали (и поверили в то), что лишь пересадка костного мозга может продлить жизнь Виталика. По трагическому сценарию судьбы, проводили такие операции только за границей. Одним из лучших в мире считался в этой области французский профессор, который буквально возвращал людей с того света. Я попытался сделать всё, что было в моих силах, чтобы обеспечить Виталику возможность выезда на лечение во Францию. Я прошёл обследование и сдал анализы в качестве потенциального донора. Правда, три месяца спустя обследование повторили: возможно, потому, что во время предварительной беседы (присутствовали зав. отделением Смирнова и профессор Иванов) подняли на поверхность то, что я перенёс болезнь Боткина. То ли моя кандидатура как донора действительно на время повисла в воздухе, то ли мне так показалось, но это могло негативно сказаться на моих усилиях во время пребывания во Франции. Моя нерешительность и робость в общении с людьми, неумение расставить точки над _i_ \- тому виной. Самобичевание в связи с неспособностью конкретно выяснить до отъезда, подхожу ли я в качестве донора, и полууверенность на переговорах могли негативно сказаться на результатах...

Если это была чистой воды трусость, то внутренняя неготовность признаться в ней хотя бы своему alter ego - ещё хуже, чем ситуационное малодушие... Возможно, именно эта внутренняя раздвоенность и привела к поражению во Франции, куда меня отправили мама и Виталик ради последней попытки добиться операции по пересадке костного мозга.

Не исключаю, что в известной степени (психологически) отправил я себя сам, позорно бежав от кошмара происходящего, и что отчасти мне просто нужно было оправдание-отговорка, чтобы перед мамой, женой и Виталиком помахать им, как индульгенцией. И, хотя надежды на то, что я там чего-либо добьюсь, не было почти никакой: они меня отпустили.

От кошмара бежать не удалось. С декабря по февраль любой из проведенных за границей дней был заполнен невыносимой тоской, горестными размышлениями и чувством безысходности. Никакие красоты Бельгии, Швейцарии и Германии не отвлекли от этого состояния. Прибыв на берега Сены без денег, без языка (французский в тех обстоятельствах не лез в голову), без связей, я начал с ночёвок на вокзалах, но через 2 недели уже играл в ресторане, подрабатывал в магазине, и помогал богатой старушке. Я обошёл "все" парижские благотворительные организации и фонды; все государственные органы, какие могли помочь; связался с богатыми филантропами; ездил в Марсель и Лион. Пытаясь забыться, не сойти с ума от мыслей об участи брата, я пытался писать в Париже повесть-трилогию и циклы стихов. Изучение языка продолжалось по ходу жизнедеятельности; в Лионе и Ницце я дал 4 сольных концерта: не на большой сцене, а в залах (почти клубных) средней руки, но концерты эти были платными.

Будучи отчасти не от мира сего, имея весьма смутное понятие о покупательной способности денег, я тратил огромные (как выяснилось потом) суммы на самые быстрые в мире поезда (курсировавшие между Парижем и Лионом), в наивной уверенности, что плачу за эквивалент советского "общего" вагона (места-то - сидячие). Я приобрёл в Париже самый дорогой проездной билет на все виды транспорта, его могли себе позволить разве что руководители отделений банков или главы департаментов. В Марселе и Ницце, а иногда и в Париже - в те дни, когда не питался в "Анастасии" (где играл и пел романсы) - я обедал в жутко дорогих местах, опять же наивно путая небольшие ресторанчики с забегаловками.

Не имея представления о средней стоимости жизни и жилья, и о том, какие суммы я зарабатывал (платили еженедельно), я всё время ютился у кого-то, стесняя хозяев, хотя мог за свои средства нормально жить в недорогой гостинице. Счастье, что люди, приютившие меня из жалости, оказались порядочными, ни разу не заглянув в битком набитую денежными знаками сумку. Мне сказочно везло и в том, что, разгуливая с этой сумкой по ночному Парижу, я не наткнулся на серьёзные неприятности.

Свою музыкальную деятельность в ресторане я исполнял на тройку с плюсом, и хозяин если держал меня не из жалости, то во всяком случае лишь потому, что не находилось другой кандидатуры. В магазине я допускал непростительные промашки и оплошности, и только в силу специфики моей помощи меня терпели. Отыграв 3 концерта, 4-й я провалил, пережив такой стресс, после которого несколько лет "не подходил к фортепиано" (точнее: не разучивал сольных произведений). Меня свели со столькими знаменитостями и деятелями культуры, скольких не бывает на самом популярном телешоу. Я бездарно профукал все открывшиеся через эти знакомства перспективы, хотя любое из них могло резко изменить мою жизнь. И самое главное: вопреки всем этим невероятным возможностям, я вернулся с пустыми руками, то есть без официального вызова Виталику на лечение, без документов организации доставки его во Францию.

