
Russian: 
Борис Гройс
«Институт космоса» (Марина Симакова, Антон Видокле и Арсений Жиляев)
Космический диспут
КОСМОС
RIBOCA 2 представляет
Вступительный планетарный теле-симпозиум, организованный 
Институтом Космоса в рамках Рижской международной биеннале 
современного искусства.
При участии Бориса Гройса, Марины Симаковой, Арсения 
Жиляева, Антона Видокле.
Санкт-Петербург, Москва, Нью Йорк. 
Июнь, 2020.
Говоря о руссских космистах, нам не следует забывать, что по
 сути они были анти-космистами.
Понятие "космос" появилось в древне-греческой философии и 
означает "гармония и порядок";

Latvian: 
Kosmoss
Pirmais planētas telesimpozijs, ko Rīgas Laikmetīgās mākslas
 biennāles ietvaros sarīkojis Kosmosa institūts.
Piedalās: Boriss Groiss, Marina Simakova, Arsenijs Žiļajevs,
 Antons Vidokle. Sanktpēterburga, Maskava, Ņujorka, 2020. 
gada jūnijs
Kad mēs runājam par krievu kosmistiem, nevajadzētu aizmirst,
 ka patiesībā viņi bija antikosmisti.

English: 
When we speak about Russian cosmists,
I think we should not 
forget that they were actually anti-cosmists,
because the notion of the cosmos
was actually introduced by
 the ancient Greek philosophy,
and it means harmony and 
order,

Latvian: 
Jo kosmosa jēdziens, ko ieviesa sengrieķu filozofija, 
apzīmēja harmoniju un kārtību – visu, kas tiek definēts kā 
pretējais haosam.
Tātad kosmoss pret haosu.
Tāds bija seno grieķu pasaules ainas shēma. Un arī platoniķu
 pasaules ainas shēma.
Un tika uzskatīts, ka cilvēka sūtība ir pielāgoties kosmosa 
kārtībai.
Tātad kosmoss tika saprasts kā kaut kas stabils un 
universāls, bet cilvēki ‒ kā būtnes, kam nepieciešams 
ierakstīties kosmiskajā kārtībā.
Taču uz krievu kosmistiem to nevar attiecināt.

Russian: 
что-то противоположное хаосу.
То есть космос как противопоставление хаосу.
Он был основным понятием для древних греков, и он был 
основным понятием учения Платона.
А цель человеческого существования понималась как 
необходимость приспособиться к космическому порядку.
То есть космос понимался как нечто устойчивое и всеобщее, а 
от людей требовалось вписаться в космический порядок.
Однако русские космисты этой позиции не разделяли.

English: 
something that is defined versus chaos.
So cosmos versus chaos.
That was the basic figure of ancient Greeks.
Also basic 
figure of the Platonics.
And the goal of humans was understood to accommodate 
themselves to the cosmic order.
So the cosmos was understood
as something stable and 
universal,
and people, humans,
as in the need to inscribe 
themselves into the cosmic order.
However, it was not the case with Russian cosmists.
They didn't see cosmic order,

Russian: 
Они не рассматривали космический порядок, существующий 
космический порядок, порядок природы как нечто, что должно 
оставаться в своем первозданном виде.
Потому что в природе они усматривали силу, которая может 
быть убийственной для человека.
И в случаях вспышки эпидемии или пандемии мы видим, что 
космос, или определенный порядок жизни,
вдруг рушится и изменяется под воздействием того, что на самом деле является природой, абсолютно природного фактора - вируса.
Мне думается, что зарождение космизма, то есть та ситуация, 
контекст, которые в каком-то смысле побудили Николая 
Федорова к дальнейшему развитию своих идей,
в большой степени связана с эпидемией, вспыхнувшей в России 
в 19 веке и сопровождавшейся массовым голодом и засухой.
И что-то жуткое, сверхъестественное в том, что сейчас мы 
оказались в похожей ситуации,
когда пандемия совершенно неожиданно оказала такое 
разрушительное, опустошающее воздействие практически на все.

English: 
existing cosmic order, order 
of nature, as something that should remain as it is.
Because they saw, in nature, power that kills us.
And when we speak about epidemics or pandemics,
then we see 
that suddenly cosmos, or a certain order of life,
crumbles and changes itself
under the influence of something
 that is basically nature,
the natural fact that is a virus.
It seems to me that the origin of cosmism, or the situation,
 the context that,
in a sense, created the urgency for
Nikolai Fedorov to further develop his ideas,
had very much to do with certain epidemics that occurred in 
Russia in the 19th Century:
Starvations, drought, and
it's uncanny to find ourselves in 
a similar condition right now where,
basically, suddenly a 
pandemic completely disrupted everything.

Latvian: 
Viņi neuzlūkoja pastāvošo kosmisko kārtību, dabas kārtību, 
kā kaut ko, kam vajadzētu saglabāties nemainīgam.
Tas tāpēc, ka dabā viņi saskatīja spēku, kas mūs var 
nogalināt.
Un, kad mēs runājam par epidēmiju vai pandēmiju, tad redzam,
 ka kosmoss vai zināma dzīves kārtība
piepeši sāk brukt un mainīties kāda būtībā dabas spēka, dabiska fakta, proti, vīrusa iespaidā.
Man šķiet, ka kosmisma pirmsākumi vai situācija, konteksts, 
kas zināmā mērā mudināja Nikolaju Fjodorovu attīstīt savas 
idejas,
bija cieši saistīts ar zināmām epidēmijām, kas Krieviju 
piemeklēja 19. gadsimtā ‒
bads, sausums. Un ir nedaudz spokaini apzināties, ka mēs 
patlaban esam nonākuši līdzīgā situācijā, kad pandēmija 
būtībā pilnīgi izjaukusi dzīves gaitu.

Latvian: 
Mēs visi esam iestrēguši mājās.
Un vienīgais līdz šim atklātais līdzeklis, kas var palīdzēt 
ārstēt šo vīrusu, kaut kādā mērā saistīts ar zināmiem 
pavērsieniem krievu kosmismā.
Proti, tie ir eksperimenti, ko 1926. gadā pats ar sevi veica
 Aleksandrs Bogdanovs, kurš ar tiešas asinspārliešanas 
palīdzību
mēģināja nodot viena cilvēka antivielas otram, lai mēģinātu 
ārstēt zināmas infekcijas slimības.
Kāda mana tuva drauga tēvs nupat ārstējās tepat netālu, kādā
 Bruklinas slimnīcā.
Viņam ir pāri 60, un viņam bija šis vīruss smagā formā; viņš
 gandrīz nomira.

Russian: 
Мы все застряли дома.
И единственное средство, известное на сегодняшний день, 
которое может излечить от этого вируса, тоже некоторым 
образом соотносится с развитием русского космизма.
Я имею ввиду экперименты, которые Александр Богданов 
проводил на себе в 1926 году,
пытаясь путем прямого переливания крови передать антитела 
от одного человека другому
в качестве лечения от некотрых инфекционных заболеваний.
Конкретный случай с отцом моего близкого друга - он лежал 
тут совсем рядом, в одной из больниц Бруклина.
Ему уже за шестьдесят, он заразился этим вирусом в очень 
тяжелой форме, был почти при смерти.

English: 
We are all stuck at home.
And the only medicine that has been discovered so far that
can actually treat this virus
also somehow relates to 
certain developments in Russian cosmism,
namely,
the experiments that Alexander Bogdanov was doing in
 1926 on himself to,
basically, try to,
through direct blood
 transfusions between two subjects,
to try to transmit antibodies
from one person to another in
 order to cure certain infectious diseases.
So, actually, a very close friend of mine, his father was 
just in the hospital nearby,
in a Brooklyn hospital.
He's in his 'sixties and he got very ill with this virus and
 almost died,
and the treatment that he received

Latvian: 
Un slimnīcā viņu ārstēja, pārlejot plazmu ar antivielām no 
cilvēkiem, kuri izveseļojušies no COVID.
Viņš atlaba piecu dienu laikā.
Šis cilvēks tagad jau atgriezies savās mājās Bruklinā un 
jūtas daudz, daudz labāk.
Tāpēc ļoti interesanti, ka Bogdanova idejas, kas saistītas 
ar visu kosmisma trajektoriju, tā attiecībām ar medicīnu
un apņēmību jebkādiem iespējamiem līdzekļiem pieveikt nāvi 
un slimības, kaut kādā mērā realizējas pašreizējā situācijā,
 simts gadus tālā nākotnē.
Krievu kosmisma (protams, Fjodorova stila krievu kosmisma) ideja bija
 uzcelt jaunu, patiesībā mākslīgu kosmisko kārtību, lai 
padarītu cilvēkus nemirstīgus,

English: 
at the hospital was a transfusion of plasma with antibodies of people who recovered from COVID.
He recovered within five days.
He's now at home in Brooklyn and is doing much, much, much better.
So it's very interesting that Bogdanov's insight
that is 
quite related maybe to the whole trajectory of cosmism,
its relationship to medicine,
its commitment to defeat death and cure diseases by all means possible,
somehow also plays out in this current 
situation a hundred years in the future.
Russian cosmism (of course, Fedorovian kind of Russian cosmism),
was to build a new, actually, artificial, cosmic order
to make people immortal,
to reorganize the cosmic life in its entirety, so to

Russian: 
В больнице ему в качестве лечения провели переливание плазмы
 с антителами от людей, котрые излечились от коронавируса.
Он выздоровел за пять дней.
Сейчас он дома, в Бруклине, и ему намного-много-много лучше.
Вот так интересно получается, что проницательность 
Богданова, которая напрямую соотносится с общей траекторией 
космизма, его связь с медициной,
его непоколебимая решительность победить смерть и излечить 
болезнь любыми возможными способами, каким-то образом 
реализуются в сегодняшней ситуации, спустя столетие.
Русский космизм (безусловно русский космизм Федорова), нацелен на создание нового, по сути 
искусственного космического порядка,
наделяющего людей бессмертием; реорганизовать космическую 
жизнь во всей ее цельности и полноте,

Latvian: 
pārkārtotu visu kosmosa dzīvi kopumā, tātad aizstāt dabisko 
kosmosu ar mākslīgu, cilvēka radītu kosmosu.
Un tā, protams, ir ļoti negrieķiska, lai neteiktu ‒ 
antigrieķiska ideja.
Šī ideja pieder mūsu laikmetam un, protams, balstīta uz ticību tā tehnoloģijai un sabiedrības struktūras principiem.
Pat, ja mēs runājam par krievu avangardu un vispārējo 
Krievijas kontekstu,
tā patiesībā ir diezgan moderna ideja, taču tā nav attiecināma uz visiem modernisma tipiem.
Manuprāt, vērojami divi svarīgi piemēri dažādai attieksmei 
pret dabu, dabiskumu un tās mākslīgu pārveidošanu.

Russian: 
с тем чтобы заменить естественный космос искусственным, 
созданым самостоятельно.
А это уже, так скажем, совсем не греческая, а скорее 
анти-греческая концепция.
Эта концепция  принадлежит современности и основана, современности и основана, 
безусловно, на вере в технологии и социальную организацию.
И если мы говорим о, так скажем, русском авангарде и общем 
русском контексте...
Это очень современная концепция, но она имеет отношение не 
ко всем типам современности, я бы сказал.
Я бы привел два важных примера различных подходов к природе,
 естественности и ее искусственному преобразованию.

