Мне навязаны чужие, враждебные правила поединка.
По этим правилам
я вынужден до конца своих дней размахивать кулаками.  
Как это вышло? Не знаю. 
Он бьёт, мне некогда думать. 
Но иногда он бьёт особенно сильно,
и тогда я отчётливо вижу, что, уже давно, 
я, оступившись, камнем рухнул в чужое пространство.
В этом чужом пространстве я обречён до конца своих дней размахивать кулаками.
И мне ясно, что делаю я это не для защиты, не для нападения, не выигрыша.
Я делаю это потому, что механизмы чужих правил, сами собой, приводят в движение мои кулаки.
Он бьёт.
Его движения, возможно,  управляются теми же механизмами.
Может, он  тоже чужой  на  ринге.
Какая разница?
Бриллианту надлежит продаваться в ювелирном  магазине. В его надменной, бархатной, лучезарной витрине. 
Там он чего-то стоит.
На рынке  бриллиант идeт за трёху. 
Всё равно — поддельный он или настоящий.
Моя жизнь продаётся на блошином рынке! 
Она — ничего не стоит.
Более того: я плачу за неё сам.
За  вещь, которая мне навязана, тягостна и не нужна, я, выбиваясь из сил, плачу непосильную цену.
Беспрерывный ринг отнимает остатки моих  сил,
А мне говорят: "Надо махать кулаками! Быстрее! Активней! Энергичней! Целенаправленней…".
Так говорят — ОНИ.
Надо замедлить время.
Свести  к нулю. Остановить. 
Время проявляет себя только через движение, и других путей овеществить себя — у  него нет.
Значит, оно зависимо и не всесильно. 
Более того: если время зависит лишь от одной причины, значит, оно уязвимо.
Если я не размахиваю кулаками, меня нет —
и времени тоже не существует.
Я — бездомный глаз, голышом подставленный хлещущему потоку.
Я — микроскопический кадр фотоплёнки.
Мне принадлежит мгновенная вспышка света, но, прежде чем захлопнется шторка,
я зачем-то назначен уловить мириады слепых бесцельных безостановочных мельканий.
Нет, я меньше.
Я и есть зрачок
Пустота, голое зрение.
Отчего же я  плачу как человек?
 