Перед моим отъездом, Виталик сказал мне: "Не возвращайся. Проси политического убежища". Это было не ёрничанье, не скрытая укоризна, а одно из бесчисленных проявлений его беспредельной любви.

............

Разумеется, я не мог не вернуться, даже если бы не был женат. К тому моменту я иррационально растратил все деньги, включая те, что получил безвозмездно от благотворительных организаций и от своего лионского друга Реми, который сам жил в серьёзной нужде. Только за 2 дня до отъезда я выяснил, сколько стоит приличный синтезатор, и схватился за голову. Лишь тогда до меня дошло, как неразумно и позорно я себя вёл.

Находясь в крайне подавленном состоянии, я буквально накануне отбытия из Парижа (через Амстердам) спохватился, что у меня осталась известная сумма денег, которую незачем (или даже опасно) везти через границу. Уже не оставалось времени на возвращение денег Реми (хоть это был не заём, но безвозвратная помощь, моим долгом было её вернуть), на поиски подарков для мамы и Виталика, для жены и детей, и я решил истратить оставшиеся франки на какую-то одну ценную вещь. Вместо фотокамеры "Никон", которую я видел в витрине комиссионки на улице Фарбург, я взял в том же магазине, где сам подрабатывал, дорогущий проигрыватель компакт-дисков, оказавшийся к тому же (как потом выяснилось) с дефектом, и малюсенький радиоприёмник.

Нельзя думать без содрогания о том, что происходило с Виталиком в моё отсутствие, через какой ад он прошёл, когда меня не было рядом. В Париже передо мной открывался реальный шанс помочь ему и одновременно резко изменить свою собственную жизнь, но я упустил все возможности, не реализовал своих данных, своего творческого потенциала.

Лишь через год случайно открылось, что на 9-ю минскую клиническую больницу (на Виталика) из Франции прибывала виза для выезда на лечение, вместе с оплатой и планом доставки из Минска в Париж. Нам (Виталику и его близким) об этой визе ничего не сообщили, и мы могли о ней так никогда и не узнать. Когда знаменитый профессор говорил мне в Париже о том, что французская клиника нашла доноров, что они оформляют визу (о том же сообщил его референт, а также секретарь уважаемой благотворительной организации), только на руки эту визу я не получу: для меня это было равносильно отказу. Я по-ребячески не осмыслил, что на таком уровне подобные заявления без оснований не делаются. А всё потому, что сам вёл себя неадекватно и безответственно. Было бы по-другому - не махнул бы рукой, продолжал бы регулярно справляться по телефону о ходе процедуры доставки Виталика на лечение во Францию, и, вовремя узнав об отправке визы, пошёл бы в администрацию больницы. Но я ничего этого не сделал...

Это только сейчас я понимаю, что шансы на продление жизни Виталика к тому моменту были, вероятно, равны нулю, а его кончина на чужбине была бы ещё горше, ещё трагичней... Но это ни в коем случае меня не извиняет и не оправдывает.

\- 7 -

По сей день любая мысль, любое воспоминание о последних месяцах жизни Виталика причиняет невыносимую боль.

В самом противоборстве абсолютного Зла (Смерти) с Именем Добра (Жизни) скрывается эзотерический символ величайшей трагедии. Имя Виталий означает "Жизнь". (От латинского "Вита" - жизнь; и арамейского "Хаим" - жизнь).

Тысячу раз я собирался рассказать о грозных и загадочных явлениях, сопутствовавших кончине моего брата, но так никогда и не собрался. С тех пор, на протяжении десятилетий, сознание, защищая себя, строило непреодолимую стену между теми трагическими событиями - и памятью, заставляя забыть то, что вызывало дрожь. И теперь, впервые с 1990 года, решившись хотя бы мельком заглянуть в эту бездну, я обнаружил, что не в силах вспомнить ни одного из пугающих феноменов. Я не имею права фантазировать, придумывать "нечто подобное", даже чтобы заявить: вот, тогда произошло нечто из таких вот явлений. Единственное, что я знаю до сих пор, что те грозные знаки были явлениями более высокого порядка, чем простые совпадения, в которых мы видим знаки небес. Это было гораздо более явное аномальное нечто, чем даже то, что сам Виталик описал в своём дневнике после папиной смерти.