English: 
substitute the nature of cosmos by the artificial cosmos, 
self-created cosmos.
And that is, of course, a very, let's say,
non-Greek idea or
 even anti-Greek idea.
This idea belongs to modernity
and is, of course, based on the belief in technology and social organization.
Even if we speak about,
let's say,
Russian avant-garde and 
general Russian context,
it is a very modern idea but related not to all types of modernism, I would say
And, for me, here, there are two important examples of 
different approaches to nature,
to "naturality" and artificial
 transformation of it.

English: 
One is represented by Jackson Pollock, one of the main 
important and bright symbols of
US understanding of 
naturality and art
that plays with - or within - this naturality.
And the other is Kazimir Malevich, who proposed 
something absolutely opposite.
So for modernism in case of Pollock,
this naturality was the
 main basement
for great effect that all art of his just relies on spontaneous decisions
spontaneous play of forces, play of gravity, etc., etc.
And the gravity was one of the main powers in the universe

Russian: 
Первый представлен Джексоном Поллоком - одним из наиболее 
важных и ярких символов северо-американского понимания 
естественности и того,
как искусство функционирует в рамках этой естественности.
А другой - это Казимир Малевич, который предложил 
нечто прямо противоположное.
Так, для модернизма Поллока, эта естественность являлась 
основой всех закономерностей, так что все его искусство основано на спонтанных решениях,
спонтанном проявлениии сил, действии гравитации и т.д., и 
т.п.

Latvian: 
Vienu pārstāv Džeksons Polloks, viens no svarīgākajiem un 
spilgtākajiem simboliem amerikāņu izpratnei par dabiskumu un
 mākslu, kas iekļaujas šī dabiskuma rāmjos.
Un, no otras puses, Kazimirs Maļevičs, kurš piedāvāja kaut 
ko pilnīgi pretēju.
Runājot par modernismu Polloka izpratnē, šis dabiskums bija galvenais pamats spēcīgiem efektiem, kur visa viņa māksla paļaujas
tikai uz spontāniem lēmumiem, spontānu spēka, gravitācijas spēli un tā tālāk.

Russian: 
А гравитация была одной из основных сил во вселенной, 
которая в представлении космизма выступала скорее 
противником;
по крайней мере, на самых ранних стадиях нашего освоения 
поверхности Земли.
Для Малевича же это принимало противоположный смысл; в его 
понимании,
одна из важнейших концепций для художника заключалась в 
достижении этой искуссственной победы над любыми возможными 
силами,
определяющими наш опыт во всех ипостасях нашей жизни на 
Земле.
В этом контексте черный квадрат может восприниматься как 
нечто противоположное; как нечто идеально спланированное и 
не имеющего ничего общего со случайностью.

Latvian: 
Un gravitācija bija viens no galvenajiem visuma spēkiem, kas
 kosmisma gadījumā bija, iespējams, pat ienaidnieks ‒
vismaz agrīnajās stadijās, kad mēs visi pulcējāmies tepat uz
 Zemes virsmas.
Maļeviča gadījumā bija gandrīz pretēji, jo viņa skatījumā 
viens no mākslinieka galvenajiem uzdevumiem ir sasniegt šo 
mākslīgo uzvaru pār visiem iespējamiem spēkiem,
kas veidojuši mūsu pieredzi šeit, savā lomā uz Zemes.
Un melnais kvadrāts šajā kontekstā būtu uzlūkojams kā kaut 
kas tieši pretējs, kaut kas pilnībā plānots un nekādi 
nesaistīts ar nejaušību.

English: 
that in the case of Cosmism was possibly an enemy,
at least on the very early stages
when we all gathered around the Earth's surface.
And in the case of Malevich
it was almost opposite because in 
his vision
one of the possible main ideas of artists is
achieving this artificial victory over all possible powers
that shaped our experience here in our roles on the Earth,
and that his black square within this context
could be 
considered as something opposite,
something that's 
absolutely planned
and has nothing to do with chance.

Russian: 
Возможно, русский космизм демострирует нам способ 
интерпретации той же банальности автоматизации.
Это можно сравнить с тем, как ребенок учится говорить - ведь
 когда ребенок осваивает речь, включается механизм 
автоматизации,
ведь ребенку приходится активизировать понимание, заучивать 
наизусть какое-то количество слов, учиться произносить 
звуки, задействуя определенные мышцы лица, и т.д., и т.д.
Автоматизация лингвистической деятельности в этом случае 
создает очень четкий образ действительности, так же как это 
происходит с художественными течениями, и даже философскими.

Latvian: 
Varbūt krievu kosmisms mums varētu parādīt citu ceļu, kā 
raudzīties uz automatizācijas banalitāti.
To var salīdzināt ar veidu, kā bērns mācās runāt. Jo, kad 
bērns mācās runāt, mēs sastopamies ar zināmu automatizācijas
 procesu.
Proti, bērnam ir jāsaprot, jāiegaumē zināms vārdu daudzums, 
skaņas, kuru veidošana saistīta ar noteiktu muskuļu 
reakciju, un tā tālāk.
Un lingvistisko darbību automatizācija šajā gadījumā 
noteikti radītu spēcīgu realitātes iespaidu.
Tādu efektu tiekušās sasniegt zināmas  mākslas un pat 
filozofijas kustības.

English: 
Perhaps Russian Cosmism could show us
another way of 
treating the same banality of automatization.
Something that could be comparable with a child learning how
 to speak
because when you have a child that learns how to 
speak we have a process of automatization
because he or she should understand,
should learn by heart a
 certain number of words,
sounds connected with a particular
 reaction of muscles, etc., etc.
And the automatization of linguistic activity in this case 
would give definitely a strong impression of reality,
and some artistic movements
wanted to achieve this, as well as
 philosophical movements.
I think they are Christians because they believe in ''the'' word.

Russian: 
Я думаю, что они христиане, потому что они верят в «слово».
Они верят, что если я декларирую что-то, что является убедитетельным и 
понятным для всех и каждого, все за мной последуют.
Да, как многие понятия утвердились благодаря учению Христа.
Я абсолютно согласен с Борисом в том, что космизм, особенно
в работах Федорова и его  ближайших последователей, 
религиозных космистов,
космизм имеет христианскую сущность,
и даже вступает в конфликт с христианской логикой, так как 
становится всемирным, активным,
по сути готовым к 
религиозной борьбе во имя спасения человечества.

English: 
They believe that if I say something
that is persuasive and understandable for
 everybody,
everybody will follow.
Yeah, some things are set up through Christ.
I totally agree with Boris that Cosmism,
especially in the 
writings of Fedorov
and his close disciples, religious 
cosmists, Cosmism is Christian,
and even puts Christian logic to the limit
in terms of being
 worldly,
activist and being ready for a religious feat in 
order to save humanity.
But, at the same time,

Latvian: 
Es domāju, ka viņi ir kristieši, jo viņi tic "vārdam".
Ja es pateikšu kaut ko tādu, kas visiem liksies pārliecinošs
 un saprotams, tad visi man sekos.
Jā, zināmu lietu uzstādījums veidots pēc Kristus parauga.
Es pilnīgi piekrītu Borisam, ka kosmisms, īpaši Fjodorova un
 viņa tuvāko skolnieku, reliģisko kosmismu tekstos, kosmisms ir kristīgs
un pat visaugstākajā pakāpē pielieto kristīgo loģiku ‒ 
attiecībā uz dzīvi pasaulē, aktīvismu un gatavību uz 
reliģiskiem varoņdarbiem, lai glābtu cilvēci.

Latvian: 
Taču vienlaikus, man šķiet, ir svarīgi neaizmirst kontekstu,
 kurā kosmisms parādījās.
Tas ir krievu divticības konteksts, kurā darbojās daudzas
sektas un reliģiskas kopienas, kas apvienoja krievu 
pareizticību ar pagānismu.
Tātad viņu izpratnē starp šīm divām lietām nebija nekādas 
pretrunas. Un reizēm, kad lasām šo sektu ikdienas dzīves 
rituālu aprakstus,

Russian: 
Но, в то же время, важно помнить тот контекст, в котором 
космизм появился.
А именно контекст русского двойственного верования,
когда существовали бесчисленные секты и религиозные общества,
проповедующие некий симбиоз русского православия и язычества.
То есть для них противоречий между ними не было; если почитать описания
 обычаев и организации жизни в таких сектах,

English: 
I think it's important not to forget 
about the context in which Cosmism appeared [emerged].
The context of Russian ''double belief''
when there were 
numerous sects and religious communities,
which synthesized
 Russian orthodoxy with paganism.
So for them there was no contradiction
between these two and 
sometimes if you read descriptions
from other rituals of the
 daily lives of these sects,
you see how Christianity and paganism

Latvian: 
var saskatīt, kā kristietība un pagānisma reliģija viena otru stiprināja.
Tāpēc man šķiet, ka šis reliģiskais fons var daudz ko 
pastāstīt vai apgaismot [jautājumu] par to, kāpēc pašā kosmisma paradigmā saskatāms 
šāds spontanitātes vai anarhisma kodols,
kas runā par mūsdienīgumu, modernizāciju, apgaismību un 
kristietību.

Russian: 
можно узнать, что христиантсво и язычество иногда даже 
усиляли друг друга.
Вот именно поэтому я считаю, что эта религиозная основа 
может быть поучительной или разъясняющей вопрос,
откуда берется такая суть спонтанности и анархизма в основе 
парадигмы космизма,
который по сути выражает идеи 
современности, модернизации, просвещения и христианства.

English: 
even strengthened each other.
And that is why I think this religious background
can be 
instructive or elucidating
on why there is such a 
spontaneous or anarchist core
within the very paradigm of Cosmism,
which is about modernity, modernization,
enlightenment and Christianity.
I think somewhere within it there is a subtle core,
a subtle
 element or grain of imagination,

Latvian: 
Domāju, ka kaut kur tajā visā ir tāds grūti notverams 
kodols, grūti notverams iztēles, personīgās brīvības 
elements,
zināma uzticība absolūtajai imanencei un spontanitātei.
Un tas ir tieši tas, ko tik labi sajuta biokosmisti vai 
kosmiskie anarhisti.
Tāpēc viņi noraidīja Fjodorova kopīgā mērķa doktrīnu, taču 
vienlaikus turpināja attīstīt viņa idejas citā virzienā.
Jā, taču tajā visā ir arī zināms ķecerības elements, jo šādā
 izpratnē varētu runāt pat par...
..Fjodorovu kā par absolūti ķecerīgu domātāju, jo būtībā, 
par spīti tam, ka ir dziļi ticīgs pareizticīgo skolas 
kristietis,

Russian: 
Мне кажется, глубинной сущностной основой этого является 
некое ядро, элемент или зерно воображения, личностной 
свободы, принятие неизбежной неотвратимости и естественности
 всего происходящего.
принятие неизбежной неотвратимости и естественности всего 
происходящего.
И все это прекрасно чувствовали био-космисты, или 
космисты-анархисты.
И именно поэтому они отвергли федоровскую доктрину единого 
предназначения, но вместе с тем развивали его идеи в другом 
направлении.
Но здесь мы подходим к еретической составляющей этого 
явления, потому что в этом аспекте можно было бы говорить 
даже о...
Федорове как об абсолютно еретическом мыслителе, потому что 
в общем и целом то, что он проповедует, даже будучи таким 
преданным представителем восточного православия,

English: 
personal freedom, 
adherence to absolute immanence and spontaneity.
And that's exactly what biocosmists or cosmist anarchists felt very well.
That's why they rejected Fedorovian doctrine of the common task but, at the same time,
continued his ideas in a different direction.
Yeah, but this is the heretical part of the whole thing 
because,
in that sense, you could even talk about ...
Fedorov as a completely heretical thinker
because, ultimately, what he proposes despite being such a devout Eastern orthodox Christian,
he is essentially suggesting that we bypass God

Latvian: 
viņš ierosina apiet Dievu kā nemirstības un mūžīgās dzīves 
aģentu un ņemt lietu savās rokās.
Nav iespējams iztēloties lielāku ķecerību kristīgās 
teoloģijas ietvaros.
Tāpēc savā ziņā visas vēlākās izpausmes, tādas kā 
biokosmisms, droši vien jāuzlūko kā zināmas ķecerīgās 
reliģiskās tradīcijas
projekcija aktīvisma ideoloģas, filozofijas, teorijas laukā, lai kas tas arī būtu ‒ es teiktu, ka praksē.
Runājot par  [kosmistu] saikni ar agrīno modernismu vai agrīno 
avangardu, ko pieminēja Arsenijs,
es teiktu, ka tas ir arī faktors, kas krievu kosmistus vieno
 ar tā laika māksliniekiem, tādiem kā [Veļimirs] Hļebņikovs vai Maļevičs.

English: 
as the agent
 of immortality, as the agent of eternal life
and take matters into our own hands.
I can't imagine a greater heresy within the theology of 
Christianity.
So, in a sense, all of the later manifestations,
like biocosmism,
that's probably the extension of a certain kind of a heretical religious tradition into an activist,
ideology, philosophy, theory, whatever it is, practice, I'd say.
Speaking about [cosmists’] relationship to
the early modernist or early avant-garde
- what Arseny was talking about -
I would say that there is also something that connected
Russian Cosmists with the artists of the time, people like [Velimir] Khlebnikov, people like Malevich.

Russian: 
- на самом деле он предлагает нам перестать считать Бога 
представителем бессмертия, вечной жизни и взять 
ответственность на себя.
Пожалуй, трудно представить бОльшую ересь для учения 
христианства.
В каком-то смысле все последующие проявления, как например, 
био-космизм, можно рассматривать как развитие некоего типа 
еретической религиозной традиции
в активистскую теорию, идеологию, философию - практику даже, я бы сказал.
Говоря об отношениях космизма с ранним модернизмом и ранним авангардом  - о чем говорил Арсений,
я считаю, что это как раз то, что связывало русских 
космистов с другими художниками своего времени, такими как 
Хлебников, как Малевич.

Russian: 
Это именно особенная вера в почти устаревшую теперь силу 
слова и образа - то, что мы, похоже, утратили.
Не знаю. Многие из нас утратили эту саму веру.
Мне кажется, что можно рассматривать некоторые аспекты 
космизма в еще более отдаленной перспективе.
Недавно я провел небольшое исследование эпоса о Гильгамеше,
который уносит нас в очень древние кльтуры, как например, 
Шумерская - возможно, древнейшая цивилизация на нашей 
планете.
Естественно, жажда бессмертия, являясь ядром космизма, 
присутствует уже там, в самых истоках цивилизации, когда 
появляются первые города.
Но есть что-то не очень понятное в этом эпосе.

English: 
This kind of belief in the, almost archaic, powers
of the word and of the image, something that we probably lost in our days.
I don't know. But many of us lost this belief.
I think it may be possible to speak about
certain aspects of
 Cosmism from an even more distant perspective.
Recently I've been researching a little bit the epic of 
Gilgamesh,
which takes us back to very, very ancient cultures, like 
Sumerian culture,
which, maybe, is one of the oldest 
civilizations on this planet.
Of course, like this quest for immortality, which is 
the centre of Cosmism,
was already present there at the very beginning of 
civilization when the first cities were being invented.
But there is something very oblique about Gilgamesh.

Latvian: 
Šāda ticība gandrīz arhaiskajai vārda un tēla varai, ticība,
 ko mēs mūsdienās laikam esam gandrīz zaudējuši.
Nezinu, bet daudzi no mums zaudējuši šo ticību.
Domāju, ka par zināmiem kosmisma aspektiem var runāt pat vēl
 tālākā pagātnē.
Pēdējā laikā esmu pievērsies eposam par Gilgamešu,
kas mūs aizved apkaļ pie ļoti senām kultūrām, tādām kā 
šumeru kultūra, kas ir, iespējams, viena no pašām senākajām 
uz mūsu planētas.
Un, protams, šie nemirstības meklējumi, kas ir kosmisma 
centrālais princips, saskatāmi jau tur, pašos civilizācijas 
pirmsākumos, kad rodas pašas pirmās pilsētas.
Taču Gilgamešā ir kaut kas visai nekonkrēts.

Latvian: 
Grūti pat saprast, kāda ir šī eposa jēga, jo Gilgamešs it kā
 dodas meklēt nemirstību.
Nemirstību viņš neatrod. Viņš atrod jaunību ‒ un tad visai 
muļķīgā veidā pazaudē arī to.
Viņš vienkārši kļūst izklaidīgs, ierodas kaut kāda čūska un 
nozog viņam atrasto. Un pēc visām šīm ciešanām un cīņām tas 
vienkārši izgaist.
Un tad Gilgamešs to pat nekādā veidā nekomentē.
Viņš ir mazliet sarūgtināts, taču ne satriekts, un atgriežas
 Urūkā, staigā pa mūriem un tad nomirst, un eposam pienāk 
gals.
Gilgamešs vēlas atrast kaut ko, kas viņam dotu nemirstību.
Un tāpat arī Aleksandrs Bloks un Andrejs Belijs ‒ viņi grib atrast, tā sakot, 
pareizu pasauli, maģisku pasauli.

English: 
It's almost like it's hard to understand what is the point 
of this epic
because he goes on this quest to find 
immortality.
He doesn't find immortality.
He finds rejuvenation and then 
he loses it in a very stupid way.
He just gets distracted and some snake comes and steals it 
away
and all of this heroic voyage and all of the suffering 
and struggling to achieve it, disappears.
And then he doesn't even comment on this.
He's a little bit upset but he doesn't seem to be 
overwhelmed,
and then he returns to the city of Uruk
and walks on the walls and then he dies and the epic ends.
Gilgamesh wants to find something that gives him 
immortality.
And also [Alexander] Blok and [Andrey] Bely - they want to find, so to say, a right world, a magic world.
Khlebnikov wants to do the same,

Russian: 
Как бы трудно понять, в чем его основная идея, потому что 
герой проходит все эти испытания чтобы обрести бесссмертие.
Но бессмертия он не достигает. Он обретает средство 
омоложения, восстановления сил и здоровья, а потом он это 
все как-то по-глупому теряет.
Он просто переключается на что-то, и тут появляется змея, 
ворует,
и все его героическое путешествие со всеми испытаниями и 
борьбой за достижение цели, просто сводится на нет.
Он даже ничего не говорит по этому поводу...
Он просто немного расстроен, но как бы и не сокрушен, и 
потом он возвращается в город Урук, идет по стене, ложится и
 умирает - и это конец эпоса.
Гильгамеш хочет найти что-то, что даст ему бессмертие.
А еще Алксандр Блок и Андрей Белый - они хотят найти, так сказать, 
справедливый мир, волшебный мир.

English: 
and Malevich wants to find 
a magic image like a black square that transforms the world.
But I think — and maybe I follow Derrida here —
that I would strongly differentiate between language and writing
because language is speaking and writing is actually simply work.
It is work. It is manual work or other kinds of work.
In this sense writing is totally independent from language.
We can speak freely and we can also persuade somebody.
Maybe we can also persuade gods to give us immortality,
actually through the power of our language, our processive language.
But it's one thing.

Russian: 
Хлебников хочет сделать то же самое, и Малевич хочет найти 
волшебный образ - как черный квадрат - который преобразует 
мир.
Может быть, вслед за Дерридой, но я бы строго 
разграничивал(а) язык и письмо; ведь язык реализуется в 
говорении, а письмо является просто трудом.
Именно, это труд. Это рукотворный труд или любой другой вид 
труда.
В этом смысле письмо абсолютно независимо от языка.
Мы можем говорить открыто и откровенно, а можем специально 
кого-то убеждать, уговаривать.
Может быть, у нас получится уговорить богов даровать нам 
бессмертие - просто силой нашего языка, в процессе языкового
 воздействия.
Но это только одна сторона вопроса.

Latvian: 
Hļebņikovs vēlas to pašu, un Maļevičs vēlas atrast tādu tēlu
 kā melnais kvadrāts, kas pārvērstu pasauli.
Taču es domāju, ka, varbūt ejot Deridā pēdās, es stingri 
nošķirtu valodu no rakstīšanas. Valoda ir runa, bet 
rakstīšana ‒ vienkārši darbs.
Tas ir darbs. Tas ir roku darbs vai kaut kāds tamlīdzīgs 
darbs.
Šajā izpratnē valoda ir pilnīgi neatkarīga no rakstīšanas.
Mēs varam brīvi runāt un varbūt arī kādu pārliecināt.
Varbūt mēs varam pārliecināt dievus, lai tie mums dod 
nemirstību ‒ caur mūsu valodas spēku, mūsu valodas procesu.
Taču tā ir viena lieta.

English: 
The other thing is to find secular technological immortality
in the writings through the manual work
of bringing letters
 to the stone or to the paper and whatever.
Now, I think what is different between Christianity and post-Christianity
is the belief of Christianity and post-Christian philosophy 
into value and effectiveness of work.
What Christianity brought into the world
is the belief in work,
for example, in writing and re-writing the sacred books of Christianity,
what people in monasteries did,
they didn't speak but they 
were writing all the time.
It was purely exhausting manual work.
But, course, it's transformation that they were after, it's transformation through work.

Latvian: 
Otra lieta ir atrast sekulāru tehnoloģisku nemirstību 
rakstos ‒ caur roku darbu, kas ir burtu ielikšana akmenī vai
 uz papīra un tā tālāk.
Domāju, ka atšķirība no kristietības un post-kristietības slēpjas kristietības un post-kristietības ticībā darba vērtībai un efektivitātei.
Kristietība pasaulē ienesa ticību darbam, teiksim, kad 
cilvēki klosteros rakstīja un pārrakstīja kristietības 
svētos tekstus, viņi nerunāja, bet pārtraukuma rakstīja.
Tas bija ārkārtīgi nogurdinošs roku darbs.
Viņi, protams, tiecās pēc transformācijas ‒ pēc 
transformācijas caur darbu.