Когда Циля Палей с дрожью в голосе говорила о страшных клетках-мутантах в крови Виталика как о мыслящих существах, наделяя их "человеческими" эпитетами и содрогаясь от ужаса: это мог быть или намёк на искусственное происхождение его болезни, или на какую-то эзотерику, или на то и другое сразу. Но и это не относилось к тому разряду явлений, на которые я намекаю выше.

За 2 дня до смерти Виталик неожиданно появился дома, договорившись в больнице, приехал не на такси, не на машине, а на автобусе, не предупредив ни меня, ни маму. Закрывшись в своей комнате-спальне, он отодвинул тяжеленный шкаф, за которым прятал большую сумму денег: по-видимому, чтобы раздать тем, кому, он считал, был должен перед смертью (в том числе Наташе и Оле). Когда мы с мамой узнали, что он двигал шкаф, мы ужаснулись. Юра Зельдин, его мама, Роза Марголина, Гринчук, Палей и другие врачи, которым позже мама со слезами на глазах рассказывала об этом, ей не поверили. Но и это не относилось к тому разряду явлений, на которые я намекаю.

Не менее получаса я и медсестра сидели у кровати моего уже бездыханного брата, как будто неизвестная сила приковала нас к этому месту. Она продолжала держать Виталика за руку и рыдала, а я сидел без движения - как будто в глубоком ступоре. Через 15 минут после того, как Виталик перестал дышать и сердце его перестало биться, его ресницы дрогнули, из-под века его глаза скатилась крупная слеза. Но и это не относилось к тому порядку явлений, на которые я намекаю выше.

Мамы у постели умирающего Виталика не было, но она пришла за мной в больницу, потому что сам я идти не мог. В отделении все - медсёстры и врачи, и даже вспомогательный персонал - все рыдали, хотя насмотрелись всякого, и такая реакция не может считаться обыкновенной. Но и это не относилось к тому разряду явлений, на которые я намекаю выше.

Когда мы с мамой пришли к ней домой, обнаружилось, что часы-будильник в комнате Виталика (батарейку заменили 2 дня назад) остановились в ту же минуту - когда остановилось сердце Виталика. Ещё больше поразило то, что обе пары его наручных часов тоже остановились, показывая одно время с будильником. Ровно через сутки его наручные часы "Луч" вдруг снова пошли, и остановились через 5 месяцев, в воскресенье, 11 ноября 1990 года (жизнь Виталика оборвалась в субботу, 2 июня 1990 года). Ни замена батарейки, ни осмотр специалистом по ремонту электронных часов ни к чему ни привели, хотя часы были совсем новые. Но и это не относилось к тому порядку явлений, на которые я намекаю выше.

Как только я пытаюсь вспомнить, **что** именно должен вспомнить, какую-то дверцу в моём сознании словно что-то блокирует.

Я знаю только, что некоторые из тех грозных и необъяснимых явлений случались в последние месяцы жизни брата, другие: сразу после его кончины. Позже уже другой ряд явлений был связан с кладбищем и могилой Виталика.

После того, как моего брата не стало, аудиенция с внешним миром стала невыносима. Я пытался взять себя в руки, но мне не удавалось. За сутки я довёл себя до такого состояния, что не слышал, когда ко мне обращались; не реагировал на звуки и краски. Я провалился в какую-то чёрную дыру, похожую на сон, и, хоть меня тормошили: не могли разбудить.

Вот в каких обстоятельствах произошло ещё одно страшное событие: я не смог проводить Виталика в последний путь. Возможно, это идиотизм - исходя из обстоятельств - себя обвинять, но это тяжеленным грузом лежит и навсегда останется лежать на сердце.

Под тенью этой несмываемой вины я лично занялся заботами по установлению памятника на могиле брата и восстановлением разрушенного вандалами памятника отцу. Виталик итак сделал больше, чем ему было положено. И так получилось, что своими руками он поставил ограду на могилу самому себе!.. И красил её, и приводил в порядок площадку своими руками! Возможно, он даже чувствовал, что будет лежать за этой оградой, рядом с отцом... Что может быть трагичней?

И, наконец, самое последнее печальное обстоятельство: судьба не позволяет мне ухаживать за могилами отца и брата. До тех пор, пока была жива мать, она, пользуясь своим умением устраивать дела через друзей и знакомых, находила помощь, и площадка за оградой была всегда присмотрена. Раз в полгода мой дядя, папин брат, приезжал из Минска, чтобы убрать внутри и покрасить ограду. С тех пор, как он выехал на постоянное место жительства в Германию, даже этого делать больше некому.