Russian: 
Другая сторона - найти безотказную технологию бессмертия в 
письменных источниках в процессе нанесения букв на камень, 
бумагу или что там еще.
Я думаю, что пост-христианство и христианство различаются 
философией ценности и эффективности труда.
Что христианство привнесло в мир - так это веру в труд; 
например, в написание и переписывание священных книг 
христианства,
этим и занимались люди в монастырях. Ведь они совсем не 
разговаривали, но все время были заняты письмом.
Это был изматывающий ручной труд.
Но то, чего они хотели добиться - это преобразование, 
преображение посредством труда.

Russian: 
Но по сути, это было работой.
Это вело к преобразованию посредством труда.
А потом появился печатный станок, а за ним и все остальное.
А теперь у нас зум и все такое прочее.
Но это уже технологии, а они-то как раз и дают нам 
возможность передавать язык на большие расстояния или другим
 поколениям.
Но ведь не всегда эта технология совпадает с языком.
Это скорее то, что  к нему добавляется.
Но если посмотреть на марксизм, который суть 
секуляризованное христианство; если посмотреть на Федорова,
который суть секуляризованное христианство - так они все 
основаны на своей вере в работу..
Бессмертие - это то, что должно быть достигнуто. Это не то, 
что нам предоставляется. Это не дар.

Latvian: 
Taču būtībā tas bija darbs.
Jā, tā bija transformācija, taču caur darbu.
Un tad mums ir grāmatu iespiešanas tehnika un viss, kas ar 
to saistīts.
Un tagad mums ir Zoom un viss, kas ar to saistīts.
Taču tā visa ir tehnoloģija. Un tieši tehnoloģija mums dod 
iespēju pārraidīt valodu lielā attālumā vai nodot nākamajām 
paaudzēm.
Taču zināmā veidā šī tehnoloģija tomēr nesakrīt ar valodu.
Tā drīzāk ir kaut kas, kas tai pievienots.
Ja mēs palūkojamies uz Marksu, kas ir sekularizēta 
kristietība, ja mēs palūkojamies uz Fjodorovu,
kas arī ir sekularizēta kristietība ‒ viņi visa pamatā liek savu ticību darbam.
Nemirstība ir kaut kas tāds, kas jārada. Tas nav kaut kas, 
ko mums uzdāvina. Tā nav dāvana.

English: 
But, basically, it was work.
Yes, it was transformation, but through the work.
And then we have printing, and all of that.
And then we have Zoom and all of that.
But it's all technology and it is technology that gives us the possibility
to transmit language to the long distance 
or to the other generations.
But in a certain way this technology does not coincide with language.
It is something that is added to it.
And if you look at Marxism,
which is secularized 
Christianity,
if you look at Fedorov, which is secularized 
Christianity, they're all based on their belief in work.
Immortality is something that should be made. It's not something that is given to us. It's not a gift.

Russian: 
И в то же время - это не то, что мы находим или вообще можно
 найти.
Это то, что должно быть создано нами самими систематическим 
применением труда.
По сути, это то, что объединяет марксизм, октябрьскую 
революцию и идеалы космизма.
Эта пост-христианская вера в силу труда и работы.
Похоже, что для шумеров изобретение письменности, 
изобретение городов - все это является результатом труда; в 
какой-то степени сельскохозяйственного труда

Latvian: 
Un tas nav kaut kas, ko mēs atrodam vai kas var tikt 
atrasts.
Tas ir kaut kas, ko mēs paši varam radīt, sistemātiski 
ieguldot darbu.
Tas ir aspekts, kas vieno marksismu un Oktobra revolūciju ar
 kosmisma ideāliem.
Tā ir post-kristietības ticība strādāšanas un darba varai.
Vismaz runājot par šumeriem, liekas, ka rakstības 
izgudrošana, pilsētu izgudrošana un viss pārējais ir
 savā ziņā darba rezultāts ‒ lauksaimniecības darba,

English: 
And it's also not something that is found by us or can be 
found by us.
It is something that should be created by us ourselves by the systematic application of work.
It is what brings together actually Marxism and the October revolution
and the ideals of Cosmism.
This post-Christian belief into the power of working and work.
It seems, at least, for the Sumerians,
the invention of writing, the invention of cities,
all of that, is a result of work, in a sense,
agricultural work and a certain sophistication of social organization
to mobilize and organize labor force to create those canals

English: 
that they needed for irrigation,
and accomplished certain kind of projects that are actually quite difficult
because they're very labour-intensive and 
vast, and all of that.
So it seems that work produced their civilization rather 
than magical gods.
Even though they worshiped gods,
but probably there was some reflexivity to understand that all of this work that they're doing,
which was probably extremely hard work as well.
I mean, digging trenches is very physical work.
This is what is reshaping their society and their culture as  well.
And if you look at their civilization and Egyptian 
civilization it's, of course, [the] beginning ...
I agree that beginning ...
Fedorov simply in terms of material transcendence of 
loyalty,
creation of the pyramids, self-monumentalization.

Latvian: 
zināma sabiedriskās iekārtas attīstības līmeņa rezultāts. 
Vajadzēja taču mobilizēt un organizēt darbaspēku, lai 
izraktu irigācijas grāvjus un īstenotu dažādus projektus,
kas patiesībā ir visai sarežģīti, jo ir darbietilpīgi, 
vērienīgi un tā tālāk.
Tātad liekas, ka viņu civilizāciju radījis darbs nevis kaut 
kādi maģiski dievi.
Viņi gan pielūdza dievus, bet domājams, ka bija arī zināma 
refleksija par visu šo darbu, kas tika paveikts, turklāt tas
 droši vien bija ļoti smags darbs.
Grāvju rakšana ir izteikti smags fizisks darbs.
Un tas bija tas, kas pārveidoja viņu sabiedrību un kultūru.
Ja mēs palūkojamies uz viņu sabiedrību un uz seno ēģiptiešu 
sabiedrību, tie jau ir pirmsākumi...
Es piekrītu, ka tie ir pirmsākumi...
Fjodorovs domāja vienkārši par lojalitātes materiālo transcendenci, piramīdu celtniecību, pašmonumentalizāciju.

Russian: 
и хорошо развитого социального устройства для мобилизации и
 организации рабочей силы с целью создания каналов, которые 
были нужны для ирригации,
а также осуществления различных пректов, которые были 
достаточно сложными из-за своей трудозатратности и 
масштабности и тому подобное.
Похоже, что именно труд создал их цивилизацию, а не 
наделенные магической силой боги.
Они, конечно, поклонялись богам, но скорее всего, в 
результате рефлексии они приходили к пониманию важности 
всего того, чего они создавали, причем таким тяжелым трудом.
Например, рытье каналов было очень тяжелым физическим 
трудом.
А ведь именно это также способствовало формированию их 
общества и их культуры.
Если посмотреть на их цивилизацию и на египетскую 
цивилизацию - это, конечно, начало...
Соглашусь, что начало...
Фёдоров думал просто в терминах материального превосходства 
верности и преданности, создания пирамид, 
само-монументализация.

Latvian: 
Šī pašmonumentalizācija: statujas, rakstība, piramīdas, 
mūmija ‒ tie visi ir mēģinājumi radīt kaut kādu 
materiālistisku transcendences vai nemirstības versiju.
Tas viss jau ir lielā mērā Fjodorova tipa projekta 
pieteikums.
Nevis ideālistiska, reliģioza dvēseles slavināšana, bet 
smags darbs, lai uzbūvētu aizkapa dzīvi.
Aizkapa dzīve jau tiek saprasta kā smaga darba rezultāts.
Taču es teiktu, ka pat Muravjovam galvenā problēma nav 
mākslā, bet darbā.

English: 
The self-monumentalization: Statues, writing, pyramids, mummies,
— [these] were all attempts to create some kind of materialist version
of transcendence, or a materialist version
of immortality, in a certain way,
[which were] very much announcing already a Fedorovian project.
So not an idealistic belief in praises to [the] soul, but hard work to create afterlife.
Afterlife was already understood as an effect of hard work.
But I would say that even for [Valerian] Muravyov the main problem was not in art but in work.
And here I could continue a little bit what Boris was saying

Russian: 
Само-монументализация: статуи, письмена, пирамиды, мумии - 
все это попытки создать некую материальную модель
превосходства, материальную модель бессмертия в каком-то 
смысле, и уже предвещая федоровскую концепцию.
Все-таки не идеалистическая природа: вера в восхваление 
души, но тяжелый труд для продолжения жизни после смерти.
Загробная жизнь уже понималась как результат напряженного 
труда.
Стоит сказать, что даже для Муравьева проблема находилась не
 в сфере искусства, а в сфере труда.

Russian: 
Здесь я бы вернулся и немного продолжил то, о чем говорил 
Борис, потому что опять же, возвращаясь к Платону, он не 
занимался письменными трудами,
но он считал себя греческим философом, потому что он был 
очень богатым человеком;
Другие философы, как, например, софисты, должны были работать и зарабатывать деньги - и тогда не были хорошими философами для него (для Платона).
Мне представляется, такое понимание труда имеет 
первостепенное значение для космизма, и важнсть этого 
определения трудно переоценить даже для космистов.
Если говорить, к примеру, о последующих разновидностях 
космизма, то идея работы, труда четко проявляется и здесь.

English: 
because even, again, returning to Plato,
he did not write but he considered himself as a Greek philosopher
because he was a very rich person
Other philosophers, like sophists, who needed to work
and achieve money [goals] for their time were not “good” philosophers for him [for Plato].
So, I guess, this idea of work
is quite crucial for Cosmism 
and
it's a very important definition, even for cosmists
because if you speak, for instance,
about a further version of Cosmism
the idea of labor, of 
work, is quite present there.
And if you speak about more mystically oriented philosophers,

Latvian: 
Te es varētu mazliet paturpināt to, ko teica Boriss. Jo 
atgriežoties pie Platona ‒ viņš nerakstīja, taču uzskatīja 
sevi par grieķu filozofu, jo viņš bija ļoti bagāts cilvēks.
Un ja filozofiem ‒ kā sofistiem – vajadzēja strādāt un pelnīt naudu ar savu laiku, tad viņi vienkārši nebija diez cik labi filozofi.
Tāpēc laikam gan darba ideja kosmismam ir ļoti būtiska, un 
tā savā ziņā ir ļoti svarīga definīcija, pat kosmistiem.
Jo, ja mēs runājam, teiksim, par tālākām kosmisma versijām, 
darba ideja te ir visai skaidri saredzama.

English: 
like [Vladimir] Solovyov or [Nikolai] Berdyaev for them work was treated
in the same way as Plato treated work.
something very rooted in their immanent world.
[It was seen as] something too materialistic.
Something that we should overwhelm in the future somehow,
But this effort is not an effort in terms of work, but the effort in
non-material, idealistic world.
And this is quite important to me.
And, again, if we speak about Muravyov, as you know he used to work in the Institute of Labor together with [Alexei] Gastev.
And his idea about mastering time

Russian: 
И в случае более мистически ориентрованных философов - таких
 как Соловьев или Бердяев
- они рассматривают труд в 
традиции Платона как что-то очень укорененное в их имманентном мире.
Как нечто слишком материалистическое.
Как нечто, чем мы преисполнимся в будущем, путем какого-то 
фантастического прыжка в вечную жизнь,
сопровождаемого огромным художественным усилием; но это усилие как бы не усилие с точки зрения работы, но учсилие в не-материальном, идеалистичном мире.
Нематериального, идеалистического свойства. И мне это очень 
важно.
И снова, возвращаясь к Муравьеву - как вы знаете, он работал
 в Институте труда вместе с Алексеем Гастевым

Latvian: 
Ja runājam par mistiskāk orientētiem filozofiem, tādiem kā 
Vladimirs Solovjovs vai Nikolajs Berdjajevs ‒ viņi pret darbu attiecās tāpat, kā
 Platons.
Tas ir kaut kas dziļi sakņots viņu imanentajā pasaulē.
Tas tika uzskatīts kā kaut kas pārāk materiālistisks.
Tas ir kaut kas, ko nākotnē vajadzētu pārvarēt ‒ ar kaut 
kādu mistisku lēcienu uz mūžīgo dzīvi.
Bet šie centieni nav centieni darba ziņā, bet centieni nemateriālajā, ideālistiskajā pasaulē.
Tā ir nemateriālistiska, ideālistiska pasaule. Un man tas 
liekas visai svarīgi.
Atkal, atgriežoties pie Muravjova ‒ kā jūs zināt, viņš kādu 
laiku strādāja Darba institūtā, kopā ar Alekseju Gastevu,

Russian: 
и развивал идею о власти времени, и она очень хорошо 
сопрягается с работами Гастева по анализу  и трансформации труда и его оптимизации.
труда и его оптимизации.
Но Муравьев хотел, как я понимаю, составить онтологию такой 
оптимизации труда.
При этом рассматривая труд на самом базовом уровне, на 
уровне материи.
Мир космистов, космистское бессмертие понимается не как 
что-то, что можно найти или построить, либо достичь путем 
труда и тому подобное.
Мне кажется, хорошо бы объяснить, почему это так - (кроме тех космистов,  которые могут называть себя материалистами).
что же тогда означает слово "материалистический"?

Latvian: 
un viņa idejas par laika pārvaldīšanu labi saskan ar Gasteva
 idejām par darbaspēka analīzi un pārveidošanu, darba optimizāciju.
Taču, manuprāt, Muravjova mērķis bija šīs darba optimizācijas 
ontoloģizēšana.
Darba aplūkošana pavisam vienkāršā līmenī, matērijas līmenī.
Kosmistu pasaule vai kosmistu nemirstība nav lieta, ko var 
atrast. To var uzcelt, tai var piekļūt caur darbu, un tā 
tālāk.
Man liekas, būtu vērts paskaidrot, kāpēc tas ir tā (izņemot dažus kosmistus, kuri sevi [tieši] sauca par materiālistiem).

English: 
where it suits well his ideas of Gastev about analyzing and transforming labor,
optimizing labor.
But what Muravyov wanted to do,
in my opinion,
is make an ontologization of this optimization of labor.
Thinking about labor on a very basic level, on the level of matter.
The cosmist world, or the cosmist immortality,
is something which is not to be found but to be built, to be accessed via labor and so on.
I think it makes sense to explain why it is so (apart from some cosmists who would [directly] call themselves materialists).
Materialism, or matter, can mean many different things.

English: 
I think in respect to cosmists,
we shouldn't imagine this matter as something abstract and fetishized.
But when they speak of materiality,
when we speak of 
materiality in cosmist imaginary,
it's actually about simple
 material entities, very simple material objects,
from atoms, which are also material objects,
to things we 
use and work with every day.
Why? Because material objects, like

Russian: 
"Материализм" или "материя" могут иметь много разных 
значений;
и я думаю, что в нашем случае, по отношению к космистам, мы 
не должны представлять материю как нечто абстрактное или 
фетишированное.
Но когда они говорят о материальности, когда мы говорим о 
материальности в представлении космистов,
мы в действительности имеем ввиду простые материальные 
образования, очень простые материальные объекты -
от атомов, которые тоже к ним относятся, и до предметов, 
которыми мы пользуемся и с которыми работаем каждый день.

Latvian: 
Materiālisms vai matērija var nozīmēt daudzas un dažādas 
lietas.
Es domāju, ka attiecībā uz kosmistiem mums nevajadzētu 
matēriju iztēloties kā kaut ko abstraktu un fetišizētu.
Kad viņi runā par materialitāti vai kad mēs runājam par 
materialitāti kosmistu priekšstatos, runa ir par gluži 
vienkāršām materiālām vienībām,
vienkāršiem materiāliem objektiem ‒ no atomiem, kuri arī ir 
materiāli objekti, līdz lietām, ko mēs lietojam ikdienā.

Russian: 
Почему? Потому что материальные объекты, например, молоток, 
на самом деле представляют историю.
В определенном смысле, они резервуары времени.
Что Маркс игнорирует, так это вопрос естественной смерти.
Да и марксисты тоже; даже Фуко в его био-политических работах, где многие вопросы не имеют дискуссионной
 природы,
но он сам не хочет определять ее как насильственный конец.
То есть, в космизме не используются понятия насилия и 
насильственной смерти, но естественная смерть продолжает 
существовать.
И в каком-то смысле марксизм не усматривает в этом ничего 
плохого.

Latvian: 
Kāpēc? Tāpēc, ka materiāli objekti, teiksim, āmurs, iemieso 
vēsturi.
Tie ir zināmi laika rezervuāri.
Viena lieta, ko Markss ignorē, ir dabiskās nāves problēma.
Un tāpat arī citi marksisma autori, pat Fuko savos biopolitiskajos rakstos.
Viņš domā, ka dabiska nāve nav problēma, viņš nevēlas no tās atbrīvoties, jo problēma ir tikai vardarbīga nāve.
Komunismā nav vardarbības un nav vardarbīgas nāves, taču 
dabiska nāve paliek.
Un marksisms tajā nesaskata nekā slikta.

English: 
a hammer, for example, actually represent history.
They are certain reservoirs of time.
What Marx ignores is a problem of natural death.
And also Marxists did it, for example,
even Foucault in his biopolitical writings,
things that make sure this is not a problem,
but he actually doesn't want to give it on the violent end.
So in Communism there is no violence and no violent death, but natural death remains there.
And in a certain way Marxism finds nothing bad in that.
There's not a feeling that natural death is something bad

English: 
you can or should fight against
or try to overcome death.
In this sense Marxism loses this dream of immortality,
you were speaking about,
the very ancient dream of immortality.
And I would say
that Fedorov tried to combine a certain kind of Marxism or a certain kind of socialism
with this promise of
 immortality,
and Arseny mentions Solovyov, and Solovyov directly criticized Fedorov.
He said that, immortality should be and must be miraculous to be real immortality.

Latvian: 
Nav tādas sajūtas, ka dabiska nāve būtu kaut kas slikts, ar 
ko varētu vai vajadzētu cīnīties vai mēģināt uzveikt.
Šajā ziņā marksisms atsakās no šī sapņa par nemirstību, par 
ko jūs runājāt ‒ no šī tik senā sapņa.
Un es sacītu, ka Fjodorovs mēģināja apvienot zināma veida 
marksismu vai zināma veida sociālismu ar šo nemirstības 
solījumu.
Un Arsenija pieminētais Solovjovs vistiešākajā veidā kritizē
 Fjodorovu.
Viņš sacīja, ka “nemirstībai jābūt brīnumainai, lai tā būtu 
patiesa nemirstība”.

Russian: 
Там нет ощущения, что естественная смерть является чем-то 
плохим, и что можно и нужно с ней бороться, или пытаться ее 
преодолеть.
В этом смысле марксизм утрачивает мечту о бессмертии, о 
которой вы говорили - очень древней мечты о бессмертии.
И я бы сказал, что Федоров пытался объединить некоторого 
типа марксизм и некоторого типа социализм с этим обещанием 
бессмертия;
и Арсений упоминает Соловьева, а Соловьев непосредственно критиковал Фёдорова.
Он говорил, что бессмертие "следует воспринимать и должно 
быть по природе чудом - чтобы быть действительно 
бессмертием".

English: 
So what he really wanted is a wonder, like you don't want to work —
You want that somebody comes and gives us immortality as miraculous.
And this desire of the miraculous is our only real, I would 
say, counter-proposition to Cosmism.
Cosmism is a teaching that calls us to deserve our immortality by work.
The counter-proposition should be, or was, and is, "No. I 
don't want to deserve anything.
I want to get it without deserving it.
I don't want to make any effort
to achieve something because

Russian: 
То есть, на самом деле он хотел чуда, без усилий.
Вы хотите, чтобы кто-нибудь пришел и одарил нас бессмертием 
как чудом.
И это страстное желание чуда является нашим единственно 
реальным, я бы сказал, встречным предложением космизму.
Космизм - это учение, которое призывает нас заслужить 
бессмертие трудом.
А встречным предложением должно было бы быть, и было, и 
есть: "Нет. Я не хочу ничего заслуживать.

Latvian: 
Tātad tas, ko viņš patiešām vēlējās, ir brīnums, bez piepūles.
Vajag, lai kāds atnāk un iedod mums nemirstību kā brīnumu.
Un šīs ilgas pēc brīnuma ir, es teiktu, vienīgais reālais 
kontrpriekšlikums kosmismam.
Kosmisms ir mācība, kas mūs aicina nopelnīt nemirstību ar 
darbu.
Kontrpriekšlikums bija un ir: “Nē. Es negribu neko nopelnīt.

English: 
this effort makes this something worthless."
If we go back far enough to, let's say, pre-Socratic 
philosophers they were materialists as well, you know?
Or at least a lot of them did not really feel that there 
could be a magical transcendental realm.
That all of the ''matter of the cosmos'' is material,
which at the same time, did not somehow preclude spirituality.
It did not preclude certain kinds of mysticism,
but it was a
 materially base mysticism.
It's important to distinguish the different kinds of 
materialisms and if someone says that,
And if someone says that [it is only] today we live in the intellectual climate with a multitude of materialisms,
it's not true

Russian: 
Я хочу получить это без заслуживания. Я не хочу прилагать усилия, чтобы достичь чего-либо, потому 
что усилие обесценивает это что-то".
Если вернуться к более ранним перидам, скажем, к 
до-Сократовским философам - они ведь тоже были 
материалистами, не так ли?
По крайней мере, многие из них не придерживались идеи о том,
 что существует некая сверхъестественая трансцедентальная 
реальность.
Что вся "материя космоса" материальна, но это, в то же 
время, не исключает духовности.
Это не исключало некоторых видов мистицизма, но это был 
мистицизм на материальной основе.
Важно различать разные виды материализма, и если кто-то 
говорит, что
что сегодня мы живем в интеллектуальной атмосфере с огромной степенью материализма

Latvian: 
Es gribu to iegūt, to nenopelnīdams. Es negribu pielikt nekādus pūliņus, lai kaut ko panāktu, jo 
šie pūliņi jau padara to nevērtīgu.”
Ja mēs atgriežamies pietiekami tālā pagātnē, teiksim, pie 
pirmssokrātiķiem ‒ viņi jau arī bija materiālisti.
Vai vismaz liela daļa no viņiem nedomāja, ka būtu vajadzīga 
kaut kāda maģiska transcendentāla valstība.
Viņu "kosmosa matērija" bija materiāla, kas vienlaikus tomēr 
neizslēdz arī garīgumu.
Tas neizslēdz zināmu misticismu, taču šim misticismam bija 
materiālistisks pamats.
Svarīgi nošķirt dažādos materiālisma paveidus. Un, ja kāds saka, ka tikai šodien mēs dzīvojam

English: 
because there were many materialisms in the world intellectual history.
So there are several [materialist] traditions
— and there is historical materialism.
Historical materialism is not materialism. Yes.
because what Marx says is what is important is how humans change matter,
their material circumstances, material conditions of life and labor, in practice.
Yes, technologies are important. Yes, work is important.
And they are interrelated in physical labor
but, at the same time, there is no, this idea of material substance behind.