В начале 2000-ных годов Женя Алмаев, бывший приятель Виталика и бывший работник возглавляемого моим братом кооператива, благороднейший человек, гениальный искусствовед и художник, добровольно взял на себя заботы по уходу за могилой. Но и его вскоре настигло непередаваемо жуткое несчастье.

Не имея контактов в Бобруйске, продолжая (через столько лет!) подвергаться остракизму, я не могу даже выяснить, в каком состоянии находится могила брата и отца.

В Канаде я невыездной, и, возможно, до конца своих дней не смогу покинуть пределы страны, ставшей моим последним пристанищем. В Монреале осталась ещё одна кровавая, трагическая отметка: могила моей матери, разделённой после смерти с мужем и сыном. Так сначала преждевременная смерть папы и Виталика разделила нас, любивших друг друга как никто, и вдобавок придавит своей гранитной плитой и посмертная участь.

\- 8 -

Трагическая доля постигла не только жизнь Виталика и его посмертный жребий, но и его художественные работы, в какие он вложил своё сердце, силы, весь свой ум, которые стоили ему столько крови и переживаний...

После того, как власти поставили ультиматум, и стало ясно, что выезд из страны неизбежен, я намеревался оставить большую часть работ моего брата (в основном из графики и живописи) в Бобруйске, и пытался договориться с его и моими приятелями. Но никто не пошёл навстречу, никто не помог. Тогда я понял, что всё придётся везти с собой: я не мог ничего из его работ бросить. Я снова обратился за помощью к бобруйским художникам и к Абраму Исааковичу Рабкину, потому что тогда был особенно непрактичным, неприспособленным человеком, и не имел представления, каким образом защитить в багаже и в ручной клади резьбу, инкрустации, живопись и графику брата. Но Рабкин смог придти только один раз, а больше никто не откликнулся, и мне пришлось взяться за дело самому. Я решил вставлять большого формата портреты карандашом и цветными мелками в картонные обложки, и, чтобы они не сдвинулись и не стёрлись в дороге, чуть-чуть промакнуть в уголках клеем... Один из моих приятелей, не художник, пришёл мне помочь. Он, чтобы приклеить поосновательней, "перевыполнил" план: намазал всю тыльную сторону нескольких работ, и приклеил эти листы к обложке. Я занимался другой частью работ, в другой комнате, и, когда увидел, что произошло, схватился за голову: но было поздно.

Когда Рабкин увидел, что случилось, он схватился за голову, и предупредил меня, что худшее ещё впереди: со временем клей потемнеет, и жёлтые пятна проступят на рисунках. Конечно, мне не следовало браться самому за это дело, а ждать его прихода. Но когда я попросил его помочь организовать фотографирование этих работ с хорошим качеством (пока клей не проступил), он, отнекиваясь, так и не подсказал и не помог.

Для того чтобы получить разрешение на вывоз работ, пришлось бесчисленное число раз ездить в Минск и в Москву, в особый комитет по вопросам отправки произведений искусства за границу при Министерстве Культуры, и каждый раз платить значительные суммы за аттестацию и печати. Поездки и доставка их частным транспортом стоили фантастических денег. А уж сколько я намучался: об этом вообще лучше не вспоминать. Никто из друзей Виталика или моих не пособил. Единственный, кто мне действительно помог: это Ваня Макеев, резчик по дереву и бас-гитарист. Он же смастерил исключительно прочный ящик примерно метр в ширину и чуть выше человеческого роста: для перевозки большого и среднего размера картин. Этот ящик он снабдил внутри креплениями для страховки разного размера работ, а снаружи обил его вокруг полосками железа. Кто мог предположить, что этот ящик в итоге окажется в Монреале, и что многие работы Виталика так и простоят в нём 2 десятка лет?

Кроме ящика, оказалось ещё 4 неподъёмных чемодана с блокнотами, рисунками, резьбой, живописью и графикой.

И всё это пришлось в итоге везти в Москву, потому что в Минске так и не дали окончательного разрешения на вывоз. И все бесчисленные поездки в столицу Беларуси, и все бессчётные деньги: всё это было зря. Мне пришлось таскать эти неподъёмные тяжести вдвоём с шофёром нанятой машины, человеком раза в два крупней и в несколько раз сильнее меня. Но моё желание не растерять ничего из художественного наследия брата было настолько всеохватывающим, что я двигал ящик и носил чемоданы почти на равных с шофёром.