Russian: 
- то это не так, потому что в мировой интеллектуальной истории материализма было много.
То есть существует несколько традиций материализма, и существует исторический материализм.
Исторический материализм - это не материализм. Определенно.
Потому что Маркс говорит: "Очень важно понимать, как люди изменили материю, свои материальные обстоятельства, материальные условия жизни и  труда, на практике".
Да, технологии важны. Работа важна.
Они взаимосвязаны на уровне физического труда, но в то же 
время, за этим не стоит идея материальной субстанции.

Latvian: 
intelektuālā klimatā ar daudziem materiālismiem, tā nav taisnība, jo pasaules intelektuālajā
 vēsturē ir neskaitāmi materiālisti.
Tātad ir vairākas [materiālistu] tradīcijas, un ir arī vēsturiskais materiālisms.
Vēsturiskais materiālisms nav materiālisms. Noteikti.
Tāpēc, ka būtībā Markss saka, ka svarīgi ir tas, kā cilvēki pārveidojuši matēriju, savus materiālos apstākļus, dzīves un darba materiālos apstākļus praksē.
Jā, tehnoloģija ir svarīga. Jā, darbs ir svarīgs.
Un tie ir savstarpēji saistīti ar fizisko darbu, taču 
vienlaikus aiz tā visa nav nekādas idejas par materiālu 
substanci.

Latvian: 
Substances nav. Ir tikai dialektiskas attiecības starp 
cilvēkiem un dabu.
Kad cilvēks savā praksē un savā darbā pārveido dabu, šī 
prakse savukārt pārveido viņu.
Tātad tie ir divi dažādi skatījumi uz matēriju.
Abi attiecas uz zināma veida materiālismu, taču "matērija" te 
nozīmē dažādas lietas.
Un, protams, reālajā kosmismā mēs varam atrast gan 
domātājus, kas ir tuvāk vai vismaz var lielos vilcienos tikt
 pieskaitīti pirmajai tradīcijai,

Russian: 
Субстанция не существует. Существует лишь диалектические 
отношения между людьми и природой.
Когда человек преобразует природу в практику, в его или её работе,
этот процесс преобразует и человека тоже.
Это два разных ракурса материи.
Оба относятся к определенному типу материализма, но "материя" 
означает много разных вещей.

English: 
There is no substance. There's just a dialectical relationship between humans and nature.
When a human transforms nature in his practice, in his or her work, this practice, in return, transforms himself.
So these are two different perspectives on matter.
Both refer to a certain kind of materialism, but "matter" means different things.
And, of course, with real cosmism I think we can find
those who are closer,

Latvian: 
un tos, kas pieder pie otrās.
Šajā ziņā, ciktāl es saprotu, Fjodorovs un viņa teksti ir 
tuvāk vēsturiskajam materiālismam.
Taču tiklīdz mēs sākam viņu interpretēt biopolitiskā aspektā
 vai uzsvērt Fjodorova mantojuma biopolitisko elementu, tā 
mēs pietuvojamies pirmā tipa materiālismam ‒
matērijas materiālismam atšķirībā no vēsturiskā 
materiālisma.
Šeit interesants jautājums par valsti, jo grieķu 
filozofijai, Platonam, ideālā valsts ir mūžīgā valsts, kas 
iekārtota saskaņā ar mūžīgajiem kosmosa likumiem.

English: 
who can, at least, roughly be attributed to 
the first tradition and who belong to the second.
So, therefore, in this sense, as far as I understand, 
Fyodorov, and what he writes, he's closer to history on 
materialism.
But as soon as we start, for example, to read him in a 
bio-political perspective or to stress the bio-political 
element within Federovian heritage,
we get closer to the first materialism, towards the 
materialism of matter versus materialism of history.
The question of state is interesting here because
for Greek 
philosophy, for Plato,
the ideal state is an eternal state 
that is built according to the eternal rules of cosmos.

Russian: 
Безусловно, среди космистов можно найти тех, кто ближе, кого
 хотя бы примерно можно отнести к первой традиции и того, 
кто принадлежит ко второй.
Следовательно, в этом смысле, насколько я понимаю Федорова и его работы, он ближе всего к историческому материализму.
Но как только мы начинаем, к примеру, читать его в 
био-политической перспективе или особо выделять 
био-политическую составляющую наследия Федорова,
мы приближаемся к материализму первого типа, к материализму 
материи противопоставленного материализму истории.
Здесь очень интересным становится вопрос о государстве; для 
греческой философии, для Платона,
идеальное государство - это вечное государство, устроенное в
 соответствии с вечными законами космоса.

Russian: 
Интересно, конечно, что эти вечные законы космоса 
предусматривают естественную смерть и бессмертие душ людей, 
восходящие к Богу,
а потом обратно от Бога к людям - в таком своеобразном 
бесконечном круговороте между Богом и человеком.
И уж это точно не то, что наш космос хотел.
Знаете, я слышу время от времени, в том числе и в российских
 средствах массовой информации, обсуждение темы о том, как 
государство должно быть организовано.
Должно ли государственное устройство быть ориентированным на
 человека, на людей, индивидуальных личностей?

Latvian: 
Interesanti, ka šie mūžīgie kosmosa likumi, protams, paredz 
dabisko nāvi.
Cilvēku nemirstīgās dvēseles aiziet pie dieviem un pēc tam 
no dieviem atgriežas pie cilvēkiem šādā mūžīgā aprites aplī.
Un tas ir tieši tas, ko nevēlas mūsu kosmisti.
Es laiku pa laikam, arī krievu medijos, dzirdu diskusijas 
par tēmu, kā vajadzētu organizēt valsti.
Vai valsti vajadzētu organizēt kā kaut ko, kas paredzēts 
cilvēkiem, indivīdiem?

English: 
So it's interesting that, of course,
these eternal laws of 
cosmos presuppose natural death
and immortal souls of the 
people going to gods and then from gods back to humans
in a, kind of, eternal circulation between gods and man.
And it is precisely not what our cosmists wanted.
You know, I hear from time to time, also in the Russian media,
discussions of the topic of how the state should be organized.
Should the state be organized as something that is destined for man,
for humans, for individual humans?

English: 
Or is the individual for the state? So what is primary and 
what is secondary?
In a certain way the cosmos is a solution of this 
controversy
because if you look, for example, by a cosmist immortalist,
they started as anarchists or as enemies of the State and ended as supporters of the State.
But supporters of the state that is actually made for men,
but made for men as immortal men.
So if you want to achieve the goal of immortality,
the goal 
to immortality is a goal of immortality for everybody.
Then the state will be something that transcends the individual human life.

Russian: 
Или это человек для государства? Что все-таки первично, а 
что вторично?
В каком-то смысле космос является решением этого 
противоречия. Если посмотреть на космистов - имморталистов,
то они начинали как анархисты, а заканчивали как приверженцы
 государства.
Приверженцы государства в смысле государства, 
организованного для человека, причем человека бессмертного.
То есть, если ты хочешь достичь бессмертия, то конечная цель - достичь бессмертия для всех.
В таком случае, государство - это то, что нарушает границы 
частной человеческой жизни.

Latvian: 
Vai arī indivīds eksistē valstij? Kas ir primārs un kas ‒ 
sekundārs?
Zināmā mērā kosmisms šo pretrunu atrisina. Ja mēs 
paraugāmies uz kosmisma nemirstības meklētājiem,
viņi sāka kā anarhisti vai valsts pretinieki, bet beidza kā 
valsts atbalstītāji.
Taču viņi atbalstīja valsti, kas veidota cilvēkiem ‒ 
nemirstīgiem cilvēkiem.
Ja mērķis, ko jūs vēlaties sasniegt, ir nemirstība, tad tā 
ir nemirstība visiem.
Un valsts būs tas, kas transcendē individuālo cilvēka dzīvi.

Latvian: 
Taču vienlaikus arī līdzeklis, kā sasniegt nemirstību.
Kā jūs zināt, daudzi mākslinieki, teiksim, itāļu futūristi, 
bija lieli kara cienītāji.
Un šī tendence, manuprāt, ir kaut kas tieši pretējs. Kaut 
kas gluži dabisks,
kas cenšas sagraut jau pastāvošo lietu kārtību ‒ taču tikai 
nolūkā panākt šo, varētu teikt, atjaunotni.
Un šīs atjaunotnes cena ir visai augsta, jo mēs taču 
saprotam, ka [tagad] miljoniem cilvēku zaudējuši darbu,
miljardiem cilvēku nepatīkamā kārtā dzīvo būtībā mājas 
arestā.
Un, protams, simtiem tūkstošu cilvēku ir miruši šīs 
situācijas rezultātā.

English: 
But, at the same time, is a means of its immortalization.
And, as you know, many artists, like, Italian futurists, for
 instance, were big fans of war.
And this tendency, in my opinion, again, is something opposite,
something quite “natural”,
something that tries to destroy
an already existing order of
 things but only for achieving this, let's say, freshness.
And the price of this freshness is quite high because we understand that [now] millions  of people lost their jobs,
billions of people had not pleasant experience of almost 
home arrested people.
And, of course, hundreds of thousands of people are just dead because of the [current] situation.

Russian: 
Но в то же время является средством достижения им 
бессмертия.
И как вы знаете, многие художники, как, например, 
итальянские футуристы, были фанатами войны.
Эта тенденция, по моему мнению, опять же, нечто 
противоположное, но вполне естественное - нечто, что 
пытается разрушить существущий порядок вещей,
но лишь для того, чтобы добиться, скажем так, обновления.
Цена этого обновления довольно высока;
ведь мы понимаем, что
сейчас миллионы людей потеряли работу,
миллиарды людей оказались в
 очень неприятной ситуации практически домашнего ареста.
И уж конечно, сотни тысяч людей погибли из-за этой ситуации.

Latvian: 
Karš ir jēdziens, kas cieši saistīts gan ar diskursu par 
valsti, gan ar diskursu par totalitāti.
Īpaši pagājušā gadsimta sākumā, kad Pirmā pasaules kara 
sakarā dzima idejas par totālo karu.
Reizēm cilvēki man jautā, kā es definētu kosmismu.
Es lietoju izteicienu, ko izmanto totālā kara atbalstītāji ‒
 totālā mobilizācija.

Russian: 
Война, опять же, имеет прямое отношение как к дискуссии о 
государстве, так и к дискуссии о тоталитаризме,
эти идеи особенно актуализировались в начале прошлого века -
 идея тотальной войны, относящиеся к Первой мировой войне.
Иногда люди спрашивают меня, как я определяю "космизм"?
И я фактически использую выражение поборников тотальной 
войны - тотальная мобилизация.

English: 
War, which is, again, very much related, both to discourse
on the state and to the discourse of totality,
especially in the beginning of the last century
these ideas 
of the total war, which are related to the First World War.
And sometimes people ask me how I define cosmism,
and I actually use an expression, which the proponents of the total war used: it's total mobilization.
But I think it's very important that Russian cosmists tried to invert

Latvian: 
Man liekas ļoti svarīgi, ka krievu kosmisti šo totālās 
mobilizācijas diskursu centās apgriezt ar kājām gaisā vēl 
pirms tas bija īsti sācies.
Viņi bija tie, kas to de-militarizēja.
Es parasti definēju kosmismu kā totālo tehnikas mobilizāciju
 tradīcijas atjaunināšanas vārdā.
Un te, man šķiet, kopā savijušies visi svarīgākie termini, 
kas saistīti ar modernitāti un reakciju uz modernitāti.
Taču te atkal būtiski uzsvērt Fjodorova un citu kosmistu 
fundamentālo antimilitārismu pretstatā Arsenija 
pieminētajiem itāļu futūristiem.
Jā, viņi [kosmisti] gribēja totālo mobilizāciju, taču totālo tehnikas 
un zinātnes mobilizāciju cilvēku labā ‒ nevis otrādi.

Russian: 
Мне кажется, очень важно, что русские космисты 
переворачивали идею тотальной мобилизации до того, как она 
появилась здесь - они ее де-милитаризировали.
Я обычно определяю космизм как всеохватывающую мобилизацию 
методов для "омоложения" традиции.
Я думаю, что здесь тесно переплетены все ключевые термины, 
относящиеся к современнности и реакции на современность.
И все же, принципиально важно подчеркнуть фундаментальный 
анти-милитаризм Федорова и других космистов в контрасте с 
итальянскими футуристами, о чем говорил Арсений.
Да, космисты выступали за тотальную мобилизацию, но имели ввиду 
тотальную мобилизацию техники и науки на пользу людей,

English: 
this total mobilization discourse (even before it was there): they de-militarized it.
So I usually define Cosmism as total mobilization of techniques for the sake of rejuvenation of tradition.
And I think, here, all the key terms of modernity and 
reaction to modernity are intertwined.
But it's crucial to underline fundamental anti-militarism of Fedorov
and other cosmists in contrast to the Italian futurists, whom Arseny mentioned.
So, yes, they [cosmists] wanted total mobilization, but total mobilization of technics and science
for the sake of the people,

Russian: 
а не наоборот, не тотальную мобилизацию людей для победы в 
империалистической войне.
Когда мы говорим об идеализме и материализме, мы говорим о проекте будущего, не прошлого и не настоящего.
Это потому что настоящее также можно описать с позиций 
монизма.
А в отношении будущего - планы, проекты и способы их 
воплотить.
Способ воплотить его как дар - как Хайдеггер говорил, что кто-то обеспечивает нас будущим, и мы должны быть благодарны за этот дар.
Либо мы пытаемся создать будущее, сотворить его.
В чем состояла суть коммунизма, да и космизма тоже.

Latvian: 
Ne totālo cilvēku mobilizāciju imperiālistiska kara uzvaras 
vārdā.
Runājot par ideālismu un materiālismu, mēs runājam par 
projektu un domājam par nākotni ‒ nevis par pagātni vai 
tagadni.
Jo tagadni arī var aprakstīt no monisma pozīcijām.
Bet par nākotni: plānu, projektu un ceļiem, kā to realizēt.
Un to var realizēt kā dāvanu. Kā teica Heidegers: “Kāds mums
 uzdāvina nākotni, un mums jābūt pateicīgiem par šo dāvanu.”
Vai arī mēs mēģinām radīt nākotni, veidot nākotni.
Komunisms bija šāds mēģinājums ‒ un arī kosmisms.

English: 
not vice versa, not total mobilization of people for the sake of victory in the imperial war.
When we speak about the idealism and materialism,
we speak about a project — we speak about future, not about the past, not about the present
(because the present can be also described monistically).
But about the future: The plan, project, and the way to realize it.
So the way to realize it is either through gift
— like Heidegger said that somebody gives us the future and we should be thankful for this gift
— or we try to create the future, to make the future.
What Communism was in an attempt to do and cosmism too.

English: 
So I think we should, when we speak about these different elicited approaches,
we always speak, not about past and 
present, we speak about the future.
How the future should look like?
How we manage the future?
How we plan the future?
How we protect the future?
How we make the future?
This kind of projective thinking, this is exactly what
enables us to oppose cosmism to religious “Silver Age” strands,
both in thinking and in culture, such as to Solovyov, who was already mentioned.
Because Fedorov, as well as many others, tended to think in terms of causes and effects.

Latvian: 
Tāpēc man liekas, ka, runājot par šīm dažādajām, reaktīvajām pieejām, mēs
 vienmēr runājam ne jau par pagātni un tagadni, bet gan par 
nākotni.
Kā nākotnei vajadzētu izskatīties?
Kā mums vajadzētu pārvaldīt savu nākotni?
Kā plānot nākotni?
Kā aizstāvēt nākotni?
Kā veidot nākotni?
Šāda veida projektīva domāšana ir tieši tas,
kas mums ļauj pretstatīt kosmismu Sudraba laikmeta 
reliģiskajiem strāvojumiem domāšanā un kultūrā ‒ teiksim, 
jau pieminētajam Solovjovam.
Fjodorovs, tāpat kā daudzi citi, mēdza domāt cēloņu un seku 
sakarībās.

Russian: 
Так что когда мы обсуждаем эти различные реактивные подходы, мы всегда говорим не о прошлом и не о настоящем - мы
 говорим о будущем.
Каким должно быть будущее?
Как мы влияем на будущее?
Как мы планируем будущее?
Как нам защитить будущее?
Как мы создаем будущее?
Такой способ проективного  рассуждения с позиций заботы - именно то, что 
дает нам возможность противопоставить космизм религиозным 
мотивам Серебряного века,
как в мышлении, так и в культурах - как у Соловьева, о чем 
уже упоминалось.
Это потому что Федоров, как и многие другие, мыслил в 
аспекте причинно-следственных связей.

Latvian: 
Tātad, lai rīt kaut ko saņemtu, tev jāsāk strādāt jau 
šodien.
Viņa domāšanā ir, teiksim tā, visai primitīva modernās 
kauzalitātes loģika.
Vienīgais ‒ viņš mēģina uz šīs kauzālās loģikas pamata būvēt
 reliģisku ētiku. Un šai reliģiskajai ētikai būtu 
jālīdzsvaro instrumentālā racionalitāte.
Un šī kauzālā domāšana ir vēl viena lieta, kas ļauj mums 
pretstatīt Fjodorovu un citus Rietumu kristietībai

Russian: 
Так, чтобы получить чего-нибудь завтра, нужно начинать 
работать сегодня.
Я бы сказал, что в его системе мышления много от сырой 
логики современной причинности.
Но не нужно забывать - он пытается использовать ее, чтобы 
построить определенную религиозную этику на этой клаузальной
 логике;
и эта религиозная этика призвана уравновесить 
инструментальную причинность.
Мышление в рамках причинно-следственных отношений - еще одна позиция, которая противопоставляет, которая позволяет нам увидеть контраст между Федоровым

English: 
So in order to get something tomorrow, you have to start 
working today.
There is a very, let's say, crude logic of modern causality in his thinking.
The only thing is that he tries to turn it into — to build a certain religious ethics
upon this causal logic, and this religious ethics is supposed to balance the instrumental reason.
And this thinking in terms of causes and effects
is another thing which opposes, which enables us to contrast Fedorov
and others to Western Christianity
and Solovyov and their idea of a miracle,

Russian: 
и другими  представителями западного христианства, и Соловьевым с идеей чуда; потому что чудо - это то, что дано сейчас,
и сама идея, сама возможность чуда основана на некой 
абсолютной случайности бытия.
Но это не относится к Федорову и другим космистам.
Для них не существовала эта фундаментальная случайность 
бытия, которая гораздо больше чем человеческое усилие.
Точно так, я совершенно согласен.

English: 
because miracle is what is given at the moment and the very idea,
the very possibility of miracle is based on certain absolute contingency of being.
For Fedorov and other cosmists it wasn't so.
For them, there was no, this fundamental contingency in being, which is bigger than the human effort.
Yes, absolutely. I absolutely agree.

Latvian: 
un Solovjovam un viņu priekšstatam par brīnumu. Jo brīnums 
ir kaut kas tāds, kas tiek iedots šajā brīdī.
Un pašas brīnuma iespējamības idejas pamatā ir absolūta 
esamības nejaušība.
Fjodorovam un citiem kosmistiem tā nav.
Viņiem nav šādas fundamentālas esamības nejaušības, kas ir 
lielāka par cilvēka pūliņiem.
Jā, absolūti. Es pilnīgi piekrītu.

English: 
And I would say that today we believe that contingency is decisive.
We actually believe only in contingency.
And that is why we don't want to make future
— we want to avoid future.
We see the future as an unpleasant miracle, as an unpleasant contingency.
How we imagine future?
Environment catastrophe.
A new virus will come that kills us. Asteroids will come that kills us.
Maybe some extraterrestrial will come and kill us.
Maybe some other unpleasant event will kill us.
So our vision is apocalyptic.
It's like Solovyov also. The vision was apocalyptic.

Latvian: 
Un es teiktu, ka šodien mēs uzskatām, ka šī nejaušība ir 
izšķirošais.
Būtībā mēs ticam vienīgi nejaušībai.
Un tāpēc mēs nevēlamies veidot nākotni.
Mēs gribam izvairīties no nākotnes.
Mēs redzam nākotni kā nepatīkamu brīnumu, kā nepatīkamu 
nejaušību.
Kā mēs iztēlojamies nākotni?
Kā vides katastrofu.
Jauns vīruss atnāks un mūs nogalinās. Asteroīdi atnāks un 
mūs nogalinās.
Vai varbūt mūs nogalinās citplanētieši.
Varbūt mūs nogalinās kāds cits nepatīkams notikums.
Tātad mūsu priekšstats ir apokaliptisks.
Tāpat kā Solovjovam. Viņa priekšstati arī bija 
apokaliptiski.

Russian: 
А я бы сказал, что сегодня мы убеждены, что случай играет 
определяющую роль.
Мы на самом деле верим только в случай.
И поэтому не хотим создавать будущее.
Нам хочется избежать будущего.
Мы рассматриваем будущее как неприятный сюрприз, как 
неприятный случай.
Как мы представляем себе будущее?
Экологическая катастрофа.
Новый вирус придет и убьет нас. Астероиды упадут и убьют 
нас.
Может, жители внеземных цивилизаций прилетят и убьют нас.
Какое-нибудь трагическое событие убьет нас.
Таким образом - наше представление имеет апокалиптическй 
характер.
У Соловьева тоже. Его представление тоже было 
апокалиптическим.