После этого работам Виталика выпало пройти ещё через десятки таких приключений, переезжать из страны в страну, с места на место. Страна, куда нас доставили силой, против воли; страна, из которой забрали; страна, в какой не хотели давать вида на жительство... Я исколесил и облетел со своими близкими полмира, повсюду возя с собой, помимо работ Виталика, ещё десятки огромных баулов, чемоданов и ящиков со своим архивом рукописей, магнитофонных бабин, плёнок и негативов, нот, редких книг, фотографий, материалов, машинописными фолиантами моих собственных работ и нотными тетрадями моих музыкальных сочинений...

Для того чтобы описать, сколько усилий, времени, денег и нервов потребовалось для сохранения этих фондов, потребовалась бы целая книга.

Несколько раз я безуспешно пытался организовать выставки работ моего брата, возил их в разные места, снова мучился и надрывался.

Я обошёл целый ряд музеев, галерей, библиотек, домов искусства: в надежде, что где-нибудь согласятся поместить одну из его работ большого формата (их труднее всего перевозить и хранить). Наконец, отчаявшись, я стал просто раздавать их знакомым, но в самом начале этого этапа меня ждал самый неприятный сюрприз. Оказавшись в гостях у одного из тех, кому я подарил небольшую картину маслом, я увидел в углу то, что заставило моё сердце ёкнуть. Подаренный мной натюрморт валялся на полу; на нём стояла грязная обувь...

Шок, который я тогда испытал, не позволяет мне теперь раздаривать произведения Виталика бесплатно (разве что музею, библиотеке, школе, и т.д.), в надежде, что, заплатив хотя бы небольшие деньги, люди станут бережней относиться. Но за 20 лет я не продал ни одной его работы, что не удивительно, потому что в своей жизни я не смог продать ничего.

Только мама, пока у неё была энергия и силы, сумела бы организовать выставку или продажу работ, но трагические обстоятельства нашего бытия неизменно заслоняли от неё эту цель.

Всё, что я мог сделать: смастерить виртуальный музей моего брата - посвящённый ему вэб сайт. Но все любовно созданные мной страницы в Интернете, посвящённые Виталику, бесчисленное множество раз стирали, уничтожая память о нём и мой большой труд. Его страницы закрывали колба.нет, геоситиз, яху, и десятки других платных и бесплатных сервисов. Во многих случаях посвящённая ему виртуальная галерея-музей являлась частью страниц моего сайта, и это хотя бы что-то объясняет. Но в ряде случаев его страницы размещались отдельно от моих, и совершенно непонятно, кому могли они помешать или навредить.

В последний раз был уничтожен весь огромный сетевой портал артлаборатори.орг; и, вместе с ним: страницы, посвящённые Виталику. Среди прочих ресурсов его раздела был стёрт и его Дневник. Одновременно, при странных обстоятельствах, копия его Дневника буквально испарилась из моего компьютера; я не смог её отыскать также и на компакт-дисках. Рок продолжает преследовать память о Виталике, как он преследовал его самого при жизни.

Мне пришлось всё сканировать снова, с самого начала, выполнить эту тяжёлую физически и психологически работу, вдвойне нелёгкую потому, что она была уже однажды проделана... Очень жаль комментарии: ведь я составлял их скрупулёзно, месяцами, и тогда, когда состояние моей памяти и общего здоровья было намного лучшим.

Я обращаюсь ко всем, кто знал Виталика, а также ко всем, кого потрясла его судьба, ко всем, кто видит в его творчестве незаурядный талант: ПОМОГИТЕ! Помогите местом в Интернете, чтобы сайт, посвящённый моему брату, не кочевал с одного бесплатного общественного сервера на другой. Помогите спасти и пристроить его работы. Помогите с уходом за его могилой, поскольку мне, по-видимому, никогда не выехать из Канады, и все мои связи в Бобруйске оборваны из-за несправедливого и неадекватного ко мне отношения. Помогите организовать хотя бы виртуальный музей, посвящённый моему брату. Самому необыкновенному человеку в моей жизни.

Лев Гунин

Монреаль, Май, 1996.

(Редакция 2010 г.)

[i] А ведь была же ещё и учёба в вечерней школе, и домашние дела, и обязанности перед друзьями

[ii] Объявившись, Палей (Гейкер) тоже требовала сертифицированного перевода, а время шло.