Latvian: 
Tādi cilvēki kā viņš vēlas brīnumainā kārtā izvairīties no 
nākotnes.
Turpretī, krievu kosmisma pamatā ir dīvains optimisms.
Ļoti nerietumniecisks optimisms. Optimisms, kas nav īpaši 
morāls.
Bet es teiktu ‒ ontoloģisks optimisms.
Mūsu darbam ir atvēlēts garš laika sprīdis. Ne tikai astoņas
 stundas dienā, bet varbūt tūkstošiem un tūkstošiem gadu, 
lai uzceltu mūsu nemirstību. Tas ir dziļi nerietumnieciski.
Rietumu domāšana un īpaši Rietumu katoliskā domāšana ir daudz 
skeptiskāka attiecībā uz to, kas gaidāms nākotnē.

Russian: 
Такие люди как он на самом деле хотели каким-то чудесным 
образом избежать будущего.
В основе русского космизма, напротив, лежит странный оптимизм.
Оптимизм совершенно не такой как на Западе. Как бы оптимизм 
неморален.
А я бы сказал, онтологический оптимизм.
Как бы у нас много времени для работы, не только восемь 
часов в сутки; но тысячи и тысячи лет для того, чтобы 
выстроить свое бессмертие. Это уж точно не западный образец.
Западная идеология и особенно идеология Западного католицизма 
достаточно скептичны в отношении будущего.
Действительно, каким-то образом оптимизм всегда, по крайней мере на Западе, 
воспинимается как наивность;

English: 
What actually people wanted, like him, is to miraculously 
avoid the future.
Russian cosmism [in contrast] is based on a strange optimism, a very non-Western optimism.
a very non-Western optimism. Optimism is not that moral, or whatever.
But I would say ontological optimism
so that we have a long period of time for our work:
not only eight hours a day but maybe thousands of years to build our immortality.
It's very non-Western.
Western thinking and [especially]  Western Catholic thinking
is much more 
skeptical in a relationship to what comes in the future.
Yeah, somehow optimism always, at least in the West,
comes across as naivete:

Russian: 
как будто только глупые люди могут сохранять оптимизм - 
дескать, посмотрите на историю, сплошные несчастья и 
бедствия.
Мне кажется, что это как раз одна из причин, почему многие 
люди отвергают космизм не задумываясь.
Именно из-за оптимизма он кажется менее серьезным.
Оптимизм можно критиковать с разных позиций.
Первая - та, которую упомянул Антон - утверждает, что оптимизм наивен,
и чтобы быть серьезным, чтобы быть способным оценить серьезность происходящего надо быть, по крайней мере, скептически настроенным.
Существует и второй подход, котрый, может быть, не 
так популярен - что оптимизм является формой идеологии и 
продуктом прогресса.

English: 
only stupid people would be optimistic because — look at history, it's all tragedy and disaster.
So I think this is also one of the reasons why a lot of 
people just dismiss Cosmism off the bat.
It's precisely the optimism that makes it appear as less serious.
There are several lines of critique towards optimism.
First line is that what you Anton mentioned — that optimism is naïve
and in order to be serious
to provide a serious evaluation of 
what's going on we need to be at least skeptical.
At the same time there is the second line of criticism,
which is probably minor, but it's still there, that optimism
 is a form of ideology and the product of progress.
Optimism is a very bourgeois attitude,

Latvian: 
Optimisms, vismaz Rietumos, vienmēr tiek uztverts kā 
naivums. Tikai muļķi var būt optimisti, paskatieties uz 
vēsturi ‒ vienas vienīgas traģēdijas un katastrofas.
Domāju, ka tas ir viens no iemesliem, kāpēc daudzi cilvēki 
tik vienkārši uzreiz noraksta kosmismu.
Tieši optimisma dēļ tas liekas mazāk nopietns.
Optimisma kritikai ir vairākas līnijas.
Pirmā tātad ir tā, kuru Antons pieminēja - uzskatot, ka optimisms ir naivs. Lai nopietni 
novērtētu to, kas norisinās, nepieciešams būt vismaz 
skeptiski noskaņotiem.
Tajā pašā laikā ir arī otra kritikas līnija, varbūt mazāk 
nozīmīga, bet tik un tā ‒ ka optimisms ir ideoloģijas forma 
un progresa produkts.

Russian: 
Оптимизм - это очень буржуазная форма отношения; она 
появилась, когда буржуазия стала пытаться объяснить свой 
успех и оценить результат своего труда.
То есть сама идея прогресса, будучи глубоко буржуазной, 
довольно оптимистична - завтра люди будут жить лучше чем 
сегодня если, естественно, они будут много работать.
И в то же время, даже в рамках этого подхода, завтра 
наступает, кто-то живет лучше, а кто-то и хуже.
Если вернуться к космизму и отношению космистов - они 
демонстрируют совершенно особенный тип оптимизма,

Latvian: 
Optimisms ir ļoti buržuāziska attieksme, kas izveidojās, kad
 buržuāzija centās racionalizēt savus panākumus un novērtēt 
sava darba produktus.
Tāpēc pati progresa ideja, kas pati pat sevi ir buržuāziska,
 ir optimistiska ‒ rīt cilvēki dzīvos labāk nekā šodien, ja 
vien, protams, pietiekami daudz strādās.
Taču vienlaikus arī ar šādu pieeju, rītdiena tomēr pienāk, 
un daži dzīvo labāk, daži ‒ sliktāk.

English: 
which emerged when 
the bourgeois tried to reason their success
and tried to 
evaluate the products of their labor.
So the very idea of progress, which is bourgeois in itself,
is optimistic, that tomorrow people will live better than 
today if they work enough, of course.
But, at the same time,
even with this approach, tomorrow 
comes and some live better while some live worse.
If we go back to Cosmism and cosmists' attitudes,
let's say, they exhibit a very particular kind of optimism,

Latvian: 
Ja atgriežamies pie kosmisma un kosmistu uzskatiem, jāteic, 
ka viņi demonstrē visnotaļ īpašu optimisma paveidu ‒ gan 
neburžuāzisku, kaut arī saistītu ar progresa ideju,
gan kritisku. Ja jūs pašķirstāt Fjodorovu vai citus 
kosmistus, šīs lappuses ir pilnas ar kritiku
‒ Rietumu kristietības, Kanta, Nīčes, Rietumu civilizācijas 
un krievu kultūras kritiku.
Tās ir pilnas ar kritiku.
Ja mēs runājam par optimismu un pesimismu, tad nejaušības un
 nestabilitātes, savas esamības ontoloģiskās 
nestabilitātes ideja nāk līdz ar Dieva nāvi, protams.
Tāpēc, ka Dievs bija ontoloģiska cilvēka pretošanās, 
cilvēka vēstures garantija.

English: 
both non-bourgeois, even though related to the idea of progress;
and critical, because if you open Fedorov’s or other cosmists,
those pages are full of critique towards Western Christianity,
towards Kant, towards Nietzsche, towards Western civilization or Russian culture.
They are full of critique.
Well, actually, if we speak about optimism and pessimism,
the idea of contingency and instability,
ontological instability of one’s existence, comes with the death of God, of course
because God was an ontological guarantee of human resistance, of human history.

Russian: 
одновременно не-буржуазный, хотя и относящийся к идее 
прогресса,
и критический; если открыть Федорова или других космистов, 
их страницы полны критики по отношению к западному 
христианству,
к Канту, Нитцше, к западной цивилизации или русской 
культуре.
Они испещрены критикой.
На самом деле, если мы говорим об оптимизме и пессимизме, 
идея случайности и нестабильности, онтологической 
нестабильности существования, восходит к смерти Бога.
Ведь именно Бог являлся онтологической гарантией 
человеческого сопротивления, человеческой истории.

Latvian: 
Ja Dieva nav, tad mūsu eksistencei un mūsu nākotnei nav 
nekādas garantijas, nav anti-loģiskas garantijas.
Man liekas, interesantu atbildi uz to deva Maļevičs.
Un tad, mazliet citā formā, Deridā.
Proti, Maļevičs saka, ka, tā kā Dievs ir miris, mums 
pazīstamās pasaules iznīcināšana ir neiespējama
‒ ja mēs ticam, ka ir Dievs un Dievs radīja pasauli no nekā,
 Viņš spēj pasauli iznīcināt un likt tai atgriezties 
neesamībā.
Taču, ja Dievs neeksistē un mēs esam materiālisti, un, ja mēs esam materiālisti, mēs būtībā ticam, ka matēriju nav iespējams iznīcināt.
Tikai Dievs var iznīcināt matēriju.

Russian: 
Ведь если Бога нет, тогда наше существование и наше будущее 
не подкреплено гарантией, не подкреплено анти-логической 
гарантией.
Я думаю, своеобразный ответ на это дал Малевич.
А еще, на самом деле, в другой форме - Деррида.
Так, Малевич говорит: "Раз Бог мертв, исчезновение мира - 
такого, каким мы его знаем, невозможно;
ведь если мы верим, что он существует, если Бог создал мир 
из ничего и может разрушить мир, то он станет ничем".
А если Бога нет, то мы являемся материалистами, и если мы - материалисты, то мы верим, в сущности, что материю нельзя 
разрушить, и только Бог может разрушить материю.

English: 
So if there is no God, then our existence and our future has no guarantee,
no ontological guarantee.
And I think the interesting answer to that was given by Malevich.
And then, actually, in a different form by Derrida.
Malevich says, namely, that, because God is death,
the disappearance of the world as we know it is impossible.
Because if we believe that what is there,
that God created the world out of nothingness
and has an ability to destroy the world and come back to the nothingness.
But if God doesn't exist
and we are materialists, and if we are materialists
we believe, in effect, that matter 
cannot be destroyed, that only God can destroy matter.

Latvian: 
Taču, ja Dievs neeksistē, matērija ir neiznīcināma.
Un tāpēc, ka matērija ir neiznīcināma, arī pasaule ir 
neiznīcināma.
To var sabojāt, taču to nevar iznīcināt.
Ironiskā kārtā Deridā gandrīz tiem pašiem vārdiem izteicās 
par kodolkaru.
Viņš sacīja: “Es neticu kodolkara iznīcinošajam spēkam, jo 
tas būs reāli iznīcinošs tikai tad, ja visa kārtība un 
sistēmas tiešām darbosies.
Taču es esmu drošs, ka kārtība un sistēmas nedarbosies. Un 
beigu beigās pasaule tiks sabojāta, taču ne iznīcināta.”

Russian: 
И если Бога нет, материя неразрушима.
А раз материя неразрушима, то и работа неразрушима.
Ее можно разрушить, но уничтожить нельзя.
Странно, что Деррида почти этими словами говорил о ядерной 
войне.
Он говорил: "Я не верю в разрушительную силу ядерной войны -
 настоящее разрушение наступает, когда все порядки и системы действительно работают".
Но я уверен, что порядки и системы не будут работать. И в 
конце мир будет поврежден, но не уничтожен.

English: 
But if God doesn't exist, matter is indestructible.
And because matter is indestructible, also the work is 
indestructible.
It can be damaged but it cannot be destroyed.
In an ironic way Derrida spoke, in almost the same terms, about nuclear war.
He said, I don't believe in the destructive power of nuclear war
because it will be really destructive if all the orders and system will really work.
But I am sure that the order and system will not work.
At the end, the world will be damaged but not destroyed.
